Байроничная Дщерь

Байроничная Дщерь

                                                                   Ане Ивановой.

Светлане Бразговской.

Автор выражает искреннюю благодарность всем тем пиратам с флибусты, которые в спецтопике Тут(ан)Хамона помогали друг другу вспоминать: где память-то там в мозгу?

А так же ─ персонально сэру Волку с СИ (aka Servolf ) и Лунному Жнецу с флибы, чьи меткие и разумные критические замечания автырь игнорировал не полностью :) Из-за чего этот простой. но уродливо  длинный рассказ разросся до размеров короткой повести :)

1. 2077 год.

2077 год.

      Старый человек в полумраке исследовал процесс умирания. Чувствовать себя в качестве подопытного было непривычно. Сам на живых людях – было дело, опыты ставил. Но считал их именно делом, не «грехом» или преступлением: всё законно, более того ─ чаще и  «по согласию».

      Так же ─ и свой собственный случай. Просто ─ дело.

      Умирать можно по-разному.

      Не было ни смирения, ни жажды последней победы в Гаеме Ценатовиче Цильниеве. Он умирал триумфатором, не видевшим смысла ещё как-то предсмертно самовыразиться в очередной победе или завыть в тоске.

     «Жалок ли я сейчас? ─ мелькнула мысль в отупевшем и сбоившем от чуждых телу препаратов анализаторе мозга. – «Единственный свидетель правды не скажет, если и захочет ответить».

     Думая, что улыбается, высоко приподнял верхнюю губу над зубными протезами. Нижняя осталась неподвижной. Этого он не заметил. Как не ощутил вытекший струйки слюны, ─  рот, казалось, был наждачно сух, откуда взяться влаге?

     С юности не знал смирения гордый дух. Хотя большую часть жизни его знали как покорного, тихого и застенчивого человека. Неконфликтную работящую  лошадку. При том слабосильную. Оно было и верно, но только пока дело не касалось его идей, его настоящей, затянувшейся более чем на полвека, работы. Тут была закрытая от всех зона мятежа, заносчивого  эгоцентризма. Так было всегда: и в студенчестве, и много позже, когда он числился, официально, смиренным престарелым младшим сотрудником (пусть и с двумя учеными степенями) какого-то липового фонда изучения общественного подсознания. Таким же внешне бесконфликтным ─ в любых других областях, ─ оставался он и позднее, когда, став профессором Махрово-Временной Академии, прославился и в политике и в истинно научной среде.

     Сейчас же полного доктора психо-временных, исторических, философских и физических наук, многих славных мест почетного профессора и академика, многочисленного лауреата премий по богословию, физике бесконечности суперсимметрий в окружающем нас лобачевском пространстве ментального бытия (новой области науки, позволившей обосновать в четких формулах возможность неизбежного и управляемого попадания духа человека в другие тела и даже миры после смерти), собственная смерть лишь интриговала. Пусть и общий массив неприятных ощущений был слишком велик.

     А ведь Гайме Ценатович Цильниев (имя, выбранное при переходе в новую веру, старого, данного при рождении, он и сам не вспоминал) был уже не только знаменитым профессором, основателем изучения новых для человечества систем познания, но и Епископом новой Веры, которая смела, наконец, к началу третьей четверти XXI века христианские заблуждения. Во всяком случае – в России, РФ, или, как её называли в этом обновленном мире – РПФ.*

     …Все свои блистательные триумфы академик, доктор наук и епископ Махрово-Времённой церкви уже успел успел получить, порой и вопреки воле тех, кто эти триумфы обычно раздает: власть имущих и самой жизни. – Когда, после долгих лет прозябания в забвении, на шестом десятке лет доказал физически и математически реальность попадания духа, точней, мозгового импульса, в заранее выбранное тело. Когда вместе со сгинувшими ныне коллегами нашел участок гиппокампа, ответственный за связь с… ─ Цильниев предпочитал называть это информационное поле «сферой Вернадского-Шардена», но многие его восточные последователи именовали её «Акаши», а западные – «Логос». А с помощью суперсимметрии, нашёл и локализовал эти, связанные с памятью индивидуальных людей, участки ноосферы.

     Когда установил, ─ частично экспериментально, частично  исторически и теологически обосновав, ─ что все великие, успешные люди прошлого – от Будды и шутника Сунь-Дзы и до Сталина, от Соломона до Моники Левински и Путина, ─  были интуитивными верующими в Махрово-Времённость. Даже теоретически высчитал, кто именно из последующих столетий мог попасть разумом в их тела, в их миры. Смиренные христиане же, идолопоклонники и верные мусульмане попадали в тела таких предков, что как-то изменить ход истории просто не могли, или даже не успевали, погибая от эпидемий или нашествий во младенчестве. Хотя, ─ точно установить не удалось, ─ часть из них, возможно, и оказывалась в фэнтезийных посмертных мирах их культов.

     Раньше-то порой бывало чуть обидно оттого, что слава и , главное понимание его мыслей,  пришли не по факту совершенного ранее открытия, а после шумихи от жесткой проверки спецслужбами (вот тогда-то и пошли основные эксперименты на людях, ─ впрочем, проф не считал себя соучастником преступления, у него самого болевых ощущений тогда хватало, таких, что  ─  что там эти неудобства умирания сейчас!). И после частично инспирированного дозволением свыше признания его трудов  научной и широкой общественностью». Сейчас обижаться было не на что.

      У Епископа официальной церкви державы и лауреата всех возможных наград (не считая западных политизированных, типа Динамитки, которые по-прежнему раздавали закостеневшие в невежестве люди Запада) просто не было поля для новых триумфов.

      Но и сил на какую-либо победу не было.

      Смерть от старости порой легка ─ у праведников, ─ но утомительна даже для них. «Пожалуй, если что стоящего и было у христианских еретиков, так это представление о смерти, как о самой важной в жизни работе» ─ отметил Гайме Ценатович.

      Точнее, подумал он не совсем так чеканно и афористично: болей не было, но не дающие страданиям тела в полной мере быть оцененными соответствующими отделами мозга, спазмолитики и анестетики из спрутьих щупалец капельницы, затрудняли ясность мышления. То ли и сами нейроны постарели, то ли сигналы теперь проходили медленнее.

       За будущее старый мудрец был почти спокоен: в углу спальни, превращенной в домашнюю палату, стояли огромный, обтянутый кожей скутум с бронзовой оковкой и умбоном, бронзовый гладиус и свинцовые «мариевские» дротики-пилумы с жалами, крепившимся к рукояткам на ослабленных гвоздях. С ними он и упражнялся лет пятнадцать, пока тело не предало, а слабость не довела до того, что он уже не мог водняться с постели. К тому же, его вскоре ждало обучение в новом доме и в лагере под Брундизием, – которое, на наработанную память, обязано было дать отличные результаты!

+ + +

      Дарина в голос тогда обвинила отца и его правительство в жестокости. Вспомнила с трудом философию, поправилась: «в излишней жестокости». Ей сошло с рук. Тогда и состоялся и второй серьезный разговор с папой (вот как, по пальцам одной руки пересчитать их беседы можно!). Но он просто сказал:

        ─ Я этого решения не принимал.

          Пошутил даже:

        ─ Я ведь далек от мира современного искусства, у вас, это, кажется, называется «хэппиннг» или «перформанс», творческий акт, не зависящий от воли объекта искусства и   субъекта – самого художника?

          Потом добавил серьезно:

      ─ Дарина, христианство как господствующая религия – это же логический нонсенс! Оно создавалось как религия гонимых и мучеников! Вот мы и содействуем. И рядовых верующих не трогаем. И смотри, какие они красивые теперь все, просветленные ─ на улице узнать можно, истинными христианами у нас стали!

         Она не нашлась с ответом, только решила подколоть:

        ─ А ведь, если я правильно понимаю догмат новой этой вашей веры…

        ─ Не веры, а Церкви, ─ подмигнул высокий старик с уродующим его лысину с редкими клочками волос шрамом, спускающимся через ухо на щеку. От услуг пластических кудесников отказался, сохраняя как память о «годах гонения». Отказывался и от стилистов и элитных парикмахеров ─ это насчет забавных клочков волос вместо аккуратного венчика на голове.

       ─ «Я ведь далека от мира современной теургии», ─ передразнила она его, ─ так вот, если я правильно понимаю постулаты, то и в современного человека может поспасть сильный дух из далекого прошлого? Скажи-ка мне, кто там, в подвалах гэбья, вселился в тебя, отец, ─ Нерон? Но нет, ты никак не артист. Меньше всего ты у меня ─ артист! Кто же тогда? Дигундай или сразу Цинь Шихуанди?

         Он даже завис на пару наносекунд: дочка историей никогда не интересовалась. Допустим, Нерона знает даже тот, кто не знает про «дваждыдвачетыре». Сообразил: готовила реплику заранее. Сам с трудом вспомнил, что вообще такое: Цинь Шихуанди и Дигнудай. В какой древний Китай забралась, однако, чтоб поддеть! Загадал, оценив колкость идеи (умница она, но игрок!), захохотал нелепо скаламбурив:

      ─ Ну, никто мне не может пришить желания пришить главу государства! Так что не Дигундай!  ─ дело происходило в комнате отдыха нового здания правительства, многие мимоходцы вздрогнули, лицами переменились. Только не Дарина с Цильниевым. А тот продолжал хохотать:

       ─ А чем открытие целенаправленных перерождений не бессмертие, которое тот, второй, Золотой Хуянди, который, искал? Дигундай ─ точно мимо, а вот Цинь Ши-Хуанди, дай подумать. А скажи, всё же в приличных ВУЗах обучалась, математиком-то и физиком тот Чьих-то-там-хуанди знатным был?

       ─ С его безумием, в современной обстановке, мог и заставить себя выучиться, ─ буркнула она,  «сливаясь» из пикировки, начавшейся на таких трагичных нотах.

       Так и поговорили.  Второй или третий разговор в жизни. И первый и поселений раз она видела отца хохочущим от всей души. Хотя этот смех она ему с удовольствием тогда сбила, мстя ха собственный «слив»:

       ─ А скажи, раз Епископ этой церкви новой, махровой! ─ Не получается ли так, что вы одного гениального создателя нашей системы ─ Земли с людьми и прочим причтом, ─  в своей вере  подменили сотнями операционищиков? Разумами из этой самой «ноосферы Вернадского-Кузнецова»?

       Отец задумался. Уж точно впервые в жизни, посмотрел на неё с уважением.

      ─ Если бы ты была готова развить эту мысль. А так ─ аналогия верная. Но поверхностная, «для простецов», как говорили в глубокой древности. Скорей уж, ─ он поморщился каким-то воспоминаниям, машинально почесал подушечкой пальца шрам над ухом:

      ─  Гм… А правда, отчего бы тебе не заняться этой тематикой? Только, скорей уж, не сотни-тысячи самих наладчиков программ вместо одного разработчика, а миллиарды , как они у вас называются, «акторов», создающих параллельные связи. Это если я правильно понял твой термин «операционщики», ─ отец смущенно улыбнулся. И не удивляйся что слово «акторы» знаю. Это мне, ─ опять странная ухмылка: вызов пополам со стыдом даже, ─ это мне один очень житейски мудрый человек сильно вдалбливал когда-то. Хорошо разбирался в психологии, физиологии и вот, мне на счастье, комп-тематике. Это у нас мама была бы компьютерным гениям. Если бы не нырнула в свой, как они там выражаются, «нейробио-программинг».

       Да  это что за день такой!? Что за разговор! Отец помянул эмигрантку-мать! При том, что «занавес» между прогрессивной и патриотической страной и остальным миром «лженаук и «ложных тенденций» опять становился всё «железнее». Почему, кстати. Она и порылась перед тем. Как задать вопрос в биографиях китайских древних тиранов: слишком уж аналогия красивая и неприятная, думала. А он расхохотался! Охренеть и в салат теперь! – Через тёрку!

+ + +

++

         Отец, сколько помнила, с детства ненавидел сюсюкать с маленькой дочкой, часто ─ не замечал (вероятно, жалел, что нет наследника, порой предполагала она). После того, как его «признали» ─ они и не общались почти. Чуть не засмеялась в голос: по одной и той же причине! ─ Отцу была непонятна и неприятна такая дочь, ей ─ вот этот новый, вовсе не застенчивый, хоть и всё такой же высокий, старик.

         В детстве никогда не играл с ней, занятый такой весь! Молодой гений! Весь в якобы ну совсем  непонятных - н это допустим много она понимала!  -  и "неинтересных"  любознательной девочке материях!

         Позднее - ей самой не о чем было говорить со "сдавшимся", как ей казалось, под давлением социума талантом. Такой он был замкнутый, законопослушный сотрудник какого-то позорного фонда - фи... "Общественное Подсознание" видете ли - фикция какая-то грантовая! А, когда грянуло -- состоялось два (всего-то!) разговора. И то -  пропитанных иронией с его стороны.

         Зато сейчас они с ним реально играли ─  вот в таких случаях! ─ друг с другом и со смертью, что вносило коррективы в теорию Дарины. Поздновато. Но интересно.

         Когда Дарина вновь включала капельницу в обычный режим, он, ценой полутора часов доводивших его до потери сознания болей, получал некоторое время, когда мышление хоть и не восстанавливалось, но работало с ясностью, напоминавшей былого научного гения.

      ─   Если. Ты. Действительно у мен смелая ─ не боишься, что.. Потом. Обвинят… ─ давай!

      ─ Папа.. – протянула дочка старушечьим своим контральто, ─ если у меня и есть что от тебя, так это околонаучный авантюризм.. И азарт за гранью теоретически допустимого. Я же игрок, забыл?

        Ему стоило большого труда показать губой улыбку: мышц лица уже совсем не чувствовал. «Раба азарта» ─ хотел было сказать, ─ «это еще не игрок». Не смог. Оно и к лучшему. Получилось, что он впервые за более чем полсотни лет улыбнулся дочке без иронии. Хотя слово «околонаучному» чем-то царапнуло.

          После неясного колебания размытой тени, послышался щелчок тумблера, отключившего капельницу.

          Гайме не смог возмутиться её  «околонаучному» и опровергнуть или поддеть в ответ. ─ Мозг работал все ленивее и неохотнее. Где-то часа два-три умирающий оставался в том же оглушенном дозами состоянии. Перед тем как спазмы боли накрыли его полностью, Цильниеву внезапно подумалась смешная ерунда: не только это у них общее: лицом Дарина пошла не в красавицу-мать, взяв от неё только темные гордые глаза и особенную манеру держать голову. Уши-лопухи, нос картошкой, высокий мощный лоб, широкие низкие скулы и белесые брови достались ей.. Да, всё же, от него, скорее всего, и достались, сейчас можно успокоиться и на этом, ─ а не от неведомого друга семьи. Тем более, что и ростом  уж явно в него. И так же не желает «расти вниз»! А, может? Ведь и умом не пошла ни в него, ни в мать – «светская львица». Надо же! Лбица светская! В то время как мать на чужом западе, защищает диссертацию за диссертацией по нейробиотике и программированию мозга.  А эта – опасные приключения, скандалы, лженаука «как обмануть играющий тебя мир», пошлые песенки, ни в отца, ни в мать.

+ + +

                                     *                    *                           *

         Труды добившейся грандиозных, по западным меркам, успехов Ксаны, Гайме, конечно, отвергал ─ где это видано, чтоб счастье зависело от кинезинов и рецепторов, вырабатывающих всякие там «дофамины» и «эндорфины»! Мера счастья ─  в мере наполненности жизни интересами! Эту тему разрабатывали ещё  две из самых выдающихся Пост-Петербургских молодых учёных в начале второй четверти XXI века  -  Валерия А. Панькова и фотописатель Людмила Букреева. Как ни забавно, молодые ученые дамы развивали эти верные теории в инстаграм. Что не принесло тогда их идеям -- опять этот проклятый официоз, -- немедленного научного признания. Но счастье - не только в широте или силе интересов. Оно ещё и в степени их реализации, в способности упрямо -- или с легкостью -  реализовывать их постоянно. Но то уже вопрос спорный. В любом случае, счастье ─ не продукт, изготовляемый внутри организма. Не стоит путать причины и следствия!

           Но, отвергая труды Ксаны в целом, ─  и даже не вспоминая при прочтении монографий её лица, Гайме Ценатович отдавал должное фантастическому трудолюбию бывшей, ─  ха, недолго и бывшей! ─ жены, её умению концентрироваться на четко определенной проблеме. Успехи её ─ пусть и в «интеллектуальной лженауке усложнения простого» ─ признавал. Лет пятнадцать назад даже неприятно что-то царапнуло солнечное сплетение: Ксане дали ту самую «Динамитку», которая никак не светила ему! Причём, за труд с совершенно безумным названием: «Прогнозирование счастья математическими методами: как запрограммировать кинезины ATP и одномембранные органоиды в тубулиновой …» ─ Дальше Цильниев просто не стал вникать. Тем не менее, западные  гм.. ученые, ─ они все дружно сочли достойным одной из старейших премий именно её труд, не его, перевернувшие мир, работы!

          В целом. Если говорить с чайниками проще, то Ксана развивала идеи Пирса начала столетия в молекулярном роботостроении. Только она учитывала, что каждая элементарная единица такого массива имеет два порта вывода информации и один порт ввода, и эти порты могут обмениваться информацией между собой. А если ввести в них заданный программистами параметры извне..

          «В общем, счастье, по Ксанкиным, идеям ─ неотвратимо! ─ издевался Цильниев. ─ И приближается к нам с белковой скорость, хм, не такой уж и маленькой ─ сто шагов в секунду. Только это «огромные шаги» кинезина. Причем, запрограммированного кем-то чужим твоим представлениям о счастье!»

          Разумеется, её  труды в РПФ официально не рекомендовались к изучению, ─ хотя против этого как раз сам Цильниев на совете Лидеров возражал яростно.

         Может, Ксана  впрямь заслуживала нобелевской динамитки. Но от сочетания идей «программирование счастья» Цильниева бросало в дрожь. Зачем людям запрограммированное роботами кинезинов счастье? для чего это и каким оно будет ─ такое?  Счастье – тогда и счастье, когда добиваешься сам.

        Увы, но за Дариной вообще никаких научных прорывов, ─ а Гайме считал, что и умных мыслей тоже, ─ не значилось вовсе. Несмотря на то, что он-то рублем и духовной силой, сам ещё в неприятной бедности варясь, заставил дочку получить неплохое образование, пусть и в Москве. Нет, никак не использовала, хоть и кричала как-то из телевизора, что все современные «теории игр надо засунуть»  ─ в выражениях не стеснялась. Такая напористость ─ точно не от него. И вряд ли от Ксанки. Но в тупого тайного (хотя и приметы и поводы были!) отца, любовника Ксаны, перекинувшего пиратски ген слабоумия этой вот скандалистке, верить не хотелось, он выбрасывал из головы подобные мысли.