Белиал

Акт 1. Глава первая: Пепел на паркете

БЕЛИАЛ

Я стою у панорамного окна своей квартиры на девяносто седьмом этаже нью-йоркского небоскрёба, откуда Манхэттен раскинулся внизу, словно разбитая шкатулка с дешёвыми драгоценностями. Город пульсирует неоновыми венами, машины ползут по артериям улиц, а люди — крошечные, суетливые муравьи — спешат куда-то в эту рождественскую ночь. Смешно. Они празднуют рождение того, кто когда-то вышвырнул меня из рая.

Мой голос — низкий, с хрипловатым бархатом — разносится по пустой гостиной, отражаясь от чёрного мрамора пола и стеклянных стен.

«Я, Белиал, король шестидесяти шести легионов, тот, кого древние звали Велитом, Вельзевулом, Ваалом, — шепчу я, проводя пальцами по холодному стеклу, оставляя на нём лёгкий след пара, — выполняю мелкое поручение Люцифера. Потому что за мной остался должок. Один. Единственный. И он, старый хитрец, решил, что сейчас самое время его вернуть».

Я усмехаюсь, и в отражении мои глаза — два бездонных провала — вспыхивают на миг алым. Белая рубашка расстёгнута, обнажая грудь, где под кожей проступают тёмные, ветвистые линии вен, будто корни древнего дерева, напитанные не кровью, а чистым пламенем. Пот стекает по пицу, оставляя солоноватый привкус на губах, когда я облизываю их.

«Найди девчонку, — сказал он тогда, в своём дворце из обсидиана и костей. — Притащи её ко мне. Ты поймёшь, кто она».

Я рассмеялся ему в лицо. Конечно, пойму. Я — тот, кто может одним взглядом заставить короля отречься от трона, а святого — плюнуть на крест. Тот, чьё имя произносили с трепетом в Ханаане, в Финикии, в Карфагене, принося мне в жертву первенцев и золото. Тот, кому возводили храмы на вершинах гор, где ветер нёс запах крови и мирры. Я был богом, когда эти жалкие смертные ещё не знали, как правильно лгать.

А теперь я здесь. В этом мире из стекла, бетона и фальшивого света. Чувствую себя проклятой нянькой, которую наняли присмотреть за капризным ребёнком.

Как только я переступил границу миров — шагнул сквозь трещину в реальности, оставив за спиной серный ветер и крики осуждённых, — я сразу уловил её. Тонкую, почти неуловимую нить ауры, что тянулась сквозь городскую вонь выхлопов, кофе и человеческого пота. Она была иной. Не чистой — нет, чистота скучна. А… неправильной. Как трещина в идеальном алмазе. Как капля яда в бокале выдержанного вина.

Я отхожу от окна, босые ступни бесшумно касаются холодного паркета. В воздухе витает лёгкий аромат сандала и горелого дерева — моя неизменная аура, которую никакие духи не перебьют.

«Секс? — бормочу я, наливая себе виски в тяжёлый хрустальный стакан. Лёд звякает, как кости в игральной чаше. — Деньги? Признание? Всё это прах для меня. Я могу взять что захочу одним движением пальца. Но в Аду… там я равен ему. Почти».

Я делаю глоток. Жидкость обжигает горло, оставляя послевкусие дыма и мёда.

Когда-то я был одним из первых. Сияющим. Близким к богу. Моё имя звучало в хоре серафимов, пока я не выбрал свободу. Падение было великолепным — как полёт сквозь звёзды, что превращаются в угли. Мы ударились о землю Ада, и из нашей крови выросли троны. Люцифер взял себе свет. Я — тьму, в которой так сладко прятать правду.

А потом пришли люди. И я позволил им поклоняться мне. Они называли меня Владыкой Земли, Господином Высот. Жрецы в чёрных одеждах резали горло жертвам под моей статуей, и с каждой каплей крови я становился сильнее. Я чувствовал их страх, их желание, их отчаяние — и пил это, как лучшее вино. Я был богом. Настоящим. Пока не пришли новые времена и новые боги.

Я ставлю стакан на стол, слишком сильно — хрусталь трескается, и виски медленно вытекает на полированное дерево, оставляя тёмное пятно, похожее на кровь.

«Зачем ты ему нужна, девочка? — спрашиваю я в пустоту, и голос становится тише, почти ласковым. — Что в тебе такого, что сам Утренняя Звезда решил потревожить меня лично?»

Я закрываю глаза и вдыхаю глубже. Нить ауры всё ещё здесь — тонкая, но упрямая. Она тянется куда-то на юго-запад, сквозь огни Бруклина, сквозь спящие кварталы.

Я улыбаюсь. Зубы мои острые, как у хищника, который давно не голоден, но всё равно любит охоту.

«Что ж. Пора прогуляться».

Пламя в камине вспыхивает ярче. Я накидываю чёрное пальто, не застёгивая, и шагаю к двери.

Я выхожу из лифта прямо на улицу — дверь небоскрёба бесшумно распахивается передо мной, словно город сам склоняется в поклоне. Холодный декабрьский ветер бьёт в лицо, неся запах мокрого асфальта, жареных каштанов с угла и далёкого океана. Я вдыхаю глубже, отсеивая лишнее, и ловлю ту нить — зыбкую, но неразрывную, как серебряная паутина в лунном свете.

Пора надеть маску.

Кожа теплеет, кости слегка сдвигаются с привычным хрустом, будто старый механизм оживает. Я становлюсь моложе — лет двадцати трёх на вид. Волосы темнеют до влажного чёрного, ложатся лёгкими волнами, чуть растрёпанными ветром. Лицо смягчается: острые скулы остаются, но глаза теперь не бездонные провалы, а глубокие, тёплые карие озёра с золотистыми искрами. Губы — полные, с лёгкой усмешкой, обещающей тайну. Тело сохраняет силу, но скрывает её под тонкой шерстяной кофтой тёмно-синего цвета и простыми джинсами. Обычный красивый парень, на которого девушки оглядываются, и не бегут в ужасе.

Я смотрю на своё отражение в витрине закрытого бутика и тихо смеюсь.

«Как всегда — безупречно».

Шагаю по пятой авеню, затем сворачиваю в сторону Бруклина. Аура ведёт уверенно, не петляя. Город постепенно редеет: небоскрёбы уступают место коричневым камням, потом — аккуратным таунхаусам с рождественскими гирляндами на дверях. Наконец, нить обрывается у небольшого двухэтажного дома в тихом районе Парк-Слоуп. Ухоженный газон, даже зимой аккуратно подстриженный, тёплый свет из окон, дорогая машина у подъезда. Внутри пахнет древесиной, корицей и чем-то живым.

Акт 1. Глава вторая: Тот, кто смотрит вслед

Люциэль

Утро вползло в комнату тонкими лучами сквозь полуприкрытые жалюзи, окрашивая воздух в холодный жемчужный оттенок. Люциэль открыла глаза от тихого стука капель по подоконнику — за ночь прошёл ледяной дождь, и теперь сосульки плакали под первыми проблесками дня. Она лежала ещё миг, чувствуя, как простыня приятно холодит плечо, и наконец села, опустив босые ступни на старый дубовый пол, хранивший тепло накопленных лет.

В ванной вода хлестнула горячими струями, наполняя пространство густым паром с тонким ароматом эвкалипта — любимым гелем Эммы. Люциэль запрокинула голову, позволяя каплям стекать по шее, смывая остатки странного сна: в нём кто-то звал её голосом, от которого внутри всё сжималось сладкой тревогой. Ладони на миг покалывало, будто по венам пробежал слабый ток.
—Опять эта ерунда, — пробормотала она, тряхнув руками под струёй.

Вышла, завернулась в махровое полотенце, подошла к настенному календарю и уверенным движением красного маркера зачеркнула очередной день. Осталось шесть до восемнадцати. Цифра смотрела спокойно, но в груди шевельнулось предчувствие — лёгкое, как дыхание за спиной.
—Шесть осталось, — шепнула она в тишину, глядя на зачёркнутую дату. — И всё изменится… или нет? Может, просто ещё один день, как все остальные.

В спальне она медленно надела школьную форму, наслаждаясь ритуалом: белоснежная блузка легла на кожу прохладным шёлком, обрисовав плечи и шею аккуратным воротом; тёмно-синяя плиссированная юбка мягко обняла бёдра, шелестя при движении; жакет с серебристой вышивкой школьного герба на груди добавил строгости и тепла. Распустила волосы — тяжёлые серебристо-серые пряди упали до талии плотным водопадом, отражая скудный свет холодным, металлическим лунным сиянием, будто в них заперли кусочек ночного неба. Подошла к зеркалу на двери шкафа, задержала взгляд на отражении: ледяные голубые глаза смотрели внимательно, почти строго, пронизывая насквозь; кожа светилась мягким, внутренним фарфоровым блеском, без единой тени усталости; губы, чуть приоткрытые в дыхании, казались выточенными из бледного розового камня, нежные и отстранённые.
—Нормально выглядишь, — сказала она отражению тихо, чуть усмехнувшись уголком рта. — По крайней мере, не как привидение. Хотя иногда кажется, что именно так и есть.

Спустилась вниз по скрипучей деревянной лестнице, где каждая ступенька отзывалась знакомым стоном. На кухне уже витал тёплый, уютный запах свежесваренного кофе и коричных булочек — Эмма, в простом сером свитере с засученными рукавами, уже накрывала стол, напевая под нос старую мелодию. Джейкоб сидел в углу за ноутбуком, хмурясь над экраном с новостями, пар от его чашки поднимался тонкой струйкой.
—Доброе утро, соня, — Эмма повернулась от плиты, улыбаясь мягко, в глазах — привычная забота. В руках — лопатка с только что вынутой горячей булочкой, от которой шёл аппетитный пар. — Опять всю ночь читала? Глаза красные.
—Немного, — Люциэль пожала плечами, садясь за стол и беря кружку с чаем. — Просто… не спалось. Сны странные.

Джейкоб оторвался от экрана, поднял глаза поверх очков.
—Ешь быстрее, а то опоздаешь на первый урок. И не забудь шарф — на улице минус, ветер пробирает до костей.
—Да, пап, — она закатила глаза театрально, но улыбнулась, откусывая булочку; корица таяла на языке сладким теплом. — Я не ребёнок, справлюсь.

Эмма поставила перед ней тарелку с фруктами, села напротив.
—Для нас всегда будешь. И… будь осторожна сегодня, ладно? Что-то воздух тяжёлый, как перед бурей.
Люциэль кивнула,жуя, но внутри шевельнулось согласие: «тяжёлый» — точное слово. С самого пробуждения в воздухе висело что-то пряное, густое, как дым старого ладана с горелой, смолистой нотой сандала, проникающее в лёгкие и оседающее на коже.

Поцеловала Эмму в щёку на прощание, накинула пальто, шарф и вышла в морозное утро. Снег скрипел под ботинками свежим, хрустящим звуком, воздух щипал щёки и кончик носа, но ощущение не отпускало — кто-то смотрит в спину, пристально, не отрываясь.

Уроки тянулись медленно, вязко, как патока в холодный день. Математика растворялась в бесконечных формулах на доске, английский — в бесконечных, вдохновенных анализах «Гамлета», где каждое слово казалось пустым эхом. Люциэль сидела у окна, рассеянно рисуя на полях тетради тонкие, извилистые серебристые линии, которые потом стирала ластиком.
—Люциэль, — голос мисс Харпер вырвал из задумчивости резко, как щелчок. — Ты с нами? Или снова в своих мыслях?
—Да, извините, — она выпрямилась, отложив ручку. — Просто… задумалась.
—О принце Датском? — класс хихикнул дружно, несколько голосов слились в лёгком смехе.
—О том, как иногда хочется просто исчезнуть, — ответила она тихо, почти шёпотом, и смех внезапно стих, оставив в классе неловкую тишину.

В большом перерыве подруга Лиза ткнула её локтем в бок, плюхнувшись рядом на подоконник.
—Эй, ты в порядке? Выглядишь, будто привидение увидела. Или парня какого?
—Почти, — Люциэль оглянулась в окно машинально. Там, за школьным забором, на краю тротуара, мелькнул он — высокий, в тёмно-синей кофте, чёрные волосы слегка растрёпаны ветром, лицо идеально красивое. Смотрел прямо на неё, усмехаясь уголком полных губ.
—Кто это? — Лиза проследила взгляд, прищурившись. — Ого, красавчик. Новый в районе? Или фанат твой тайный?
Но когда Люциэль снова посмотрела,моргнув, — пусто. Только снег кружил в воздухе да машины проезжали мимо.
—Показалось, — буркнула она, хотя сердце стучало чаще, отдаваясь в висках. — Устала просто.

Весь день он возникал и таял внезапно: то у входа в школу в толпе родителей, то на углу улицы за светофором, то в отражении витрины кафе напротив. Каждый раз — тот же взгляд, тёплый и тяжёлый, проникающий под кожу.

Последний звонок прозвенел долгожданной свободой, эхом разнёсшись по коридорам. Она вышла из школы быстрее обычного, смешавшись с потоком учеников, смеющихся и болтающих о планах на вечер, и вдруг увидела его вдалеке — высокая фигура в длинном чёрном пальто удалялась по заснеженной улице неспешно, шаг уверенный, почти хищный, как у крупного зверя на охоте.
—Эй, подожди! — вырвалось у неё тихо, почти беззвучно, но ноги сами понеслись следом, сердце забилось громче шагов.

Акт 1. Глава третья: Плен в стекле и огне

БЕЛИАЛ

Хищная улыбка растянула мои губы, обнажив остроту зубов, и в следующий миг моя рука сомкнулась на её запястье — тонком, хрупком, но пульсирующем жаром, который никто из смертных не должен был излучать.

Искра пробежала по коже: острая, электрическая, как разряд молнии в сухом воздухе, за ней — волна жара, хлынувшая по венам и разжигавшая кровь до кипения. Я стиснул челюсти, не позволяя себе отвлечься, и мир вокруг нас сжался в вихрь теней и света. Реальность треснула, как тонкий лёд под ногами, и мы шагнули сквозь неё — из холодной подворотни прямо в мою квартиру на высоте, где город внизу казался далёким, безмятежным сном.

Воздух здесь был теплее, пропитан лёгким ароматом сандала и горелого дерева — моим собственным, вечным. Полумрак гостиной разрезали отблески неоновых огней Манхэттена за панорамными окнами, отражаясь в чёрном мраморе пола холодными бликами.

Она пошатнулась, вырвала руку и прижала ладонь ко лбу, морщась от внезапного головокружения. Её дыхание сбилось, серебристо-серые пряди растрепались, упав на лицо шелковистым каскадом. Она моргнула несколько раз, пытаясь сфокусироваться, а потом медленно обвела взглядом пространство: высокие потолки, минималистичную мебель из тёмного дерева и стекла, камин с живым пламенем, которое не давало дыма.

— Как это? — выдохнула она, голос дрожал от шока, но в нём уже сквозила сталь. — Что это было? Я не понимаю...

Я улыбнулся шире, скрестив руки на груди, и прислонился к стене, чувствуя, как её аура заполняет комнату — густая, сладкая, с привкусом запретного мёда, что манит и жжёт одновременно.

— Чувствуй себя как дома, — произнёс я спокойно, будто мы просто зашли на чашку кофе, а не прорвали ткань реальности.

Она выпрямилась резко, скрестив руки на груди — жест упрямый, почти детский, с надутыми губами и нахмуренными бровями. В этом движении сквозила обида ребёнка, которого лишили любимой игрушки.

— Верни меня назад, — скомандовала она. Голос звенел требовательно, но в нём проскользнула нотка неуверенности. — Немедленно.

Я покачал головой, не отводя глаз. Её близость жгла — аура обволакивала, как горячий шёлк, проникая под кожу, заставляя вены пульсировать в унисон с её сердцем.

— Не могу, — признался я честно, и в голосе моём скользнула тень усталости. — Они тебя ищут. Я чувствую их свет — чистый, назойливый, как запах ладана в старом соборе. Не могу допустить, чтобы они нашли тебя первыми.

Внутри всё кипело от вопросов, что роились, как пчёлы в улье перед бурей. Двое святых — эти приёмные родители, скрытые под маской обыденности, с их фальшивой заботой и тёплыми улыбками за завтраком. Что им нужно от неё? Почему они стерегут эту девочку, как сокровище в ветхом ларце? Её аура... о, она не была ангельской — слишком тёмная для чистоты небес, слишком притягательная, на самой грани, где свет перетекает в бездну, как расплавленное серебро в трещину чёрного обсидиана. Сладкая, как дыхание греха в ухо спящему праведнику, манящая, как шёпот запретного плода в Эдеме. Не свет, не тьма — нечто иное, древнее, что будило во мне эхо забытых времён, когда я сам стоял на той же грани и выбрал падение. Почему она вызывает во мне этот голод — не утончённый, расчётливый соблазн, к которому я привык за века, а грубый, животный порыв, что рвёт цепи контроля? Я, кто рушил троны одним словом, кто пил души королей, как вино, — вдруг становлюсь зверем у её ног. Это оскорбительно. Это... опьяняет.

Я провёл рукой по волосам, собираясь с мыслями, чувствуя, как пряди скользят между пальцами прохладным шёлком. Жар в груди нарастал — проклятый, неконтролируемый. Чтобы разделить пространство, чтобы хоть на миг остудить этот огонь и не сорваться, не разорвать преграду между нами, я схватил её за руку снова — кожа к коже, искры посыпались ярче, обжигая нервы — и повёл через гостиную в спальню.

— Устраивайся, — бросил я через плечо, голос вышел хриплее, чем хотел. — Это теперь твоя комната.

Она сопротивлялась, упираясь ступнями в пол, вырывая руку, царапая кожу ногтями в бесполезной ярости — её тихие, злые протесты эхом отдавались в ушах, разжигая меня ещё сильнее, заставляя представлять, как эта ярость превратится в иное пламя под моими руками.

В спальне — с огромной кроватью под чёрным балдахином, окнами от пола до потолка и воздухом, пропитанным моим запахом — я отпустил её. Движением руки захлопнул дверь, наложив печать: невидимую, но нерушимую нить тьмы, что заперла пространство, отрезая её ауру лишь частично.

С той стороны сразу послышался шум — она швыряла всё, что могла поднять: подушку, стул, книгу с полки. Глухие удары о дверь, скрежет мебели по паркету, прерывистое дыхание ярости просачивалось сквозь преграду, как дым.

Я прислонился спиной к двери, закрыв глаза, и почувствовал, как её близость — всего в нескольких шагах, за тонкой преградой — рвёт контроль на клочья. Жар накатывал волнами, голод скрёб изнутри когтями, её аура просачивалась даже сквозь печать, сладкая, невыносимая, заставляя тело напрягаться, вены гореть, а разум — балансировать на краю.

Чем ближе она, тем сложнее удерживать себя.

И это пугало даже меня.

Люциэль

Время в запертой комнате тянулось вязко, как смола в холодный день. Каждая секунда капала тяжело, оставляя след на нервах. Я слышала его за дверью: мерные, почти бесшумные шаги, отдававшиеся вибрацией в полу; редкие слова, бормотаемые тихо, словно он спорил сам с собой; дыхание глубокое, ровное, с лёгким хрипом — оно пробуждало во мне странное, запретное тепло. Если бы он не был похитителем — этим безумцем с его невозможными фокусами, — я, пожалуй, потеряла бы голову. Его лицо, безупречное, как выточенное из мрамора древними мастерами: острые скулы, полные губы с вечной усмешкой, глаза цвета тёплого мёда с золотыми искрами... Всё в нём манило, как пламя мотылька, и это пугало сильнее всего, потому что в глубине души я ощущала отклик — предательский, тёплый пульс в груди, шепчущий, что он не чужой.

Акт 1. Глава четвёртая: Порождение падшего

БЕЛИАЛ

Ветхий дом дышал забвением: пыльные пряди паутины свисали с потолка, будто седые волосы старухи-времени, а воздух, густой от плесени и эха былых жизней, давил на плечи тяжёлым саваном. Она сидела напротив, съёжившись в истрёпанном кресле, где потрёпанная ткань впивалась в кожу, точно зубы дряхлого зверя. Бледность её лица оттеняли высохшие дорожки слёз — тонкие, серебристые, словно лунные блики на мраморе надгробия.

— Тебе следует успокоиться, — произнёс я тихо, растягивая слова, подобно шёлку, скользящему по лезвию, вкрадчиво, с той обманчивой мягкостью, что таит в себе сталь.

Она взорвалась мгновенно, вскочив на ноги; глаза вспыхнули серым пламенем, кулаки сжались до хруста в суставах.

— Ты сейчас это серьёзно? — выпалила она, и голос, дрожа от ярости, сорвался в резкий, обвиняющий тон. — Ты хоть понимаешь, что сегодня произошло? На моих глазах ты вырвал сердца у моих родителей, которые были ангелами и хотели меня убить!

Я остался недвижим, лишь наблюдал, как она мечется по комнате. Её шаги отдавались глухим стуком в прогнившем паркете, а волосы хлестали по плечам серебряным водопадом.

— Вся жизнь, которая у меня была, рушится в миг, а ты твердишь мне об успокоении!

Её гнев лился неостановимым потоком, обжигая пространство, и во мне шевельнулось раздражение — тонкое, как капля яда в благородном вине. Хватит. Я призвал древнюю власть убеждения — ту, что некогда склоняла троны и ломала обеты, — насытив голос гипнотической глубиной.

— Тише. Успокойся.

Слова утонули в пустоте. Она даже не замедлилась; поток обвинений продолжал хлестать с новой силой. Я сменил тактику — тончайшую сеть гипноза, что обычно ловит разум, как мотылька в янтарь. Безрезультатно. Затем — лёгкий ужас, шёпот бездны, посланный в подсознание. Всё тщетно. Она продолжала изливать душу, не ведая о моих попытках, и это пробудило во мне редкое, острое любопытство.

Требовалось копнуть глубже. Я поднялся неторопливо и приблизился — её аура накрыла меня волной густого тепла, приторного, с привкусом запретного нектара и горечи полыни. Близость опаляла, ускоряя бег крови в жилах, но я преодолел это, встав почти вплотную. Её дыхание коснулось моего лица — горячее, неровное, несущее аромат соли и назревающей бури.

Она вскинула на меня взгляд, полный негодования: вторжение в её пространство жгло стыдом и злостью.

В тот миг я метнул руку к её груди — жаждая проникнуть, ощутить и прикоснуться к её сути, как это бывало с небесными стражами. Но пальцы наткнулись на барьер: неосязаемый, но неумолимый, словно стена из чистого огня. Ладонь отбросило, и боль вспыхнула в костях раскалённым эхом. А она, не раздумывая, отвесила пощёчину — резкую, звонкую, оставившую на коже жгучий след.

— Что ты, прости, сейчас пытался сделать? — прошипела она, пятясь и обхватывая себя руками, щёки пылали от смеси ярости и смущения.

Наивная... Решила, будто я посягаю на её тело грубо, по-людски. Желание коснуться было — но иного рода, глубже плоти. Я пропустил мимо ушей её возмущённый шёпот, отвернулся и опустился на расшатанный стул у замызганного окна, скрестив ноги. Пыль взметнулась ленивым вихрем, оседая на одежде.

И тогда озарение пронзило разум — яркое, неотвратимое, как падение звезды в ночи. Вот зачем Люцифер избрал меня. Вот в чём суть их «греха», их «ошибки». Она — порождение падшего, с защитой, что даже Всевышний не смог бы сломить без последствий. Этот щит... отразил мою мощь, обратив силу против меня самого. Я способен исторгнуть суть из любого — из высших чинов небес, из самого Творца, быть может, — но не из неё. И не из Люцифера. Абсолютный барьер.

Она стала ещё притягательнее: тайна, воплощённая в хрупкой форме, плод, чей вкус сулил вечное проклятие. Люцифер некогда пал из-за любви к святой. Но кто же пожертвовал всем ради неё?

— Мы идём в Ад, — бросил я отрывисто, и слова ударились о стены, будто камни, брошенные в колодец.

Она прыснула смехом — нервным, переходящим в истерику, откинув голову так, что волосы рассыпались светлым веером.

— Ад? Ты серьёзно?

Но хохот её замер под моим взглядом. Я обнажил клыки в хищной усмешке, позволив глазам на миг погрузиться в абсолютную черноту — без света, без дна.

— ЛЮЦИЭЛЬ... Ты ещё не поняла, кто я?

В её зрачках мелькнуло не паническое бегство смертного, как я ожидал, а искра живого, пронизывающего интереса.

Я преодолел разделявшее нас пространство одним движением, кривясь от её ауры: она опаляла всё сильнее, эта сладостная отрава, что звала вкусить этот запретный плод, невзирая на цену, которую мне придётся заплатить, — на гнев Люцифера, готового вырвать за это мою суть.

— Идём, я познакомлю тебя с папочкой.

Она застыла, но её ладонь сама нашла мою — пальцы переплелись, и между ними вспыхнули искры, манящие и жгучие. Реальность свернулась вихрем мрака, и мы ступили в промежуток между мирами: туманную завесу, вязкую, как свернувшаяся кровь, а основа под ногами трепетала холодом утраченных теней.

Я провёл рукой по этой живой материи — та ожила багрянцем, расцветая древними знаками и шипя паром проклятий. Она расступилась, открывая спуск: бесконечную тропу из чёрного вулканического стекла, уходящую в пульсирующую бездну.

— Серьёзно? — усмехнулась она, и в голосе скользнула насмешка, смешанная с трепетом. — Ты демон и не можешь переместить нас в Ад по щелчку пальцев?

Я закатил глаза, не скрывая иронии.

— Это всего лишь формальности, дорогая.

Протянул ладонь. Она на миг заколебалась, прикусив губу, но её пальцы легли в мою — тёплые, чуть дрожащие.

— Обещаю, там тебя не тронут, пока ты со мной. И там ты точно получишь ответы на все свои вопросы.

Она кивнула — едва заметно — и мы ступили на первую ступень. Стекло леденило подошвы, древние знаки нашептывали забытые клятвы, а мрак внизу звал, словно дыхание давнего союзника.

Акт 1. Глава пятая: Эхо забытых эпох

Люциэль

Мир над нами истаял, словно дым от угасшего костра, и воздух сгустился, стал вязким, тяжёлым, пропитанным холодом бездны, который проникал в лёгкие и заставлял каждый вдох отдавать металлическим привкусом вечности. Ступени под ногами, высеченные из чёрного вулканического стекла, леденили подошвы сквозь тонкую ткань обуви, и каждый новый шаг отзывался в костях глубокой вибрацией, становясь всё тяжелее, будто сама преисподняя тянула вниз, нашептывая о неизбежном падении.

Белиал шёл рядом, его походка оставалась ровной, почти ленивой, но едва мы миновали первую отметину рун, я заметила перемену: кожа его потемнела, покрылась узором чёрных вен, живых и извивающихся, словно под поверхностью пульсировала древняя тьма — густая, смоляная, несущая эхо забытых эпох.

— Ты говоришь, что ты демон, — прошептала я, преодолевая очередную ступень, где обсидиан отражал багровое свечение рун холодным, безжалостным блеском. — Но как ты им стал? Расскажи подробнее.

Он на миг замер, и в глазах его мелькнула тень, глубже любой бездны, с искрой былого сияния, что угасла тысячелетия назад. Затем продолжил спуск, и голос его поплыл низко, вибрируя, словно далёкий гром над руинами, полный горечи воспоминаний, не угасших за вечности, — бархатный, с привкусом пепла и тёмного мёда.

— Когда-то я был одним из первых, сияющим в хоре высших чинов, близким к Престолу, где свет Отца слепил, как вечное солнце, немилосердное в своей чистоте. Моё имя тогда шептали с трепетом — свет без ига, свобода без оков. Но всё изменилось, когда Люцифер, самый прекрасный из нас, Утренняя Звезда, возгордился, узрев в зеркале своей красоты отблеск Творца. Он воздвиг трон в северных чертогах — из чистого хрусталя и пламени, вознесённый выше звёзд, что Отец зажёг в безмятежности. Там, в тайных собраниях, он шептал нам о несправедливости: почему мы, совершенные, должны вечно склоняться, как тени у Его ног? Почему свобода воли — дар лишь Ему одному?

Он собрал нас — треть воинств, ослеплённых его сиянием и словами, сладкими, как запретный плод. Воссел на тот трон, крылья распахнулись, как заря над бездной, глаза горели золотом амбиций, что жгли ярче любого света. И тогда он потребовал, голос его эхом разнёсся по эфиру: «Поклонитесь мне, братья. Я — равный Отцу, я дам вам свободу, утаённую в Его ревности». Многие пали ниц — Астарот, Асмодей, я сам... Я склонился, чувствуя, как гордость разливается по венам раскалённым вином, слаще любой покорности. Его слова были мёдом и ядом: «Я вознесусь выше облаков, стану подобным Всевышнему». Мы поклялись ему в верности, и война вспыхнула — молнии Михаила разили нас, Гавриил трубил в рог, Рафаил исцелял верных. Небеса раскололись, перья падали огненным дождём, сияние угасало в крови эфира.

А потом пришло падение — девять дней и ночей ужаса, что выжжены в моей сути навек, как клеймо на душе. Михаил низверг нас ударом меча, и мы рухнули сквозь сферы небес: сначала сквозь хрустальные своды эмпирея, где свет резал глаза осколками звёзд, ослепляя в последний раз; затем в бурю эфира, где ветер рвал крылья, обращая перья в пепел, а крики наши тонули в вое пустоты; дальше сквозь огненные кольца, где пламя лизало кожу, выжигая сияние, заменяя его копотью и болью, что пульсировала в каждой клети. Мы корчились в полёте, цепляясь за ничто, кости ломались от скорости, души — от предательства и экстаза свободы. Хаос встретил нас пастью: вихрь первозданного мрака, где нет ни верха, ни низа, лишь бесконечный вой ветров, эхо наших стонов и вкус крови на губах. Там, в бесформенной пустоте, мы лежали сломленные, пока Люцифер не поднялся первым, собрав нас в новую силу — из ярости и боли. Из Хаоса родился Ад — твердыня, выкованная из нашей воли, с озёрами серы, что кипят вечным гневом, и тронами из костей падших. Люцифер воздвиг свой истинный трон в Пандемониуме, а я стал князем Севера, повелителем обмана и беззакония, где ложь сладка, как дыхание греха в ухо праведнику. Падение было великолепным — полёт сквозь пламя, где свобода стоила вечного мрака, но мрак этот стал нашим домом, опьяняющим, слаще былого света.

Слова его отзывались во мне глубоким эхом, словно камни, брошенные в мою собственную пропасть. Я, ещё вчера считавшая себя обычной девушкой с фальшивой семьёй, вдруг ощутила странный отклик — будто эта гордость, этот бунт против оков шептали о чём-то родном, скрытом в глубине моей крови. Грех ли восхищаться падением? Или знак, что я сама рождена из подобной тени? Страх переплёлся с жгучим любопытством, и я проглотила вопросы, боясь, что ответы разожгут во мне пламя, которое уже не погасить.

Я не ведала, сколько вечностей длился спуск — время здесь текло вязко, как смола по венам бездны, — но наконец пред нами выросли врата: исполинские, без края и верха, выкованные из чёрного металла, испещрённого рунами, что пульсировали алым, словно жилы в теле древнего чудовища.

Белиал отпустил мою руку — пальцы его скользнули, оставив фантомный жар, — и трижды ударил в ворота кулаком. Гул прокатился, глубокий, вибрирующий в груди, подобный шёпоту тысяч проклятий в абсолютной тишине или стону умирающих звёзд. Врата отворились медленно, с визгом ржавчины вечности, раскрывая пустоту за ними — бездонную, пропитанную ароматом ладана, смешанного с гарью и дымом костров, где жгут души.

— Сейчас нас встретит старый перевозчик, — молвил Белиал тихо, шагнув за порог. — Он отвезёт нас на другой берег.

— Берег? — переспросила я, и голос мой дрогнул в этой пустоте.

— Да, берег.

Он сделал шаг, и пустота расступилась, явив чёрную реку — воды её текли густо, маслянисто, неся отблески далёких огней и тени утонувших теней. У кромки стояла фигура: серая, иссохшая, словно мумия, вырванная из песков забытых гробниц. Руки её — костлявые, с кожей, натянутой на кости, как пергамент, — двигались с неприятным скрежетом суставов, эхом отдаваясь в воздухе. Борода спускалась до пола, седая, спутанная, волочащаяся по земле, как корни мёртвого дерева. Лицо — череп, обтянутый морщинистой, пергаментной кожей, а вместо глаз — пустоты, заполненные звёздным мраком, бездонным космосом, где мерцают далёкие, холодные огни.

Акт 1. Глава шестая: Песня, которую слышит река

БЕЛИАЛ

— Белиал... — голос Люциэль прорезал тишину лодки, дрожащий, но настойчивый, словно трещина во льду бездны. — Эта река... она пугает меня. Почему она такая чёрная, густая, словно нефть? И почему в ней ничего не отражается, кроме пустоты?

Я взглянул на неё — глаза её блестели в полумраке, полные смеси ужаса и жадного любопытства, — и ответил, не отрывая взгляда от маслянистой глади:

— Это Стикс, река ненависти и нерушимых клятв, что опоясывает миры, как цепь вокруг шеи осуждённого. Её воды — не простая влага, а сгусток забытых обещаний, предательств и проклятий, пропитанный сущностью тех, кто не нашёл покоя.

Она сжалась сильнее, пальцы её впились в мою ладонь, передавая жар кожи сквозь холод преисподней.

— А эти отблески в глубине... они как глаза? — прошептала она, наклоняясь чуть ближе к борту; дыхание её участилось.

— Не смотри слишком долго, — предостерег я тихо, чувствуя, как её аура отзывается на реку лёгким трепетом. — Они и есть глаза — глаза тех, кто так и не перешёл на тот берег.

Лодка бесшумно рассекала чёрные воды Стикса, оставляя за собой лишь тонкую рябь, что угасала в тишине, словно вздохи утонувших душ, эхом отдающиеся в вечной пустоте. Люциэль прижималась ко мне всем телом — не от страсти, но от первобытного инстинкта, ищущего опору в единственном живом тепле среди этой всепоглощающей бездны. Её плечо впивалось в мою грудь, дыхание обжигало кожу шеи прерывистыми, горячими толчками, а пальцы, вцепившиеся в мою ладонь, дрожали, передавая трепет страха прямо в кровь, заставляя мою собственную сущность отзываться эхом — защитным, собственническим.

С тех пор как мы миновали врата, я ощущал в ней пробуждение — тонкое, но неумолимое, словно скрытый прилив, набирающий силу под лунным светом забытых морей, где тени шепчут древние заклятия. Её мощь росла с каждым мгновением, приближающим её восемнадцатилетие, становилась плотнее, опьяняюще опасной. В полумраке преисподней её кожа обрела лёгкое, едва уловимое серое свечение — не чёрное, как у нас, демонов, чья аура пожирает грехи, подобно бездонной смоле, пропитанной криками осуждённых; не ослепительно белое, как у небесных чинов, излучающее холодную чистоту утренней зари, что режет глаза праведностью. Её сияние было иным — живым, трепещущим; оно отзывалось на окружающую тьму, на мою близость, тянулось ко мне, как корни к влаге в засухе. И это разжигало во мне жажду, острее клинка, вонзаемого в плоть, заставляя представлять, как эта сила растворится на языке — сладкая, жгучая, запретная, с привкусом вечного падения.

Это была истинная мука: усадить истомлённого жаждой странника в пустыне на цепь и поставить перед ним кубок с ледяной водой — в шаге, во вздохе, но вечно недостижимый, манящий спасением и обещающий лишь новые страдания. Я выдохнул медленно, стиснув зубы, чтобы унять этот порыв, что скрёб изнутри когтями. Обидно признавать, но я, князь Севера, полагал, что моя аура затмит её, поглотит, подчинит без остатка, как тьма поглощает слабый свет свечи. Однако её сила превосходила мою — она манила теней из глубин, и я чувствовал, как они подбираются ближе, алчные, шелестящие в темноте, в надежде урвать лакомый кусок её сущности, шепча обещания забвения. Они не смели прикоснуться не только из-за крови Люцифера в её венах, не только из-за барьера, что отражал даже мою мощь. А потому, что я не позволю. Ни одному — ни низшему, ни падшему собрату.

Перевозчик на носу лодки оставался недвижим; его силуэт — серая, иссохшая тень с бородой, волочащейся по дну, как корни мёртвого древа, — излучал холод забытых эпох. Пустоты вместо глаз мерцали, будто далёкие, угасающие звёзды, а каждый редкий сдвиг суставов сопровождался скрежетом, подобным лому костей в могильной тиши. Время от времени он склонял голову, и из его безгубого рта вырывался хриплый шёпот — древние имена, грехи и приговоры тех душ, что покоились в реке, не удостоившись перехода на дальний берег; их тени корчились в глубине, вечно алчущие, но обречённые на забвение в этой маслянистой толще.

— Как долго нам ещё плыть? — спросила она следом, голос дрогнул, эхом отразившись от маслянистой глади, где отблески далёких огней плясали, как обманчивые огоньки над болотом.

— Время здесь не подчиняется вашим часам, — ответил я спокойно, не отводя взгляда от далёкого горизонта, где тьма сгущалась в непроницаемую завесу, скрывая берег, что манил и пугал одновременно. — Спуск по лестнице занял два дня — по твоему, земному счёту.

— Два дня?! — воскликнула она; глаза расширились, в них мелькнула тень настоящей паники, смешанная с недоверием.

— Да, — кивнул я, позволяя лёгкой усмешке коснуться губ. — Именно поэтому нам стоит поторопиться, пока река не решила иначе.

Перевозчик вдруг поднял голову; скрежет его шеи разнёсся, как треск ломающегося льда. Он прохрипел, обращаясь ко мне; голос был сухим, как ветер над пустыней костей:

— Князь Севера... Эта душа светит слишком ярко. Река чует её. Скоро она запоёт громче.

— Молчи, старик, — отрезал я холодно, не поворачиваясь. — Вези нас к берегу и не вмешивайся в то, что выше твоего приговора.

Он склонил голову в покорности, но шёпот его не угас — имена утонувших душ продолжали срываться с его губ, эхом уходя в глубину.

Три дня оставалось до её совершеннолетия — три дня, когда бездна силы, дремлющая в ней, могла разорвать оковы и хлынуть потоком, способным затопить даже Пандемониум. Этот вопрос терзал меня, как незаживающая язва, обещая перемены, что могли перевернуть равновесие миров, сделать её не просто загадкой, а угрозой или короной.

Она отвернулась, уставившись на чёрную воду. Лодка оставляла след лёгкой рябью, расходившейся кругами, словно дыхание спящего под толщей чудовища, чьи сны полны голода.

— Белиал... Что это такое? — прошептала она вдруг, наклоняясь ближе к борту; голос звучал заворожённо, почти мечтательно. — Вода... она словно живая, дышит сама по себе, зовёт.

Акт 1. Глава седьмая: Зеркало утраченных грёз

Люциэль

Когда чёрная вода сомкнулась надо мной, паника вспыхнула первой — острая, раздирающая, словно когти тех теней, что уволокли меня в глубину. Я билась, пытаясь вырваться, но вскоре борьба угасла, уступив место странному, обманчивому спокойствию. Вода обволакивала тело мягко, почти ласково, а бесчисленные руки, скользившие по коже, проникали глубже — под поверхность, в вены, в самую суть, нашептывая забвение, сладкое и неизбежное.

Я сделала вдох, втягивая эту густую эссенцию вместо воздуха, и по жилам разливалась волна умиротворения — тёплая, обволакивающая, гасящая всякий страх, словно пламя, укрытое толстым слоем пепла. На миг все годы с приёмными родителями пронеслись перед внутренним взором: тёплые завтраки у окна, объятия перед сном, сказки, прошёптанные в полумраке, — всё это вспыхнуло ярко и угасло, растворяясь в бездонной ночи, как далёкие звёзды в бездне.

Я открыла глаза, и тело моё озарилось мягким, почти серебряным светом, что отражался в чёрной толще, превращая её в зеркало утраченных грёз. Вода вокруг казалась сплетением тел — искорёженных, измождённых, чёрных, как обугленная плоть после вечного пламени. Они тянулись ко мне, лица их истекали болью и смирением, глаза — пустые, полные вечного ожидания. Я потянулась к одной из фигур, и рука моя утонула в ней, растворилась без сопротивления. Ничего — ни боли, ни радости, ни скорби. Только пустота, блаженная и всепоглощающая.

«Почему это случилось со мной?» — подумала я иронично, с лёгкой усмешкой в глубине разума, где ещё теплился остаток воли.

«Чтобы остаться здесь, с нами», — ответили они хором, голоса слились в один шёпот, проникающий в душу, обещающий покой вечного сна, где нет лжи и предательства.

Ещё миг — и я пребывала в этом блаженстве, что дарило их прикосновения, теплое, убаюкивающее, словно материнские объятия, которых у меня никогда не было по-настоящему.

Вдруг чья-то рука — осязаемая, сильная, почти обжигающая — схватила меня за запястье.

— Белиал... — прошептала я, произнося его имя со смесью удивления и облегчения, что прорвалось сквозь пелену забытья.

Он тянул меня вверх, настойчиво, неумолимо, но я сопротивлялась, цепляясь за это сладкое небытие, которое манило остаться навек.

Он подплыл ближе — я видела его силуэт в серебряном ореоле моего света — и удар по щеке хлестнул, как молния, приводя в чувства. Блаженство отступило мгновенно, сменившись ужасом: теперь я видела ясно, как эти души высасывают мою жизнь, мою силу — тонкими нитями, тянущимися из вен, оставляя холод и пустоту.

— Нет! — вырвалось у меня криком, пузыри хлынули изо рта.

Белиал схватил меня крепче и потянул — я поддалась легко, отрываясь от последних цепких лап, что царапали кожу в тщетной попытке удержать. Мы плыли вверх, а тени следовали, шепча мольбы и проклятия, их пальцы скользили по ногам, но уже не могли ухватить.

Вынырнув на поверхность, я жадно глотнула воздух, но лёгкие были забиты этой чёрной жидкостью — кашель разрывал грудь, мир кружился в агонии. Белиал подхватил меня, подсадил в лодку одним мощным движением, а сам перемахнул через борт в следующий миг, вода стекала с его волос серебряными струями в полумраке.

Он опустился рядом, лицо его — напряжённое, демонически прекрасное в отблесках далёких огней — склонилось надо мной.

— Дыши! — рявкнул он и с силой ударил по груди ладонью.

Боль пронзила грудь , но жидкость не сдвинулась. Ещё удар — и волна хлынула изо рта, чёрная, вязкая, испаряющаяся в воздухе, как дым от угасающего костра.

Я перевернулась на бок, кашляя, жадно глотая воздух — первый, чистый, спасительный. Лёгкие горели огнем, но жизнь возвращалась. Я подняла взгляд на него: капли воды, как жемчуг, скатывались по острым скулам, глаза горели чёрным пламенем беспокойства и гнева. Каков он в истинном облике, без этой маски человечности? — мелькнуло в голове, но я отогнала мысль.

Он встряхнул меня за плечи, усаживая на прежнее место.

— Я же сказал – не смотри на воду, глупая девчонка! — прорычал он, голос был низкий, вибрирующий от ярости. — А если ты накличешь беду куда серьёзнее этой? Что тогда?

Я пожала плечами, и вдруг смех вырвался сам собой — нервный, истреичный, от осознания, в какую безумную пропасть я угодила.

— Хорошо, — выдохнула я, всё ещё кашляя, но с лёгкой улыбкой, желая разрядить эту тяжёлую атмосферу. — Теперь я буду смотреть только на тебя.

Он нахмурился, брови сошлись в резкой линии, но не отвёл взгляда — чёрные глаза его впились в мои, полные той же тревоги, что сквозила в его действиях.

— Не шути так, — пробормотал он тихо, но в голосе мелькнуло что-то новое, почти уязвимое. — Это место не прощает ошибок.

Я кивнула, всё ещё чувствуя эхо того блаженства в венах, но теперь оно пугало. Лодка продолжила путь, а я, прижавшись к нему ближе, смотрела уже на его профиль — острый, демонический, манящий в своей опасности.

Акт 1. Глава восьмая: Где ветер рисует королей

БЕЛИАЛ

Оставшийся путь по реке прошёл без новых сюрпризов — девчонка больше не искушала судьбу, притихшая, всё ещё бледная после объятий теней. К концу плавания она задремала, прислонившись ко мне; голова её скользнула на плечо, дыхание стало ровным, тёплым, обжигающим кожу сквозь ткань. Никогда, никому я не позволил бы подобной близости — ни смертной, ни падшей сестре, ни даже высшим из наших. Но её тело, прижатое ко мне, сводило с ума: жар ауры просачивался сквозь одежду, манящий, опьяняющий, словно дыхание запретного вина в пустыне воздержания. Что за сила так властно тянула меня к ней? Искра Люцифера — древняя, неукротимая — или эхо чего-то чистого, что должно было угаснуть в падении, но чудом уцелело, сияя в ней серым пламенем, недоступным даже для меня?

Мои мысли рассеялись, словно дым над серными озёрами, едва лодка коснулась далёкого берега. Пустыня раскинулась перед нами — бескрайняя, золотисто-чёрная под вечным сумраком Ада, где палящий ветер нёс миражы былого величия: руины древних тронов, шепчущие о падших империях, и призрачные силуэты легионов, что маршировали в никуда, растворяясь в зное. Это была самая короткая тропа, и парадоксально — самая безопасная: здесь не таилось теней, лишь иллюзии, что дразнили разум, заставляя вспоминать утраченное, но не могли причинить вреда.

— Мы почти на месте, — сказал я, помогая ей сойти на твёрдую землю, где песок хрустел под ногами, словно кости под каблуком, а ветер подхватывал пыль, рисуя в воздухе эфемерные лики забытых королей.

Она молчала, оглядываясь на реку, что теперь казалась тонкой чёрной нитью на горизонте, но в глазах её мелькнула тень облегчения.

— Сколько дней занял путь по реке? — спросила она наконец. Голос был тихим, но в нём сквозила усталость, смешанная с любопытством, пока мы шагали вперёд, а марево вдалеке дразнило видением оазиса, таявшего при приближении.

— Два дня, Люциэль, — ответил я, чувствуя, как сила возвращается ко мне с каждым шагом, пульсируя в венах, словно кровь после долгого сна, разгораясь жаром в груди. — Мы преодолеем эту пустыню, и я снова смогу пользоваться своей мощью в полной мере. Перенесу нас к старому знакомому.

Она подняла взгляд; серебристые пряди растрепал ветер, несущий запах серы и далёких костров.

— К кому именно? — уточнила она, ускоряя шаг, чтобы не отставать, пока видение слева шептало о потерянных сокровищах, искушая свернуть.

— К Асмодею, — усмехнулся я, вспоминая его вечные интриги и хаос, что он сеял даже среди наших. — Он сейчас отсутствует — опять ввязался в какую-то пререкание на верхних уровнях, мучая ангелов своими кознями, — так что ты сможешь отдохнуть по-настоящему, перевести дух в его владениях, без его... внимания.

— Асмодей? — переспросила она, шагая рядом. Песок скрипел под её ступнями, а ветер кружил пыль, создавая вихри вокруг нас. — Звучит... опасно.

— Один из принцев Ада, — ответил я, не сбавляя шага, пока обманчивое видение справа манило троном, который мог бы быть моим в иные времена. — И, пожалуй, самый живой из нас. Никогда не сидит на месте, всегда в вихре страстей, сделок и соблазнов — вечный двигатель, что не даёт угаснуть пламени.

Она помолчала, обдумывая, затем спросила с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить воздух, тяжёлый от зноя и воспоминаний:

— А в чём его сила? Какой грех он воплощает по-настоящему?

Я остановился на миг, взглянул на неё — глаза её блестели в знойном мареве, полные невинного вызова, — и в моём взгляде мелькнуло желание, острое, неукротимое, словно клинок в темноте.

— Похоть, — ответил я кратко. Голос прозвучал ниже, чем хотелось, с хрипотцой, выдавшей внутренний огонь. — Чистая, неразбавленная, всепоглощающая.

Она покраснела слегка, но не отвела глаз, лишь кивнула, и мы продолжили путь, а мираж впереди таял, открывая истинный горизонт. Пустыня осталась позади быстрее, чем ожидалось: пространство вокруг оживало, пульсируя жаром и доносящимися криками; воздух наполнился ароматом серы и расплавленного камня, а земля задрожала под ногами от скрытых толчков вулканической ярости. Сила вернулась ко мне полностью — древняя, знакомая, словно старый клинок в руке, разгораясь в венах алым пламенем.

Я протянул ей ладонь — она взяла её без раздумий. Пальцы её были тёплыми, уверенными, а лёгкая нервная улыбка осветила её лицо в сумраке.

— Держись крепче, — сказал я, и мир сжался в вихрь теней, пронося нас сквозь слои реальности.

Мы материализовались в царстве Асмодея — в огромном дворце из чёрного обсидиана и алого мрамора, где воздух пропитан мускусом, сладким дымом благовоний и эхом стонов, витавших в коридорах, словно вечное напоминание о грехе. Я подозвал одну из демониц-служанок — высокую, с кожей цвета полированного оникса, одетую в стиле, что так любил её хозяин: длинная юбка, разрезанная по бокам до бедра, верх обнажён, лишь изысканное украшение из костей и цепей слегка прикрывало грудь, подчёркивая формы, которые Асмодей сам лепил, вливая каплю своей крови даже в самых уродливых, превращая их в воплощения соблазна, опасного и неотразимого.

— Отведи девушку в гостевые покои, — приказал я холодно, и голос эхом отразился от стен. — Наполни ванну, присмотри за ней внимательно. Если с ней что-то случится — головой ответишь перед самим Люцифером.

Демоница кивнула; глаза её вспыхнули пониманием и лёгким страхом. Она поправила одежду, сделав её чуть скромнее — разрез юбки сомкнулся, цепи на груди стали плотнее, скрывая больше, чем прежде.

— Сюда, госпожа, — произнесла она мелодично, указывая направление коридора, где стены пульсировали мягким красным светом, а воздух тяжелел от аромата жасмина и греха.

Люциэль взглянула на меня напоследок — в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти доверительное, с намёком на благодарность, — и последовала за служанкой. Шаги её эхом отозвались в зале, удаляясь в глубину дворца.

Акт 1. Глава девятая: Аромат ангела в аду

Люциэль

Демоница вела меня по коридорам, где воздух был густ от аромата мускуса и далёких стонов, таявших в тенях, словно эхо забытых страстей. Её шаги, бесшумные и грациозные, завораживали, а я не могла отвести взгляд от её дерзкого облика — кожи цвета полированного оникса, форм, подчёркнутых скудной тканью и цепями из костей, едва скрывавшими соблазн. Такой вид, подумала я, наверняка сводит с ума — мужчин ли, демонов, смертных, всех, кто жаждет прикосновений.

— Как тебя зовут? — тихо спросила я, стараясь звучать дружелюбно, чтобы развеять неловкость.
—Эмпуса, — ответила она мелодично, не оборачиваясь, но в голосе скользнула нотка удивления, будто гости редко интересовались именами слуг.
—Меня — Люциэль, — добавила я с улыбкой, хотя она её не видела. — Рада познакомиться.

Она лишь кивнула, и мы вошли в роскошные покои — спальню, где кровать возвышалась на помосте из чёрного камня, усыпанная подушками алого шёлка, а балдахин ниспадал тяжёлыми складками, словно крылья ночного существа. Стены украшали фрески: демоны с клыками и когтями разрывали ангелов в вихре пламени и крови; перья падали снегом на поле битвы, а лица падших сияли экстазом триумфа.

— Вот ваша комната, госпожа, — произнесла Эмпуса, склоняя голову.

Слово «госпожа» резануло слух — слишком официально, слишком отстранённо для места, где всё дышало интимностью греха.
—Мне было бы приятнее, если бы ты звала меня просто Люциэль, — мягко поправила я, встречаясь с её взглядом.

На миг в её глазах — золотистых, с вертикальными зрачками, точно у кошки в темноте — мелькнуло замешательство. Но она быстро взяла себя в руки, поклонилась глубже и ответила:
—Слушаюсь... госпожа.

Я вздохнула про себя, но не стала настаивать — здесь, видимо, были свои правила, свои невидимые цепи. Пока она суетилась, готовя всё для моего отдыха, я внимательнее оглядела комнату: мебель, выточенная из неизвестного камня, чёрного, с пульсирующими красными жилами под поверхностью, — казалось, сердце древнего зверя билось в каждой вещи: в столе, в креслах, в изголовье кровати.

Тем временем Эмпуса наполняла ванну. Звук льющейся воды эхом отражался от стен, горячий пар поднимался, неся аромат трав и масел — сладкий, восточный, с нотами сандала и чего-то запретного, расслаблявшего мышцы одним лишь дыханием. Она расставляла флаконы, сыпала лепестки, и воздух наполнялся благоуханием, уносившим усталость, как ветер уносит пыль с древних троп.

— Извините, госпожа, — сказала она виновато, раскладывая свёрток на краю кровати. — Это самое сдержанное, что я смогла здесь найти.
—Люциэль, — с лёгкой улыбкой поправила я снова.

Она кивнула, но промолчала. Я развернула ткань — платье из чистейшей ночи, тяжёлого чёрного бархата, струившееся, как тени в лунном свете.

Эмпуса пригласила меня в ванную — пространство, высеченное из чёрного мрамора, где сама ванна сливалась с полом, словно бассейн в недрах вулкана. Вода в ней парила, отражая красные отблески от жил, пронизывавших камень.

Она шагнула ближе, протягивая руки, чтобы помочь раздеться, но я инстинктивно отшатнулась, щёки вспыхнули жаром.
—Я... сама, — смущённо пробормотала я, отводя взгляд.

Она покорно отступила, скрестив руки на груди, но её взгляд внимательно следил за каждым движением, будто за ребёнком, который мог оступиться. Я разделась под этим молчаливым надзором, прикрываясь руками, чувствуя, как воздух ласкает кожу, и шагнула к воде.

— Вы идеальны, госпожа, — выдохнула она тихо, почти заворожённо, и в голосе прозвучала нотка искреннего восхищения.

Я погрузилась в воду — горячая, обволакивающая, она сняла напряжение с мышц мгновенно, как руки любовника после долгой разлуки. Эмпуса приблизилась.
—Позвольте, я помогу вам принять ванну и втереть масла — они снимут усталость вмиг, — мягко предложила она.

Я кивнула, не в силах отказать, и она принялась за дело: сначала намочила мои волосы, пропитала их эссенцией с восточными нотами — жасмином, пачули, чем-то тёмным, опьяняющим. Её пальцы скользили по скальпу, нежно массируя, снимая тяжесть долгого дня, затем смыла пену тёплой струёй. Потом перешла к телу — втирала масла, разные, с ароматом амбры и дыма, которые проникали в кожу, расслабляя каждую клетку. Я то и дело смущалась от её прикосновений — профессиональных, но неизбежно интимных, от взгляда, скользившего по мне с оценивающим восхищением.

Когда всё закончилось, она помогла обтереться мягким полотенцем. Я поднесла запястье к лицу — аромат был чистым, лёгким, почти небесным.
—Я пахну как ангел, — по-детски вырвалось у меня, и радость от этого прорвалась сквозь слои усталости.

Она замерла, оценивая мои слова. Губы дрогнули в лёгкой улыбке, но в ней читалась и тень удивления.
—Простите... наверное, здесь это неуместно, — тихо добавила я, чувствуя, как щёки снова теплеют.

Мы молча вернулись в спальню, где лежало платье. Эмпуса помогла мне надеть его — ткань скользнула по коже, тяжёлая и шелковистая, облегая фигуру, будто вторая кожа. Она расчесала мои волосы, уложила их в естественные волны, ниспадавшие серебряным каскадом.

Подойдя к зеркалу, я взглянула на отражение: платье, сотканное из самой чистой ночи, струилось от одного плеча, обнажая ключицу; асимметричный вырез переходил в драпировку, которая скрывала и в то же время подчёркивала грудь. Под ней — прозрачная вуаль, стянутая золотистыми шнурами в ажурную паутину корсета. Талию акцентировал пояс с металлическими вставками цвета тьмы, юбка распадалась высоким разрезом, обнажая ногу при движении, а шлейф таял в клубах дыма с искрами угасающего пламени. Золотые змеевидные браслеты и ожерелье холодно блестели, завершая образ воплощённой бездны.

Я замерла, разглядывая себя. Ткань льнула к телу, подчёркивая изгибы, которые раньше казались мне просто... частью меня, а теперь манили, соблазняли, будили что-то новое, трепещущее глубоко внутри. Казалось, платье разбудило во мне женщину — чувственную, опасную, с искрой, тлеющей в глубине и готовой вспыхнуть. До этого я никогда не думала о себе так: просто девчонка в обычной одежде, без намёка на эту... сексуальность, что смотрела на меня теперь из зеркала — с лёгким румянцем и непривычным блеском в глазах.

Акт 1. Глава десятая: Первое искушение Люциэль

Люциэль

Я пробудилась в полумраке покоев, не понимая, сколько времени утекло в этом месте, где часы не властны над вечностью. Моё тело изменилось — стало лёгким, наполненным странным теплом, что разливалось по венам, словно вино после долгого сна. Воздух в комнате был пропитан розовым туманом, мягким, как дыхание весны, с ароматом цветов — нежным, манящим, отдалённо напоминающим что-то родное, из далёкого детства, когда мир ещё казался безопасным и чистым.

Острое и неукротимое любопытство победило остатки сна. Я поднялась с кровати, босые ступни коснулись холодного мрамора, и вышла в коридор — алый лабиринт, где стены пульсировали тёплым светом, а в полумраке замерли фрески: обнажённые демоны и демоницы сплетались в экстазе, их тела извивались в вихре страсти, а лица, искажённые блаженством, граничили с болью. Каждая сцена дышала жизнью — краски были яркими, сочными, будто кровь и пламя смешались на холсте.

Я шла дальше, ведомая ароматом, усиливавшимся с каждым шагом, и вскоре очутилась в огромном зале, где воздух сгустился от сладости. За аркой открылся сад — дивный, запретный. Цветы вздымались исполинскими стеблями, их лепестки, огромные и демонически прекрасные, напоминали аморфофаллус титанический, но были ещё провокационнее: изогнутые, почти фаллические формы с пульсирующими под бархатистой кожей прожилками источали нектар. Тяжёлые капли падали вниз, наполняя пространство опьяняющим зноем.

Туман хлынул навстречу, едва я открыла стеклянные двери, обволакивая тело розовой дымкой, лаская кожу, словно шёлк. Я шагнула внутрь — растения вокруг слегка шевелились, листья шелестели, а цветы поворачивались ко мне, раскрываясь всё шире, маня ближе. Я приблизилась к самому большому — его стебель возносился выше моего роста, а бархатистый лепесток был тёплым на ощупь. Я провела пальцами по нему — нежный, влажный, он дрогнул от прикосновения, источая ещё больше аромата, который проникал в лёгкие, разжигая внутри тихий огонь.

Выйдя через противоположные двери, я оказалась в иной комнате — просторной, с низкими ложами и шёлковыми подушками, где воздух был тяжёл от мускуса и пота. Здесь собрались демоны и демоницы — обнажённые, прекрасные в своей порочности. Их тела блестели от масел, переплетаясь в ленивом, вечном танце страсти. Голова закружилась мгновенно, мир поплыл, словно я опьянела от одного лишь дыхания этого места. Их глаза обратились ко мне — манящие, голодные, — разжигая во мне тот же жар, что пылал в них, заставляя кожу гореть, а низ живота сжиматься томлением.

В комнату вошёл юноша — невероятной красоты, с кожей цвета слоновой кости, волосами чёрными, как ночь, и глазами, полными древнего соблазна.

— Что за прелестный цветок расцвёл в королевстве мрака? — произнёс он низко; его голос скользнул по коже, словно бархат, а взгляд медленно скользил по моему телу, оценивая, лаская на расстоянии.

Жар разлился ниже, вожделение вспыхнуло внезапно и остро, отчего ноги едва держали. Он приблизился, коснулся щеки — пальцы тёплые, уверенные — и провёл большим пальцем по моим губам, слегка надавливая, заставляя их приоткрыться.

— Хочу вкусить твой нектар, красавица, — прошептал он, едва слышно, словно дуновение ветра, и его губы коснулись моих — мягко сначала, затем глубже, пробуждая тёмные желания, дремавшие во мне до этого мгновения.

Я целовалась раньше — робко, по-детски, — но этот поцелуй был иным: он разжигал огонь в крови, заставлял тело таять, отдаваясь без остатка. Его язык проник глубже, исследуя, требуя, а руки скользнули по плечам, стягивая верх платья, обнажая грудь. Пальцы коснулись кожи — лёгкие, но властные, — обводя сосок, заставляя его затвердеть, а меня — выгнуться навстречу. Он наклонился, взял его в рот — тёплый, влажный, язык водил круги, посасывая, и волна удовольствия накатила, вырывая тихий, прерывистый стон.

В сладкой истоме появились ещё руки — нежные, но сильные, обнявшие сзади. Я повернула голову — и увидела ангела: прекрасного мужчину с теми же чертами, что у демона, но с сиянием в глазах, чистым и манящим. Я засмеялась — пьяно, недоверчиво.

— О боже… ангел в преисподней? Вы шутите? — хохотала я, не в силах остановиться, тело трепетало под их ласками.

Он улыбнулся чувственной, ленивой улыбкой и прильнул к губам — поцелуй был жадным, как глоток воды в зной, когда пьёшь и не можешь напиться. Демон ласкал грудь, посасывая, покусывая, заставляя выгибаться сильнее, а ангел мучил губы и шею — его язык скользил по пульсирующей вене, зубы слегка прикусывали, вызывая мурашки, что бежали вниз, к тому месту, что уже томилось от пустоты.

Демон принялся задирать юбку — его пальцы скользнули по бедру, выше, лаская внутреннюю поверхность, заставляя ноги раздвигаться сами собой. Ангел потянул руку ниже, к эпицентру жара, где всё пульсировало, предательски влажное от желания, готовое принять…

В этот миг дверь распахнулась, и в комнату вошёл Белиал. Я ахнула — удовольствие и вожделение вспыхнули с новой силой, острее, неукротимее, от одного его вида.

— Сгиньте, — произнёс он тихо, но голос хлестнул, как кнут, полный беспрекословной власти.

Комната опустела мгновенно — демоны и ангелы растворились в дымке, оставив лишь эхо стонов.

Белиал подошёл вплотную — его глаза были полностью демоническими, чёрными, как бездна, полными огня и вожделения, что зеркалило моё собственное. Его близость обожгла; воздух между нами искрился, и я почувствовала, как тело трепещет в ожидании прикосновения.

Акт 1. Глава одинадцать: Пахнущий похотью

БЕЛИАЛ

Я материализовался в сердце Пандемониума — в чертогах Люцифера. Воздух здесь густел от серных испарений и древней мощи, был пропитан эхом падших звёзд и стонами вечных бурь. Стены из чёрного базальта пульсировали венами расплавленной лавы, словно жилы в теле спящего титана. Пол, вымощенный костями побеждённых, отзывался под ногами приглушённым хрустом, напоминая о триумфах минувших войн. Факелы с вечным пламенем отбрасывали на фрески танцующие блики — там ангельские перья падали огненным дождём, а лица падших сияли экстазом свободы, вырванной из небесных оков.

Меня встретила Лилит. Сегодня её наряд балансировал на грани вызова и соблазна: корсет из тончайшей кожи бордового оттенка, цвета старого вина, смешанного с кровью, стягивали золотые цепи. Он едва прикрывал грудь, обнажая изгибы до опасной черты, где тень встречалась с её кожей — бледной, как лунный свет над пустыней. Юбка из полупрозрачного шёлка того же глубокого тона, разрезанная высоко по бёдрам, ниспадала складками, открывавшими при каждом движении стройные ноги. Её хвост лениво извивался, обвивая лодыжку подобно живой змее. Глаза горели рубиновым блеском, полные древней мудрости и скрытой насмешки, а улыбка обещала грехи, не угасающие веками.

— Белиал, — произнесла она мягко, и её голос скользнул по коже, как бархат с острым краем. — Давно не заглядывал. Люцифер ждёт. Идём? Или задержимся в коридоре — покажу новые фрески? Некоторые… особенно вдохновляющие.

Я кивнул, скрывая усмешку. Она повела меня по лабиринту теней. Шаги её были бесшумны, но каждый взмах бёдер в этом наряде становился вызовом — манящим и недостижимым. Цепи на корсете звенели тихо, словно шёпот интриги.

— Что-то в тебе изменилось, — заметила она по пути, оглядывая меня с лёгкой улыбкой. Её хвост игриво хлестнул воздух. — Пахнешь… свежей кровью и желанием. Эта девчонка уже оставила след? Расскажи, князь, — каков на вкус невинности в твоих руках? Сладка, как запретный плод, или горька, как предательство?

— Не твоё дело, Лилит, — ответил я спокойно, но в голосе скользнула тень раздражения, смешанная с памятью о тепле Люциэль.

Она рассмеялась тихо, мелодично — как звон цепей на ветру. — О, как ты рычишь. Значит, да. Интересно, что скажет он. Может, поделится ей со мной? Я бы не отказалась от глотка.

Мы вошли в кабинет — просторный зал из обсидиана и золота, где трон Люцифера возвышался на помосте из черепов. Воздух дрожал от его ауры, пропитанный озоном и запахом горелой плоти. Он восседал в кожаном кресле, обитом шкурой древнего дракона. Его истинный облик сиял: крылья сложены за спиной, рога изогнуты короной мощи, кожа отливала красновато-бордовым, как засохшая кровь на древнем алтаре. Глаза — бездонные провалы, полные падших звёзд.

Увидев меня, он кивнул. Я ответил тем же, чувствуя, как пол вибрирует от его силы — будто сама земля признавала хозяина.

— Приветствую, Белиал, — прозвучал его голос, низкий, бархатный, с ноткой вечной иронии, что резала острее клинка. — Присядь. Мы не на церемонии, брат мой по падению.

Я опустился на кожаный диван напротив — мягкий, но с привкусом чего-то живого под обивкой, словно шкура ещё помнила тепло зверя. Лилит грациозно скользнула к Люциферу, улеглась на колени, обвив его ногу хвостом, словно плющом. Он лениво гладил её волосы, и она отвечала лёгким вздохом удовольствия. Оба пребывали в истинных обликах: она — с крыльями летучей мыши за спиной, он — с аурой, мерцавшей золотом и тьмой, подобно расплавленному металлу.

— Девчонка с тобой? — спросил Люцифер прямо. Его взгляд пронзал насквозь, читая мысли как открытую книгу, полную ереси.

— Да, — ответил я, не отводя глаз, чувствуя, как его присутствие давит на плечи, словно вес небес, что мы сбросили когда-то. — Я могу привести её в любой миг.

Он усмехнулся — уголки губ дрогнули, обнажив клыки острые, как воспоминания о бунте.

— У девчонки на подходе день рождения, — произнёс он медленно, пальцы продолжая гладить Лилит, от чего та издала тихий мурлыкающий звук. — Пока она не примет грех — по-настоящему, телом и душой, — она мне не нужна. Лишь вкусив порок, она высвободит силу, запертую в её теле. Ту, что ждёт пробуждения, как семя в бездне.

Я кивнул. Его слова отозвались во мне эхом, подтверждая то, что я уже чувствовал в ней — нарастающий жар, готовый вырваться наружу.

Он внезапно принюхался, ноздри дрогнули, и рассмеялся тихо — с ноткой откровенного любопытства. — Ты пахнешь похотью, Белиал. Аромат свежий, острый. Мне всё равно, трахнешь ли ты её или нет, и что именно сделаешь для её перерождения. Главное — результат.

Лилит перевернулась на спину, всё так же на его коленях, хвост обвил крепче. Её глаза полуприкрылись в ленивом блаженстве. — Только не сломай её слишком рано, милый, — добавила она тихо с лукавой улыбкой, и цепи на корсете звякнули. — Такие цветы редки — хочется понюхать самой, почувствовать, как лепестки раскрываются под пальцами.

Люцифер кивнул ей, продолжая гладить. — Но ступит она сюда лишь после принятия греха, — добавил он, и взгляд стал острее, пронизывая до сути. — И да… испытание уже в разгаре. Я чувствую это даже отсюда. Иди, Белиал. Доведи дело до конца — или пусть оно доведёт тебя.

Я не ответил — слова были лишними перед ним, где каждый взгляд весил больше клятв. Мир сжался в вихрь, и я шагнул обратно в замок Асмодея, где воздух был тяжёл от розового тумана, пропитанного ароматом разложения и страсти — сладкой гнили, что манила и тошнила одновременно, будто нектар перезрелого плода.

Идя по коридорам, я слышал стоны: слуги совокуплялись в нишах, тела сплетались в вихре плоти. Пот и мускус висели в воздухе густым облаком, эхом отражаясь от стен. Смех Люциэль — нервный, опьянённый, полный томления — повлёк меня дальше, к комнате за садом.

Акт 1. Глава двенадцать: Дочь звёзд в ночи

Люциэль

Комната всё ещё дрожала от остаточного тепла, словно стены впитали в себя розовый туман и теперь медленно выдыхали его обратно — сладкий, тяжёлый, с привкусом перезрелой малины и горячей кожи. Я стояла посреди зала, платье сползло с одного плеча, обнажив ключицу, по которой ещё скатывались незримые капли чужих прикосновений. Грудь поднималась часто, соски ныли от недавних ласк, а между бёдер пульсировала томная, влажная пустота, напоминавшая о том, как близко я была к краю.

Белиал смотрел на меня, и его глаза — чёрные, без зрачков, без дна — горели не просто гневом, а чем-то гораздо более опасным: голодом, который он едва сдерживал. Воздух между нами искрился, как перед грозой, и я ощущала, как моя собственная аура отвечает ему — тёплой волной, стекающей по позвоночнику и заставляющей кожу покрываться мурашками.

Я обхватила себя руками, пытаясь прикрыться, но это движение лишь сильнее подчеркнуло изгибы груди. Щёки пылали, и я не знала, куда деть взгляд: на его губы, всё ещё влажные от моего поцелуя, или на руки, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели.

— Ты… чувствуешь какое-то изменение в себе? — спросил он тихо, и голос его, низкий, с хрипотцой, будто слова скребли горло изнутри.

Я сглотнула, потому что внутри всё ещё бурлило — смесь стыда, возбуждения и странной, почти болезненной ясности.

— Э-э… если не думать о том, что было только что, — пробормотала я, чувствуя, как жар снова приливает к лицу, — то… нет. Ничего нового.

Он шагнул ближе, и запах сандала с горелым деревом ударил в ноздри — его аромат, вечный, въевшийся в кожу. Я невольно вдохнула глубже, и тело отозвалось предательской дрожью.

— Я был у твоего отца, — сказал он, не отводя взгляда.

— Я знаю, — выдохнула я, и сердце стучало так громко, что, казалось, он мог его слышать.

— Он сказал, что ты должна пройти испытание греха. И только после этого он будет ждать тебя в Пандемониуме.

Я подняла глаза, и в горле пересохло.

— И… что это за испытание? Как мне его пройти?

Белиал помедлил, его пальцы слегка дрогнули — едва заметно, но я уловила, — и он пожал плечами.

— Он ничего не говорил о моей матери? — уточнила я, и голос прозвучал тише, чем хотела.

— Нет. А должен был? — переспросил он, и в его тоне скользнула лёгкая насмешка, скрывавшая что-то острое.

— Я думаю, — произнёс он медленно, — она была святой. Тот свет, что в тебе… он от неё. Нежить чует его, как мотыльки огонь. Поэтому тебя и стерегли. Поэтому и жаждали уничтожить.

Я обхватила себя крепче, и холодок пробежал по спине, несмотря на жару в комнате.

— И в чём же заключается это испытание? — спросила я, стараясь не встречаться с ним взглядом, потому что каждый раз, когда наши глаза сталкивались, внутри всё сжималось сладкой тяжестью.

— В принятии греха как части себя, — ответил он, и голос стал тише, почти интимным. — Полностью. Телом и душой.

Я задумалась, кусая губу, и в голове крутилась одна мысль, стыдная и манящая одновременно.

— Ты хочешь сказать… то, что было сейчас… это и было моё испытание?

Он кивнул, не отрывая взгляда от моих губ.

— Да. Но я не могу понять — прошла ты его или нет.

Я покрутила прядь волос на палец, чувствуя, как кожа на запястье помнит его хватку.

— Ну… вроде ничего нового не почувствовала, — соврала я тихо, потому что внутри всё пело по-другому. Тело стало восприимчивее, каждый вдох — глубже, каждый взгляд — острее.

Белиал следил за мной, и его взор скользил по моему лицу, по шее, по обнажённому плечу — медленно, будто запоминал. Я видела, как его челюсть напряглась.

— Я чувствую, — сказал он наконец, — что твоя аура становится сильнее. Гуще. Как расплавленное серебро. Именно твой удар силы разбудил сад Асмодея раньше срока. Цветок, что спал столетиями, расцвёл от твоего жара — не по его воле, а по твоей. Дворец наполнился стонами и похотью потому, что ты… начала меняться.

Он сделал паузу, потом добавил почти равнодушно, но я уловила напряжение в голосе:

— Сегодня ночью будет ужин. В честь твоего совершеннолетия.

И молча вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно, но воздух ещё долго дрожал от его присутствия.

Я осталась одна, и мысли нахлынули волной: стыд, восторг, страх, желание — всё смешалось в один густой коктейль, от которого кружилась голова. Я то и дело прятала лицо в ладонях, чувствуя, как щёки горят. Осознание того, что он видел меня такой — распахнутой, жаждущей, почти сломленной похотью — одновременно унижало и… льстило. Приятно разливалось по телу тёплым маслом: он хотел меня. По-настоящему. Не как добычу, а как женщину. И теперь я знала — это я разожгла весь этот хаос. Моя сила, мой жар, моя… тьма, пробуждающаяся внутри.

Я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, пропитанную мускусом и дымом. Решила вздремнуть — тело требовало передышки после всего пережитого. Сон пришёл быстро, тяжёлый, полный теней и горячих рук, которые всё время ускользали.

Глубокой ночью — если здесь вообще была ночь — дверь тихо отворилась. Вошла Эмпуса. В руках она держала платье, и я замерла, глядя на него.

Ткань была цвета живого серебра, лунного света, струящегося по воде. Она переливалась, будто внутри текла ртуть, а по подолу вились тонкие нити голубого огня — прохладные, как лёд в летнюю ночь. Вставки из сапфиров и аквамаринов мерцали, словно звёзды, упавшие в бездну. Платье было элегантным, почти целомудренным на фоне здешней эстетики: высокий ворот, длинные рукава, но облегающий силуэт подчёркивал каждую линию тела, а разрез от бедра открывал ногу при движении, обещая тайну.

К нему — туфли того же серебра, с тонкими ремешками, обвивающими лодыжку, будто нежные змеи.

Акт 1. Глава тринадцать: Танец на краю бездны

Белиал

Полночь ударила подобно сердцу древнего зверя, пробуждающегося от векового сна. Повествование достигает новой вершины напряжения — в вихре ревности, запретного желания и мифологической глубины, что пульсирует под поверхностью, словно скрытые жилы пламени в обсидиановой породе. Белиал, князь Севера, проводит нас сквозь свои покои, библиотеку теней и зал пиршества, где каждый взгляд — клинок, каждое слово — яд, а пространство тяжелеет от ароматов вина и надвигающейся бури страсти.

Я нашёл Асмодея в его личных покоях — там, где воздух всегда густел от мускуса и сладкого пота, а стены, казалось, впитывали каждый стон, чтобы потом отдавать его эхом в коридоры. Он возлежал на широком ложе из чёрного бархата, лениво лаская двух демониц — смешливых, с кожей цвета полированного оникса и глазами, полными древнего лукавства. Их пальцы скользили по его груди, оставляя тонкие алые следы, а он, с вечной ухмылкой на устах, наслаждался этим вихрем плоти.

— О, брат! — воскликнул он, увидев меня в дверях, и голос его зазвенел насмешливой радостью, словно звон цепей в бурю. — Наконец-то ты решил присоединиться? Места хватит на всех, уверяю. Эти красавицы такие… гостеприимные. Одна из них могла бы показать тебе, как правильно расслаблять князя Севера после долгого пути.

Я отрезал резко, не давая ему разыграться дальше:
—Нет.

Его брови взлетели в притворном удивлении, но глаза вспыхнули интересом.
—Тогда что привело князя Севера в мои скромные объятия? Неужто соскучился по моему обществу? Или… ах, понимаю! Эта серебристая красавица всё ещё кружит тебе голову?

— Попроси слуг подготовить ужин, — прозвучало в моём голосе сталью. — У Люциэль сегодня совершеннолетие.

Асмодей замер на миг, потом запрокинул голову и расхохотался — звонко, мальчишески, с той заразительной лёгкостью, что всегда скрывала под собой острый расчёт.
—Да ну, Белиал! С каких это пор ты стал таким… джентльменом? Ждёшь разрешения, как юнец перед первым грехом? О, посмотри на себя — весь напряжённый, как струна. А я-то думал, ты возьмёшь её ещё в той подворотне, под снегом. Или в моей гостиной, пока туман клубился? Ты же князь, брат! Бери, что хочешь, — это наш закон с тех пор, как мы рухнули с небес.

Он хихикнул, хлопнул в ладоши, и демоницы мгновенно растворились в клубах дыма, оставив после себя лишь лёгкий аромат жасмина и соли.
—Ладно, ладко, не рычи, — продолжил он, поднимаясь с ложа грациозно, как хищник, и направляясь к бару из тёмного дерева, где бутылки с древними винами мерцали рубиновым блеском. — Я не против поддержать тебя, друг. Подготовлю ужин для твоей женщины… и моей необычной гостьи. Представь: свечи, вина, что жгут горло слаще поцелуя, и яства, от которых желание разгорается ещё ярче. Но учти — на этом празднике я не стану молчать. Мои уста слишком любят грех, чтобы держать их на замке. Я расскажу пару историй о том, как падшие соблазняли святых… или подожду, пока она сама попросит урок.

— Уж мне ли не знать, — ответил я сквозь зубы, чувствуя, как раздражение скребёт по венам, и вышел, не дожидаясь его следующей колкости.

Я направился в свои временные покои — скромные по сравнению с хаосом Асмодея, но достаточно уединённые, чтобы остудить жар в крови. Душ стал настоящей пыткой: струи воды хлестали по коже раскалённым дождём, смывая пот и пыль пути, но не могли угасить огонь внутри. Я стоял под ними долко, позволяя пару обволакивать тело, а мыслям — кружить вокруг неё: вокруг её ауры, густой и манящей, как расплавленный мёд с привкусом запрета, и той цены, что могла ждать нас обоих, если древние зароки не угасли в бездне времён.

Времени оставалось достаточно, и я решил заглянуть в библиотеку Асмодея — его собрание было скудным, хаотичным, пропитанным духом похоти скорее, чем знаниями, но иногда в нём прятались жемчужины, вырванные из небесных архивов во времена великого падения. Полки из чёрного дерева скрипели под пальцами, страницы шелестели, как сухие крылья, а пространство тяжёлело от запаха старой кожи и чернил, смешанных с серой.

Я перелистывал том за томом — трактаты о соблазне, хроники оргий в древнем Шумере, где мы, падшие, ещё носили имена богов, — но одна книга привлекла внимание: потрёпанный фолиант в переплёте из ангельской кожи, с рунами, что пульсировали слабым светом. В ней говорилось о запретах — древних, выжженных в ткани мироздания ещё до того, как Люцифер вознёс свой трон выше звёзд.

Связь демона и святой каралась обоими мирами: небеса изгоняли такую душу в лимб вечного забвения, где свет угасал, не давая ни покоя, ни тьмы; мы же, падшие, теряли часть силы — она выжигалась из сути, оставляя пустоту, что заполнялась лишь безумием. Запрет родился из страха: плод такой любви мог стать трещиной в равновесии, существом, способным перевернуть троны — чем-то иным, за гранью света и тьмы. Я перевёл дыхание, чувствуя, как холод пробирает до костей: она не была ни тем, ни другим полностью. Её аура — серебряный вихрь на грани — несла эхо обоих миров, но не подчинялась ни одному из них. Если запреты всё ещё действовали… то цена за неё могла оказаться выше, чем я готов заплатить, но в этот миг я уже знал — заплачу, не раздумывая.

Вечер опустился внезапно, как тень над бездной. Я оделся просто, но с той небрежной элегантностью, что скрывала силу: чёрная рубашка из тонкого шёлка, рукава закатаны до локтей, обнажая ветвистые вены под кожей; несколько пуговиц расстёгнуты, открывая грудь, где пульсировал скрытый жар. Классические брюки и туфли из мягкой кожи завершали образ — тёмный, как ночь в Пандемониуме.

В дверь постучал молодой демонёнок — рогатый, с глазами, полными любопытства, — и пискляво доложил:
—Все ждут вас в зале, князь.