Беги, если знаешь

Пролог

«Сердце — это бэкдор, оставленный в прошивке человека эволюцией. Рано или поздно им воспользуется кто-то умелый.»

Филипп

Действия происходят за полтора года до основных событий

Мы стояли возле штаб-квартиры, под низким, свинцовым небом, которое словно придавливало землю. Дождь — не просто мерзкий, а какой-то назойливый, живой — пробирался под одежду, цеплялся за кожу ледяными пальцами, норовил затечь за воротник, несмотря на все мои попытки поднять его повыше и втянуть голову в плечи. Капли стекали по вискам, смешиваясь с влажным холодом, просачивающимся под куртку.

Ксандер сжимал мою руку в своей — крепко, по-мужски, с той силой, которая говорила о многом без лишних слов. Его пальцы, грубые от старых шрамов и привычки к оружию, смыкались вокруг моих, будто пытаясь удержать не только меня, но и что-то большее — что-то, что ускользало с каждым нашим шагом. В его глазах, обычно таких жестких и непробиваемых, сейчас читалось что-то вроде благодарности, смешанной с той глубокой, копившейся годами усталостью, которая делает взгляд старше, чем лицо.

— Ты уверен, что не передумаешь? — спросил он, кивнув в сторону Инги.

Та копошилась у «Audi», которую Ксандер одолжил нам до границы — машина была черной, мокрой и злой. Девушка что-то поправляла в багажнике, ее движения были резкими, нервными, будто она боялась, что если остановится, то передумает. Розовые пряди, выбивающиеся из-под капюшона, казались единственным ярким пятном в этом сером, размытом дождем пейзаже — как последний мазок краски на потрепанном холсте.

— Да, — я хмыкнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. — Кто-то же должен доставить эту бестию домой в целости и сохранности.

Ксандер усмехнулся — коротко, беззвучно, уголок рта дернулся вверх, но тут же снова стал серьезным, словно даже улыбка была непозволительной роскошью.

— Давид не остановится.

Голос у него был низкий, почти без интонации, но в нем слышалась та же тяжесть, что и в моих собственных мыслях.

— Я знаю.

Я сжал его плечо, ощущая под пальцами плотную ткань куртки и твердые мышцы под ней. Он не дрогнул, не отстранился — мы оба понимали, что это не просто жест, а что-то вроде клятвы, последней перед разлукой.

— Но теперь у нас есть преимущество: он в бегах. Мы сможем его отследить. Как только вернусь в Питер — начну копать.

Ксандер кивнул, резко, будто отсекая ненужные эмоции, а потом внезапно потянул меня в объятия. Мы редко позволяли себе такое — слишком много крови, слишком много потерь, слишком много лет за плечами, чтобы обниматься, как мальчишки. Но сейчас это было нужно. Я похлопал его по спине. Черт, после всего этого даже мне стало как-то не по себе.

— Береги Аврору, — буркнул я, отстраняясь.

— Береги себя, старик.

Я проверил ствол, привычным движением снимая предохранитель, прежде чем убрать его в кобуру под куртку. Металл был холодным, почти ледяным — как и все в этом месте в это проклятое время.

Инга швырнула свой рюкзак на заднее сиденье и устроилась рядом, ежась от холода. Ее худенькая фигура казалась еще меньше в этом огромном кожаном кресле, а пальцы, сжимавшие края худи, были белыми от напряжения.

— Ты вообще умеешь ездить по правилам? — спросила она, закутываясь в свою слишком легкую для этой погоды кофту. Голос дрожал — не от страха, нет, скорее от злости, от нежелания показывать слабость.

Я повернул ключ зажигания, и двигатель рыкнул, как разбуженный зверь.

— Если бы я всегда ездил по правилам, тебя бы сейчас здесь не было.

Ксандер стоял на ступенях особняка, руки в карманах, лицо — напряженное. Он не махал нам вслед, не кричал напутствий — просто смотрел, будто запоминая каждую деталь. Аврора обняла его за талию, прижимаясь так плотно, словно боялась, что их снова разлучат. Ее бледное лицо сливалось с туманом, и только темные глаза, широко раскрытые, смотрели на нас до последнего.

Я опустил стекло.

— Не дай ему себя убить, — бросил я.

Ксандер кивнул.

— Не задерживайся.

— Не собирался.

Двигатель рыкнул снова, и я тронул с места. Шины чуть пробуксовывали на мокрой траве, оставляя за собой черные полосы. В зеркале заднего вида Ксандер и Аврора становились все меньше, пока не исчезли за поворотом, растворившись в серой пелене дождя.

— Ты правда думаешь, что сможешь найти Давида? — Инга ковыряла ногтем стык на панели, будто пыталась отвлечься от того, что творилось у нее внутри.

Я переключил передачу и притопил газ. Дорога впереди была пустынной, мокрой и бесконечной.

— Я находил людей и с меньшими возможностями.

— А если он найдет нас первым?

Я не ответил сразу. Ветер бил в лобовое стекло, дождь стучал по крыше, а где-то там, в этой серой мгле, могла уже ждать засада.

Но я лишь сильнее сжал руль и ускорился.

— Тогда ему не поздоровится.

***

Мы гнали до глубокой ночи, пока фары не начали резать глаза, превращаясь в слепые, размытые кинжалы света, пронзающие тьму. Дождь, сначала редкий и нудный, к полуночи сгустился в сплошную белую пелену, хлеставшую по лобовому стеклу с таким остервенением, будто хотел стереть дорогу, стереть нас, стереть все. Я щурился, напрягая зрение, но мир за стеклом был уже не миром — лишь мелькание теней, дрожание отражений и этот бесконечный, назойливый стук капель, словно кто-то терпеливо выстукивал морзянку: беги, беги, беги.

Инга ерзала на сиденье, как кошка на раскаленной крыше. То закидывала ноги на торпедо, оголяя бледные икры в рваных колготках, то снова съеживалась, подтягивая колени к подбородку, будто пыталась стать меньше, незаметнее, раствориться. Ее пальцы барабанили по подлокотнику — нервный, сбивчивый ритм.

— А если у этого мотеля окажутся кривые ключи от номеров? — спросила она, не отрывая взгляда от темноты за окном. Голос ее был легким, почти игривым, но я знал эту игру — за ней пряталось напряжение, готовая сорваться в истерику пружина.

Глава 1.

Инга

Университетский актовый зал. Высоченные потолки, украшенные лепниной в стиле барокко, будто застывшие облака. Позолоченные люстры, когда-то освещавшие балы, где кружились в вальсе дамы в кринолинах и кавалеры с тросточками, теперь коптят над головами студентов, мечтающих о будущем. О будущем, которого у половины из них не будет.

Я стою у колонны, облокотившись на холодный мрамор, и затягиваюсь тонкой сигаретой с ментолом. Дым стелется сизым призраком, растворяясь в слабом свете, пробивающемся сквозь высокие стрельчатые окна. Ветерок, прокрадывающийся сквозь щель в раме, играет моими темными волосами, вырывая на свободу розовые пряди. Они цепляются за блеск на губах, будто нарочно — я откидываю их пальцами, но через мгновение они снова падают, прикрывая лицо. Пусть. Здесь слишком много камер, а мне не нужны лишние снимки в базах.

В центре зала — Аврора. Она сияет. Белое платье, струящееся, как молочный водопад, с кружевными рукавами и вышитыми жемчугом краями — неужели уже репетиция свадьбы? Ее темные локоны уложены в идеальную волну, будто отлиты из шоколада, а улыбка… Улыбка, от которой даже у меня теплеет внутри. Она принимает диплом, грациозно склоняет голову перед ректором — стариком с лицом, напоминающим высохшую грушу, — и зал взрывается аплодисментами.

Год назад на этом же месте стояла я, вот только никого рядом не было. Я получила диплом без фанфар, сжала его в потных ладонях и ушла через черный ход, потому что в тот же день у меня был внеплановый выход на след. Девочка. Четырнадцать лет. Пропала по дороге из школы. Продали в «каталоге» за семь биткоинов.

Я нашла ее.

Только слишком поздно.

Аврора ловит мой взгляд и машет рукой — иди сюда! — с той самой беззаботной улыбкой, которая делает ее Авророй.

Я гашу сигарету каблуком (черные лакированные «шпильки», единственные туфли, в которых могу бежать, если что), поддеваю улыбку — легкую, почти естественную — и иду навстречу подруге.

— Инга, ты где пропадала? — обнимает меня Аврора, от нее пахнет вишневым бальзамом для губ и Dom Pérignon. Тонкие пальцы чуть холодные — от волнения, от шампанского, от новой жизни.

— Работа, — пожимаю плечами, делая голос чуть скучнее, чем он есть на самом деле. — Стеллар Траст — там вечно отчеты горят.

Она закатывает глаза, и в этом движении — вся суть: «Ну когда ты уже найдешь нормального мужчину и успокоишься?»

Если бы ты знала, Авви…

Мой «нормальный мужчина» — это ноутбук с тремя экранами, зашифрованные чаты в Tor, слежка за теми, кто барыжит живым товаром и взломанные сервера наркокартелей. Мой «роман» — это погоня за тенями, которые даже не подозревают, что я уже в их почте, в их камерах, в их головах.

Но я просто улыбаюсь:

— После твоей свадьбы. Обещаю.

Ксандер стоит рядом, в идеально сидящем темно-сером костюме, который подчеркивает его широкие плечи и узкую талию. Его пальцы обвивают бокал с вином — длинные, утонченные, с едва заметными шрамами. Оружейные царапины. Аврора даже не догадывается, что я могла бы посадить ее жениха. Если бы захотела.

Но Ксандер… Ксандер другой. Он не торгует людьми. Не калечит детей. Он просто продает оружие — а уж в чьи руки оно попадет, не его вина. Так он говорит. Так она верит. Он смотрит на меня с легкой усмешкой, уголок его рта подрагивает, будто он знает все. Он догадывается, чем я занимаюсь на самом деле. Но молчит.

Потому что я — единственная, кто не смотрит на него с осуждением. И единственная, кто может его уничтожить. Но не сегодня. Сегодня — ее день. Сегодня я просто подруга. Просто Инга.

Просто тень с розовыми прядями в волосах.

Черный кабриолет Ксандера рассекает ночь, как заточенный клинок — обтекаемый, зловеще блестящий под мерцанием уличных фонарей, с низким, рокочущим рыком двигателя, от которого содрогается асфальт. Каждый оборот колес словно выбивает ритм какого-то древнего, дикого танца. Аврора смеется, запрокинув голову, и ее мягкие волосы, пахнущие дорогим шампунем и капризным ветром ночи, хлещут меня по щеке, оставляя на коже едва уловимый след — как призрачное прикосновение.

Я откидываюсь на мягком кожаном сиденье карамельного цвета, позволяя себе на секунду закрыть глаза. Сегодня можно. Сегодня я не киберкриминалист, не охотник за цифровыми тенями, не та, кто копается в грязных секретах корпораций. Сегодня я просто Инга — подруга, гостья на празднике, девушка, которая хочет напиться и забыть. Хотя бы на одну ночь.

Особняк Ксандера вырастает из темноты — монументальный, холодный, с высокими панорамными окнами, подсвеченными снизу так, чтобы тени казались длиннее, а бетонные стены — неприступнее. Он словно парит над местностью, наблюдая, оценивая, напоминая каждому, кто осмелится подойти ближе: ты здесь чужой.

Внутри уже гремит музыка — низкий, пульсирующий бит, смешанный с приглушенным смехом, звоном хрустальных бокалов, шепотом дорогих шелков.

Аврора врывается в холл первой, сбрасывая туфли на шпильках на полированный мрамор пола, и ее босые ноги оставляют едва заметные следы на холодной поверхности.

— Мы опоздали на собственный праздник! — кричит она, раскидывая руки, и ее голос звенит, как стекло.

Ксандер появляется из полумрака арочного прохода, ловит ее за талию и притягивает к себе. Он целует ее в макушку, и в его ледяных глазах — столько нежности, что мне становится неловко наблюдать.

— Ты прекрасна, — шепчет мужчина, и его губы едва касаются ее кожи.

Он действительно любит ее. И она счастлива. А значит, и я должна быть счастлива.

Гостей немного, но каждый — как тщательно отобранный экспонат для витрины элитного аукциона. Девушки в платьях от кутюр, мужчины в идеально сшитых костюмах, с часами на запястьях, тикающими так громко, будто отсчитывают последние минуты чьей-то жизни.

Новые друзья Авроры. Директора «Дредторн Холдинг», топ-менеджеры с пустыми улыбками, пара креативных типов в очках с толстыми линзами, которые, кажется, отвечают за «корпоративный дух». Все они улыбаются, чокаются, говорят о вещах, о которых я не хочу думать — акции, мерчендайзинг, экспансия на азиатские рынки.

Глава 2.

Инга

Город за окном автомобиля растекался, как акварель, смытая дождем. Улицы, фонари, силуэты прохожих — все сливалось в серую, подрагивающую полосу. Я прижала лоб к холодному стеклу, чувствуя, как его ледяная поверхность проникает в кожу, пытаясь заглушить голос Камиля, звучащий в голове.

«Детей пятеро. Младшей восемь».

Восемь. В этом возрасте я еще верила, что монстры живут только под кроватью. Что они скребутся когтями по дереву, прячутся в темных углах, пугают скрипом половиц. Теперь знала — настоящие чудовища не прячутся. Они сидят в кабинетах с панорамными окнами, скользят пальцами по клавишам дорогих ноутбуков, переводят миллионы через шифрованные кошельки. Они улыбаются на благотворительных гала-ужинах и спонсируют больницы, отмывая кровь, которой на самом деле залиты их руки.

А я их выслеживаю.

Таксист бросил на меня косой взгляд через зеркало заднего вида. Наверное, гадал, почему у девушки с розовыми прядями такое мертвое лицо. Почему пальцы с облупленным черным лаком сжимают телефон так, будто хотят раздавить его в порошок. Пусть гадает.

Два года назад я бы сама удивилась, окажись здесь. Тогда была просто студенткой, которая слишком увлеклась криптовалютами. Курсовая по отмыванию денег превратилась в ночной марафон в даркнете. Я наткнулась на ошибку — крошечную, смешную. Форум, слитый дамп, небрежность в обфускации. Потянула за ниточку — и размотала целую сеть.

Банки, которые казались безупречными. Фирмы-призраки, регистрирующиеся на подставных лиц. Деньги, которые текли, как вода, смывая следы. И самое страшное — аукционы, где продавали не нефть и не акции.

Людей.

Университет выложил мою работу на научный портал. Через три дня ко мне подошли. Не полиция, не ФСБ — они.

Фонд.

«Система сломана, Инга. Но мы можем бить их их же оружием», — сказал мне Камиль тогда, в кафе с чудесным видом на город. Его голос был спокоен, но в глазах горело что-то опасное. «Ты нашла брешь. Значит, можешь сделать больше».

Я согласилась.

Теперь банк «Стеллар Траст» маячил впереди, его стеклянные стены блестели, словно вырезанные изо льда. Никто бы не догадался, что за дверями с биометрическим замком — серверы, на которых мы взламываем аукционы вроде сегодняшнего.

«У нас осталось два часа», — сухо сказал Камиль в наушниках.

Я сжала кулаки до хруста в костяшках. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже.

Два часа. Пять жизней. Одна ниточка.

— Остановите здесь, — бросила таксисту, сунув в его протянутую руку купюру.

Дверь захлопнулась за моей спиной. Дождь тут же впился в кожу, но я даже не вздрогнула.

Монстры ждали.

А я шла их убивать.

Двери «Стеллар Траста» раздвинулись бесшумно, словно их и не существовало, впуская внутрь струю холодного, пропитанного городской грязью воздуха. Я шагнула внутрь, и контраст ударил по нервам, как лезвие по коже. Снаружи — серый, промозглый мир, где каждый вдох отдавал бензином и отчаянием. Здесь же — стерильный блеск полированного мрамора, мягкое мерцание хрустальных люстр, отражающихся в зеркальных стенах. Банк. Идеальная ширма.

За неприметной дверью с биометрическим сканером, затерявшейся в глубине зала, ждала команда.

Камиль первым поднял голову, когда я вошла. Его русые волосы были слегка растрепаны — верный признак того, что он уже не меньше часа копался в базах данных, выискивая зацепки. Взгляд его карих глаз скользнул по мне, и он улыбнулся — слишком уверенно, слишком самонадеянно.

— Серова, наконец-то. Мы уже начали без тебя.

Голос звучал так, будто он предлагал продолжить не рабочую встречу, а нечто куда более интимное. Я ощутила, как мышцы спины напряглись.

— Я не опоздала, — сухо ответила я, намеренно отводя взгляд.

Камиль был симпатичным, да. Но его «случайные» прикосновения к моей руке, настойчивые предложения «обсудить детали за ужином» и этот вечный, чуть насмешливый прищур — все это давно перешло грань между легким флиртом и откровенным раздражением. У нас была работа. И она не терпела отвлечений.

За столом сидели остальные.

Руслан — высокий, угловатый, с вечными темными кругами под глазами, оставленными бессонными ночами перед монитором. Бывший хакер, попавший сюда после того, как взломал не тот банк. Фонд предложил ему выбор: пожизненный срок или работа на них. Он выбрал второе. Теперь его пальцы летали по клавиатуре с такой скоростью, что казалось, будто он не печатает, а дирижирует симфонией из кода.

Рядом с ним — Антон, коренастый, с квадратной челюстью и татуировкой в виде бинарного кода на шее. Бывший «силовик», ушедший из органов, когда понял, что его отдел давно превратился в крышу для тех, кого должен был сажать. Теперь он был нашим «боевиком» — если дело доходило до силового вмешательства, Антон шел первым, без колебаний.

И Дана. Единственная, кроме меня, девушка в команде. Короткая пепельная стрижка, пронзительные зеленые глаза и вечная сигарета за ухом, хотя курить в помещении строго запрещено. Она пришла сюда сама — бывшая жертва торговли людьми, спасенная Фондом год назад. Теперь она возвращает долг, помогая находить таких же, как она.

— Ладно, — Камиль щелкнул пальцами, и на центральном экране вспыхнула карта города, усеянная красными метками. — Девочек уже переместили в подпольный склад в порту. Аукцион начинается в три часа.

Я подошла ближе, пробежав глазами по данным. Внутри все сжалось в холодный комок.

— Кто организатор?

— Старый знакомый, — хрипло ответил Антон. — «Барс».

В воздухе повисло тяжелое молчание.

«Барс».

Один из самых жестоких торговцев. Он не просто продавал — он пробовал товар перед продажей. И у него были… специфические вкусы.

— Тогда у нас нет времени на раскачку, — я почувствовала, как ногти впиваются в ладони, оставляя на коже полумесяцы. — Необходимо выяснить покупателей и заблокировать их счета, пока группа захвата в пути.

Глава 3.

Инга

Солнце за окном только начинает пробиваться сквозь рваные тучи, окрашивая их в грязно-лиловые тона. Его свет — не ласковый, а назойливый, как сигнал будильника, который нельзя отключить. Я вскидываю руку, шлепаю по экрану мобильного — цифры светятся в темноте: 5:47.

Три часа. Всего три часа сна. Опять.

Я уже и не припомню, когда в последний раз погружалась в по-настоящему глубокий, милосердный сон, тот, что смывает тяготы дня и дарит утро с ощущением обновления. Вместо этого каждый вечер я вступаю в изматывающий поединок с самой собой.

Как только гаснет свет, наступает их время — тревожные мысли. Они не приходят резко, нет, они подкрадываются исподволь, словно ядовитый туман, заполняя собой тишину и пространство. Они шепчутся навязчивым хором, перебирая страхи, сомнения и дневные неудачи, не оставляя ни щели для покоя. Попытки прогнать их тщетны — они вьются в сознании, пока голова не становится тяжелой и густой от этого внутреннего гула.

А потом, когда силы на исходе и тело все же проваливается в забытье, случается самое страшное. Меня не будят резко и грубо. Нет. Меня вырывает из самой глубины сна. Внезапно. Молниеносно. Будто ледяной рукой за сердце. И причина этому — ощущение. Ощущение на себе чьего-то пристального, неотрывного взгляда. Невидимого, но осязаемо-тяжелого. Он висит в темноте, пронизывает ее, заставляя мое сердце бешено колотиться еще до того, как я успеваю понять, что произошло.

И я понимаю, что это не просто нервы. Это уже нечто большее, настоящая паранойя, поселившаяся в стенах моего же дома. В моей квартире, некогда такой безопасной и уютной, теперь живет незваный сожитель — безмолвный и невидимый. Призрак, рожденный моим же измученным сознанием. Он здесь, каждую ночь. Я не вижу его глаз, но чувствую, как они следят за каждым моим движением из угла, из-за шкафа, с потолка.

И самое ужасное, самое гнетущее доказательство его присутствия — это прикосновения. Мимолетные, едва уловимые, как дуновение сквозняка, которого нет. Порой это ледяная полоса на плече, когда я поворачиваюсь на бок. Или ощущение чьей-то ладони на волосах, исчезающее в доли секунды. Мой разум, затуманенный страхом и бессонницей, уже не видит границы между вымыслом и реальностью. Он ткет их воедино, создавая этого незримого преследователя, наделяя его плотью из тьмы и дыханием из моих собственных кошмаров. Я знаю, что он — порождение моей больной фантазии, но эта мысль не спасает. От этого не становится менее страшно. Ибо какая разница, реален ли он, если я чувствую его здесь, с собой, каждую одинокую ночь?

Я сбрасываю одеяло, и холодный воздух тут же обволакивает тело, словно невидимые пальцы скользят по коже, заставляя мурашки побежать вверх по худым рукам. Встаю, потягиваюсь — суставы отвечают глухим хрустом, будто шепчут: «Ты сломаешь нас». Но их никто не слушает. Ни их, ни меня.

Я щелкаю выключателем — свет вспыхивает, желтый, резкий, как удар по глазам. Холодильник гудит, будто старый вентилятор в подвале, работающий на последнем издыхании. Но внутри — спасение. Банка энергетика, ледяная, почти обжигающая пальцы. Кольцо крышки срывается с шипением, словно выпуская пар из перегретого котла. Первый глоток. Кисло-сладкий, химический, ядовито-бодрящий. Жизнь.

Ставлю сковороду на огонь, бросаю кусочек масла. Оно шипит, тает, превращаясь в золотистую лужицу, пузырящуюся на раскаленном металле. Яйца трескаются, выливаются в кипящий жир, и запах жареного белка заполняет кухню — густой, насыщенный, почти осязаемый. Тосты выстреливают из тостера, я намазываю их арахисовой пастой — густо, без жалости. Калории нужны. Сил нет.

Пока завтрак шипит на огне, тянусь к наушникам. Один клик — и в ушах взрывается тяжелый бит, электронная агрессия, рвущая барабанные перепонки. Басы бьют в виски, синтезаторы режут слух, как ножом. Музыка — мой щит. Она не дает думать о вчера. О завтра. Только здесь и сейчас.

Зеркало в ванной показывает мне бледное лицо с синяками под глазами, глубокими, как провалы в памяти. Прекрасно.

Пальцы сжимают тюбик консилера — плотный, маскирующий, как штукатурка на трещинах в стене. Легкими движениями вбиваю его в кожу, замазывая не только синяки, но и всю эту усталость, всю эту пустоту.

А потом — розовый.

Яркий. Кричащий. Живой.

Тени, растушеванные до дымки. Подводка — резкая, черная. Помада — густая, бархатистая, цвета разбитого сердца. Каждый мазок кисти — это броня. Пусть видят розовые пряди, пусть видят дерзкий макияж. Пусть не замечают, как я разваливаюсь.

Последний глоток энергетика.

Готово.

Зеркало в моей квартире — старое, с потекшей амальгамой, в углу трещина, оставшаяся от прошлой жилички. Оно врет, но красиво, искажает черты, будто намеренно смягчает резкие углы моей биографии. В голове всплывают обрывки прошлого, как кадры из плохо смонтированного клипа: вот я, семнадцатилетняя провинциалка, стою на перроне с чемоданом, набитым дешевыми джинсами и свитерами «как у всех», а в кармане — зачитанный томик Достоевского, потому что я свято верила, что здесь, среди ампирных фасадов и мокрых мостовых, все поголовно цитируют Бродского и носят твидовые пальто.

Реальность встретила меня промозглым ветром с Финского залива, который забирался под одежду и грыз кожу, как голодный зверек. Серые лица в метро, где никто ни на кого не смотрит, только в пол, в телефон, в никуда. Казенное общежитие, где пахло сыростью, дешевой лапшой и чужими страхами. Первые три недели я растворялась в толпе так естественно, что, казалось, меня и правда никто не видит. Взгляды скользили сквозь меня, будто я была не человеком, а тенью от фонарного столба. Даже моя собственная фамилия — Серова — была говорящей и будто пыталась окончательно слить меня с серостью северной столицы.

Переломный момент наступил в парикмахерской у станции «Просвещения» — вывеска с надписью «Креативные стрижки» была настолько выцветшей, что розовые буквы напоминали бледные шрамы. Дверь дребезжала, как погремушка, когда я зашла внутрь, дрожа от холода и нерешительности. Линолеум в царапинах, зеркала с потеками, запах краски и сигарет. Мастер — женщина с прокуренным голосом и татуировкой паука на шее — разглядывала меня так, будто видела насквозь.

Глава 4.

Инга

Петербург всегда такой — серый, выцветший, словно кто-то взял старую акварель и размазал ее по небу грязной кистью. Окно приоткрыто, но воздух с улицы не свежий, а спертый, пропитанный гарью и влажным дыханием каналов. Я валяюсь на диване, укутавшись в плед с оленями — подарок Авроры после дурацкой поездки в Финляндию, где мы чуть не замерзли насмерть.

В руках — телефон. В нем — этот проклятый чат с наитупейшим названием «Секта "Свидетели Авроры"».

«Девчонки, давайте шампанское от «Крюг»!»

«А можно фейерверк?»

«Обязательно нужен диджей!»

Боже. Они будто собрались развлекать какую-нибудь светскую львицу, а не Аврору. Мою Аврору. Ту, что на своем прошлом дне рождения устроила бой подушками, а потом мы до утра валялись на полу, ели сухой «доширак» и смотрели «Криминальное чтиво», пока она с горящими глазами объясняла, почему сцена с золотыми часами — гениальна.

Я щелкаю по экрану, стиснув зубы.

«Девочки, украшение яхты и кейтеринг — на вас. Программу беру на себя.»

Пауза. Затем всплывает ответ Виолы:

«Инга, мы же уже все обсудили!»

Я чувствую, как во рту появляется привкус железа — слишком сильно сжала челюсти.

«Нет. Вы хотите «шика», а Аврора захочет «уют». Мягкие пледы, подушки на палубе. Никаких диджеев, никаких незнакомых людей — сделаем плейлист вместе, у нее куча треков, где гитара воет, как раненый зверь. Еда — пицца, чипсы, может, суши, если ей вдруг захочется пафоса. И торт. Обязательно торт, шоколадный, с большим количеством крема.»

Еще одна пауза. Потом чат оживает:

«Но Ксандер ожидает не этого»

Я закрываю глаза. Ксандер. Да, он — оружейный барон. Да, его мир — это бронированные машины и сделки, о которых лучше не знать. Но он любит Аврору. И он знает ее.

«Ксандер доверит нам яхту, а не церемонию вручения «Оскара». Можете спросить у Авроры: дом из диванных подушек или ковровая дорожка? Пицца или устрицы?»

Тишина. Они поняли. Или просто сдались.

Я откладываю телефон и тянусь к ноутбуку. Открываю папку «Для Авви» — там плейлисты, смешные фото, идеи для побегов от реальности. Зацеплюсь взглядом за видео с нашего недавнего путешествия в Калининград: мы сидим на крыше, пьем вино, а Аврора смеется так, что камера дрожит.

«Инга, смотри!» — ее голос, чуть хрипловатый от смеха. «Кажется, я пьяна. Или это звезды падают?»

Я улыбаюсь. Вот это — она настоящая. Не директор «Дредторн Холдинг», не платья от кутюр, не холодные взгляды на переговорах.

Возвращаюсь в чат, набираю Виоле:

«Закажите гирлянды. Много. И чтобы были теплого света — как огни Петербурга зимой. Остальное — мое.»

А потом открываю контакты и набираю номер Ксандера. Еще предстоит убедить его одолжить нам яхту.

Гудки в трубке звучали неестественно громко в тишине моей квартиры. Я сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела, как за окном медленно гаснет питерский вечер. Багровые отблески заката цеплялись за крыши домов, окрашивая город в оттенки старого вина.

— Слушаю, — наконец раздался мужской голос. Низкий, ровный, будто выточенный из гранита.

— Привет, это Инга, — я нарочно сделала тон легким, игривым, но пальцы сами сжали телефон чуть сильнее. — Не занят? Нужно кое-что обсудить.

— Говори.

— Хотелось бы встретиться лично. Ты же знаешь, телефонные разговоры, дело такое… — Я вынуждена настоять на личной встрече — мои аргументы звучат куда убедительнее, когда я смотрю собеседнику в глаза. (Хотя, конечно, компромат в руках работает еще эффективнее… Но разве стану я играть такими козырями с будущим мужем подруги?)

— Инга, говори прямо, что-то случилось?

— Ну пожаааалуйста. — Я зачем-то свела бровки домиком, хотя Ксандер не мог увидеть моего лица.

Тишина. Потом тяжелый вздох. Уверена, что он закатил глаза.

— «Elysium». Через час, черт бы тебя побрал.

— И я тебя люблю! Только Авроре не говори!

Ресторан был одним из самых шикарных заведений в городе — тем местом, куда невозможно попасть без брони за месяц. И, конечно же, он принадлежал холдингу Дредторн. Высокие зеркальные окна, отливающие золотом в свете вечерних фонарей, безупречная неоклассическая лепнина на фасаде и тяжелые двери из черного дерева с изящной гравировкой в виде змея.

Я прошла мимо швейцара в безупречном фраке, кивнув ему — он узнал меня сразу, но все равно проверил список гостей на планшете. Видимо, привычка.

— Добрый вечер, миледи. Вас ждут.

Внутри царила роскошь, но не кричащая, а та, что чувствуется в деталях: в идеальной сервировке столов, в мягком свете хрустальных люстр, в едва уловимом аромате трюфелей и дорогого вина.

Ксандер сидел в своем привычном углу — за столиком у огромного панорамного окна, откуда открывался вид на город. Широкие плечи, безупречная осанка, он выглядел так, будто сошел со страниц глянцевого журнала: идеально сидящий темный костюм, белоснежная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, и холодный блеск часов на запястье. Его черные волосы были слегка растрепаны, будто он только что провел по ним рукой в досаде. Глаза — темные, как ночь за стеклом — встретили меня без эмоций.

— Садись, — сказал мужчина, отодвигая бокал с вином в сторону.

Я опустилась в кресло напротив, чувствуя, как шелковая обивка холодит оголенные плечи. На мне было простое черное платье — ничего лишнего, никаких украшений.

Ксандер поднял бокал, позволив свету сыграть в рубиновом отливе напитка.

— Ну?

Я сделала глубокий вдох.

— У Авроры завтра девичник.

Его пальцы замерли на секунду, затем продолжили водить по ножке бокала.

— И?

— Я хочу устроить ей сюрприз.

Ксандер откинулся на спинку кресла, и свет от люстры скользнул по его лицу, высветив жесткую линию скул.

— Какой?

— Твой «Призрак». На сутки.

Тишина стала гуще. Он не шевелился, но я почувствовала, как напряжение в воздухе нарастает.

Глава 5.

Инга

Солнечный свет пробивался сквозь полузакрытые шторы, словно нарочно целясь мне в глаза. Я зажмурилась, но желтое пятно уже въелось в сетчатку, оставляя после себя размытое пятно. Голова гудела — то ли от бесконечного скроллинга соцсетей до шести утра, то ли от мыслей о пропавшем пиджаке.

Я потянулась к телефону, лежавшему где-то рядом на простыне. Экран вспыхнул, ослепляя меня еще сильнее.

12:47.

— Черт, уже обед... — прошептала я, и голос прозвучал хрипло, будто я кричала всю ночь.

Перевернулась на спину, уставившись в потолок. Спала как убитая — ни снов, ни кошмаров, просто черная пустота. Видимо, организм наконец сдался после недели бессонных ночей, проведенных за поисками информации, которой не должно было существовать.

Но одна мысль не давала покоя.

Кто-то был в моей квартире.

Я резко села, схватила телефон и набрала Камиля. Он взял трубку почти сразу, голос бодрый, но настороженный:

— Инга? Что-то случилось?

— Ты серьезно спрашиваешь?! — я не пыталась сдержаться, слова вылетали резко, как пули. — Какого черта ты вломился ко мне в квартиру?!

Тишина.

— ...Что? — Камиль явно не понимал.

— Не прикидывайся идиотом! — я сжала телефон, представляя в руке камилевское горло. — Пиджак, который ты мне дал — он исчез. Ты пришел и забрал его, пока меня не было!

— Инга, я... я не брал его, — его голос стал тверже, но в нем зазвучала тревога. — Я вообще не был у тебя. Ты в порядке?

Я замерла.

Не брал?

— Ты... точно? — спросила я уже тише, но внутри все сжималось.

— Клянусь, — он даже вздохнул, будто пытался успокоить меня. — Может, ты его потеряла? Или оставила где-то?

Я закусила губу. Нет, я точно помнила — он висел на стуле возле двери. Я сама повесила его туда, когда вернулась домой в ту ночь.

— Он просто испарился, Камиль, — пробормотала я, и от этих слов стало еще более не по себе.

Он снова замолчал, потом осторожно спросил:

— Инга, ты уверена, что с тобой все в порядке? Может, тебе... помочь?

В его голосе была такая искренняя тревога, что мне вдруг стало противно.

— Все в порядке, — резко сказала я. — Я разберусь.

— Подожди, может...

Я бросила трубку. Телефон тут же завибрировал снова — Камиль перезванивал. Я проигнорировала.

«Если не он... то кто?»

Я медленно обвела взглядом квартиру. Все на месте: ноутбук на столе, зарядки, наушники, даже упаковка жвачки, которую я обычно теряю через пять минут после покупки. Ничего не тронуто, ничего не пропало... только пиджак.

Странно.

Но... в целом, плевать. У меня нет ничего ценного — только ноут, пара запасных телефонов и дешевая еда в холодильнике. Даже если кто-то и пролез сюда — пусть радуется.

А если хочет убить...

Я усмехнулась.

Попробуй.

Встала, потянулась так, что суставы хрустнули, и направилась к кофемашине. Сегодня девичник. Сегодня яхта, Аврора и этот дурацкий медведь.

А на все остальное — просто забью.

Как всегда.

Ветер с залива встретил нас резким, соленым поцелуем, врываясь в волосы и заставляя кожу покрываться мурашками. Такси укатило прочь, оставив нас на причале, где пахло смолеными канатами и свежей краской. Я автоматически поправила сумку на плече — внутри по-прежнему лежал тот самый медведь, завернутый в подарочную бумагу с дурацкими розовыми сердечками.

— Ты уверена, что Ксандер не передумает? — Виктория, рыжая, как осенний костер, щурилась на воду, где покачивался «Призрак» — огромный, блестящий, как зубы акулы. Ее голос звучал с легкой ноткой скепсиса, но в глазах уже плескалось предвкушение.

Я закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули.

— Он не передумывает. — Провела пальцем по корпусу яхты. — Он просто прибьет меня, если что-то пойдет не так.

Ева, миниатюрная блондинка со змеей, обвившей ее запястье, засмеялась звонко, как колокольчик.

— Значит, веселимся так, чтобы ничего не сломать. — Ее пальцы с ярко-красным лаком сжали мою руку. — Особенно тебя.

Мы двинулись по причалу, доски под ногами слегка пружинили. Я ожидала, что придется самой развешивать гирлянды, таскать подушки и, возможно, даже драить палубу — Ксандер, конечно, одолжил яхту, но вряд ли собирался убирать после нас.

— Ого… — Саша, обычно сдержанная, широко раскрыла глаза.

И было от чего.

Яхта уже сияла.

Палубу застелили мягкими пледами в оттенках вина и золота, словно кто-то разлил по ней закат. Подушки — от крошечных шелковых, расшитых узорами, до огромных, в которые можно было провалиться, как в облако, — были разбросаны с продуманным беспорядком. Гирлянды, обвитые вокруг мачт, мерцали, как звезды, только теплее, ближе. Даже бар уже был накрыт — пицца (куда же без нее), чипсы самых разных вкусов, но, конечно, не обошлось без этих дурацких брускетт с авокадо и канапе, для тех, кто на «пэ-пэ».

— Вы… наняли людей? — я медленно повернулась к остальным, чувствуя, как в груди разливается странное тепло.

Виола, высокая, с темными волосами, собранными в небрежный пучок, пожала плечами. На ее губах играла улыбка.

— Ты думала, мы сами будем ползать с молотком и гвоздями?

— Я… да, — рассмеялась я, и смех получился немного сдавленным.

Виктория уже открывала шампанское. Пробка со звонким хлопком вылетела в небо, пена хлынула на палубу, сверкая в лучах солнца.

— За Аврору!

— За Аврору! — подхватили остальные, бокалы поднялись вверх.

Я пригубила прямо из горлышка, шипящая прохлада разлилась по горлу. Глядела на воду, где солнце превращало залив в расплавленное золото.

«Ксандер, черт возьми, у тебя отличный вкус на яхты.»

— Она уже в пути? — Ева дернула меня за рукав, ее глаза блестели, как те самые гирлянды.

— Да, — я кивнула, сверяясь с часами. — Через двадцать минут будет здесь.

Мы как раз пытались открыть вторую бутылку шампанского, когда на причале появился он.

Глава 6.

Инга

Машина неслась по ночному Петербургу, скользя меж размытых контуров зданий, которые тонули в молочной дымке начавшейся белой ночи. Длинный луч фар не столько разрезал темноту, сколько выхватывал из полумрака блеск мокрой брусчатки и гранитные парапеты набережных. Запотевшие стекла превращали редкие огни фонарей и витрин в расплывчатые пятна, тающие в дождевой пелене, словно акварельные мазки на мокром холсте. В салоне стояла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только ровным гулом двигателя и тихими, отрывистыми переговорами наемников по рации — их голоса звучали сухо, без эмоций, будто они обсуждали не перестрелку, а плановую операцию.

Я сидела, прижавшись к холодному стеклу, и смотрела, как город мелькает за окном — темные силуэты зданий, редкие огни в окнах, мокрый асфальт, блестящий под редкими фонарями. В голове гудело — адреналин еще не отпускал, тело будто все еще находилось там, на палубе, среди выстрелов и криков, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, будто продолжали ощущать вес пистолета, его холодную металлическую поверхность, отдающую в ладонь отдачей каждого выстрела.

Аврора сидела рядом, ее лицо было бледным, но собранным — ни тени паники, только легкое напряжение в уголках губ и чуть более частые, чем обычно, моргания. Она молчала почти всю дорогу, но тут медленно повернулась ко мне, и ее глаза, обычно такие теплые, теперь смотрели холодно и оценивающе.

— Инга. Откуда у тебя пистолет?

Голос подруги был тихим, но в нем чувствовалась сталь — та самая, что скрывается за мягкостью шелка, когда речь идет о чем-то действительно важном.

Я медленно перевела взгляд на нее, стараясь сохранять спокойствие, но внутри все сжалось — я знала, что этот вопрос рано или поздно прозвучит, и все равно не была готова.

— Курсы самообороны. Хожу уже год.

— Курсы? — Она приподняла бровь, и в ее взгляде промелькнуло что-то острое, почти насмешливое. — Ты очень хорошо стреляешь, даже слишком хорошо.

— Ну, очень хорошие курсы.

Я улыбнулась, стараясь сделать это легко, но знала — она не купилась. Мы слишком давно знали друг друга, чтобы врать так просто.

Тяжесть невысказанных слов давит на грудь, как камень, холодный и неумолимый. Я сжимаю пальцы, чувствуя, как тревога переливается под кожей — она живая, она дышит, она шепчет мне: «Ты обманываешь ее». Но как рассказать?

Фонд. Это слово звучит в голове, как эхо из другого мира. Они вложили в меня столько — часы изнурительных тренировок, когда мышцы горели огнем, а дыхание рвалось из груди; бесконечные уроки стрельбы, где я училась не просто попадать в цель, а чувствовать оружие, как продолжение себя. Зачем? Я до сих пор не понимаю.

Я сижу в четырех стенах, где единственный звук — монотонное постукивание клавиш. Мои руки, закаленные для чего-то большего, скользят по клавиатуре, а не сжимают рукоять пистолета. Мое тело, готовое к действию, к борьбе, медленно немеет в этом вынужденном покое.

И она… Она рядом, но так далеко. Потому что между нами — все, что я не могу сказать. Все, что, возможно, однажды разорвет эту тишину. Но не сейчас.

Сейчас — не время.

Аврора изучала меня, ее глаза сузились, а пальцы слегка постукивали по корпусу того самого «Глока», появившегося у нее так же внезапно, как и мой пистолет.

— Я надеюсь, что однажды ты раскроешь все карты.

Я открыла рот, чтобы ответить — возможно, с колкостью, возможно, с очередной ложью, но в этот момент машина резко затормозила, и наши тела инстинктивно подались вперед, прервав этот опасный разговор.

Мы приехали. Офис «Дредторн Холдинг».

Высокий стеклянный небоскреб, холодный и неприступный, как сам Ксандер, даже ночью светился изнутри — в некоторых окнах горел желтый свет, будто кто-то работал допоздна, не обращая внимания на время. У входа стояли вооруженные люди в черной форме, их лица были бесстрастны, а руки лежали на стволах так естественно, будто они были продолжением их тел.

Мы вошли в лифт, наемники молча сопровождали нас, их присутствие ощущалось как нечто незыблемое — они не произнесли ни слова, не смотрели на нас, но их напряженные спины и готовность к действию говорили сами за себя.

Лифт открылся прямо в просторную гостиную с панорамными окнами во весь Петербург — город лежал перед нами, как карта, усыпанная огнями, но сейчас было не до красот.

И тут…

— Аврора.

Ксандер появился из ниоткуда, буквально ворвался в пространство, его обычно бесстрастное лицо было искажено чем-то, что я раньше никогда не видела — страхом. Настоящим, животным, тем, что не скрыть ни холодными глазами, ни сжатыми кулаками.

Он схватил Аврору за плечи, осматривая ее с головы до ног, будто боялся, что она рассыплется у него в руках, что это всего лишь мираж, который вот-вот исчезнет.

— Ты цела? Ничего не болит? Тебя не ранило?

Его голос был грубым, сдавленным, будто он с трудом сдерживал что-то внутри — ярость, панику, облегчение, все сразу.

Аврора покачала головой, ее руки мягко легли на его грудь, пытаясь успокоить.

— Я в порядке. Все хорошо.

Ксандер прижал ее к себе, так крепко, что у нее на секунду перехватило дыхание, его пальцы впились в ее спину, будто он пытался убедиться, что она здесь, что она жива.

— Боже… Я думал… Больше никаких сюрпризов…

Я стояла в стороне, внезапно осознав, насколько я здесь лишняя.

Никто не бросился меня осматривать.

Никто не спросил, в порядке ли я.

Никто не дрожал от ужаса при мысли, что меня могли убить.

Я сжала зубы, заставив себя не думать об этом, но это было невозможно — боль, острая и глупая, пронзила грудь, будто кто-то вонзил туда нож.

— Кто это был? — спросила Аврора, отстраняясь от Ксандера, ее голос снова стал твердым, но в глазах еще оставалась тень пережитого ужаса.

Его лицо снова стало каменным, маской, за которой скрывался тот самый Ксандер, которого все знали — холодный, расчетливый, безжалостный.