Белый Ферзь

Глава 1. Ферзь

Алиса.

Я не верю в совпадения. Это первое, что нужно знать обо мне. Совпадения — это лазейка для ленивых умов, способ не копать глубже. Я копаю. Всегда копала. Может, поэтому в тридцать два года у меня нет ни мужа, ни кота, ни даже фикуса, который нужно поливать. Зато есть репутация суки в редакции и стопка благодарственных писем от женщин, чьих насильников я помогла посадить. Не потому, что я полицейский. Я журналист. Моё оружие — не диктофон, а упрямство.

В то утро я проснулась в пятый раз за ночь. Влажная простыня прилипла к спине, за окном ещё не рассвело, но жара уже выползла из асфальта и лезла в форточку. Кондиционер сломался три дня назад, а вызвать мастера — это признать, что я тут живу не временно. Я живу в эту однушку с прожжённым диваном и вечно текущим краном уже шесть лет. И всё ещё говорю себе: «временно».

Я взяла телефон. 6:47. Служебная сводка МВД пришла в 6:30. Пробежала глазами: кражи, дтп, пьяный дебош в круглосуточном магазине. И в самом низу, почти приписка: «Обнаружено тело женщины на территории заброшенного детского парка им. Гайдара. Без видимых признаков насилия».

Что-то дёрнуло меня. Не профессиональный интерес — нет, это слишком громко. Просто в формулировке «без видимых признаков» всегда прячется либо скука (передозировка, сердечный приступ), либо что-то по-настоящему неправильное. Моя интуиция — штука необъяснимая, но я ей доверяю. Она никогда не подводила. Даже когда все вокруг говорили, что я зря трачу время.

Я встала, натянула джинсы, футболку, кеды. Волосы собрала в хвост — не до красоты. Кофе пить не стала, только прополоскала рот водой. Вкус утренней горечи я люблю, но он расслабляет. А мне нужна была ясная голова.

Такси я вызвала через приложение. Пока ехала, смотрела в окно. Город только просыпался: мусоровозы, редкие бегуны, женщина с собачкой, которая что-то кричала в телефон. Обычная жизнь. Которая через десять минут столкнётся со смертью на качелях.

Я попросила водителя остановиться за квартал до парка. Не хотела, чтобы меня засветили раньше времени. Во-первых, конкуренты — журналисты с телеканалов и новостных порталов — как стервятники, везде суют свои микрофоны. Во-вторых, полиция не любит, когда я приползаю на место раньше их пресс-релиза. А я приползаю всегда раньше. Это моя маленькая война.

Парк имени Гайдара был заброшен лет десять назад. Когда-то там стояли горки и карусели, потом кто-то из местных наркоманов поджёг деревянный городок, и муниципалитет решил, что проще огородить территорию забором и забыть. Забор проломили в трёх местах. Подростки приходят с пивом, бомжи ночуют в бывшем тире. И вот теперь — труп.

Я вошла через дыру в сетке-рабице. Под ногами хрустело битое стекло и окурки. Августовское утро уже плавило воздух, но в парке было сыро и темно — старые липы смыкали кроны так плотно, что солнце почти не пробивалось. Пахло гнилью, мокрой корой и чем-то сладковатым — то ли цветы, то ли ещё не вывезенный мусор.

Оцепление я увидела издали: жёлтая лента, три машины, несколько фигур в форме. Тела уже не было — только белый контур на земле. Я сразу поняла, что это качели-лодочка. Такие ржавые, с цепями. Левая цепь проржавела почти наполовину — ещё пара качелей, и она бы лопнула. Интересно, кто-то из полиции это заметил? Вряд ли.

Сержант Колян — мы знакомы уже лет пять — курил в сторонке. Я подошла, сунула ему пачку «Парламента» (он курит только их, это моя страховка). Колян кивнул, забирая пачку, но глаз не поднял.

— Не надо тебе туда, Соболева, — сказал он глухо. — Начальство злое.

— Когда начальство бывает добрым? — я улыбнулась. — Кто?

— Женщина. Лет тридцать пять — сорок. Документов нет. Эксперт сказал — отёк лёгких. Ни крови, ни синяков, ни следов удушья. Просто села на качели — и умерла.

Я смотрела на белый контур. Руки сложены на груди — или так упала, или их сложил кто-то. Эксперт потом скажет. Но что-то не давало мне покоя. Качели. Женщина одна, ночью, в заброшенном парке. Зачем? Это не похоже на свидание, не похоже на притон. Это похоже на ритуал.

— А это? — я кивнула в сторону следователя, который держал прозрачный пакет.

В пакете была шахматная фигура. Белый ферзь. Маленький, из пластика или кости — не разобрать издали. На полированной головке — тёмное пятно. Не ржавчина. Что-то органическое.

Следователь Гвоздев — я знала его по прошлым делам, не любил он меня, потому что я однажды обошла его с уликами по делу о серийном грабителе — перехватил мой взгляд и сунул пакет за спину.

— Соболева, — сказал он устало. — Вали отсюда. Это не твоё.

— Ферзь в кулаке у мёртвой женщины — не моё? — я сделала шаг. — Да ладно, Гвоздев. Я видела фото от нашего фотографа, пока вы его не выгнали. Она держала эту фигуру. Крепко. Следы от граней на ладони.

Гвоздев помолчал. Я видела, как он перебирает варианты: послать меня нахрен или сказать правду, чтобы я отстала. Он выбрал второе — ошибка.

— Третья за две недели, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — Первая — в фонтане у вокзала. Женщина, сорок пять лет. В руке — чёрная пешка. Вторая — в лифте бизнес-центра. Мужчина, тридцать лет. Чёрная ладья.

У меня внутри всё сжалось. Серия. Три жертвы. И никто не связал — потому что начальство велело молчать. Я знала эту тактику: не паниковать народ, не давать прессе сенсацию, пока не будет ясности. Но я уже чувствовала запах. Не трупный — другой. Запах большой истории. Или большой беды.

— И все без следов насилия? — переспросила я, хотя уже знала ответ.

— Отёк лёгких. Патологоанатом говорит, что такое бывает при некоторых отравлениях. Но токсикология пока ничего не показала.

Я представила: человек сидит на качелях, дышит обычный воздух — и вдруг перестаёт дышать. И никто не слышит криков. Или он не кричит. Может, он даже не понимает, что умирает, пока не становится поздно.

— Фигуры? — спросила я. — Что с ними?

— У первой и второй — одинаковые. Чёрные, стандартный размер. У этой — белый ферзь. — Гвоздев вздохнул. — Мы не знаем, что это значит. Может, убийца оставляет метку. Может, жертва сама держала — от страха или как амулет. Тут чёрт ногу сломит.

Глава 2. Табачный дым и старые папки.

Алиса.

Редакция «Городского хроникёра» помещается в трёхэтажном здании бывшей швейной фабрики на окраине центра. Внутри пахнет дешёвым кофе, типографской краской и отчаянием — последнее выделяют журналисты, которым не дали премию. Я люблю этот запах. Он честный. Никто здесь не притворяется, что спасает мир. Мы просто копаем дерьмо, чтобы читатели знали, куда не стоит наступать.

Я зашла через чёрный ход, чтобы не встречаться с секретаршей на ресепшене. Та меня ненавидит за то, что я однажды назвала её «декоративной крысой» (было дело, не горжусь, но она реально подсиживала стажёров). По лестнице на второй этаж, мимо вечно сломанного кулера, мимо доски почёта, где висят грамоты десятилетней давности. Кабинет Лёни в торце коридора. Дверь приоткрыта — значит, он уже налил себе что-то крепкое в кружку с надписью «Лучший папа».

Лёня — мой редактор и мой крестный отец в журналистике. Ему под шестьдесят, он носит растянутые свитера и курит «Винстон» одну за другой, не обращая внимания на запрет в помещении. Его суперсила — он верит в меня даже тогда, когда я сама в себя не верю. Слабость — он верит в меня даже тогда, когда не надо.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. Стоял у окна, смотрел на пустой двор. — И рассказывай. Но сначала — кофе. Ты обещала.

Я поставила на его стол два стакана из «Кофе Хауз» (нормальный, как он любит, с двойным эспрессо и пенкой). Лёня повернулся, взял стакан, сделал глоток. Прикрыл глаза.

— Ладно. Живи. Теперь рассказывай.

Я выложила всё. Без прикрас. Парк, качели, белый ферзь, разговор с Гвоздевым, две предыдущие жертвы — фонтан и бизнес-центр. Отёк лёгких, никаких следов насилия, чёрные фигуры в руках. Начальство молчит, дела оформлены как несчастные случаи.

Лёня слушал, не перебивая. Когда я закончила, он достал сигарету, прикурил прямо в кабинете, выпустил дым в потолок.

— Ты хочешь сказать, что в городе появился серийный убийца, который убивает людей без единой царапины и оставляет им шахматные фигуры, а полиция делает вид, что ничего не происходит?

— Я хочу сказать, что у меня есть три трупа, один ферзь (белый) и две чёрные фигуры, которые я пока не видела своими глазами. И я хочу это расследовать.

— Ты журналист, а не детектив.

— А какая разница? Я умею задавать вопросы. И мне никто не может запретить копать.

Лёня затянулся, потом затушил сигарету о дно пепельницы (в ней уже гора бычков — он начал курить с шести утра). Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты вляпаешься в дерьмо, Алиса. Это не история про коррумпированного чиновника или сбежавшую невесту. Это смерть. Если убийца узнает, что ты лезешь…

— Если убийца узнает, что кто-то лезет, он либо испугается и ошибётся, либо выйдет на связь. И то и другое — новость.

Лёня покачал головой. Но я видела, что он уже сдался. Он всегда сдаётся, когда я начинаю говорить вот так — быстро, горячо, с прищуром. Он говорит, что у меня «глаза маньяка».

— Что тебе нужно? — спросил он.

— Доступ к архиву. И чтобы ты не задавал лишних вопросов, если я буду пропадать на пару дней.

— Ты и так пропадаешь. Ладно. Архив в подвале, ключ у Веры Ивановны, но она уйдёт в три. И ещё…

Он полез в ящик стола, достал флешку.

— Здесь программа для поиска по базам данных. Нелегальная, конечно. С её помощью можно найти информацию по закрытым полицейским сводкам. Не спрашивай, откуда у меня. И не взламывай ничего слишком серьёзного, иначе ФСБ придет ко мне, а не к тебе.

Я взяла флешку. Она была тёплой — Лёня держал её в кулаке.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он отвернулся к окну. — Ты даже не представляешь, во что лезешь. У меня такое чувство, что эта история кому-то очень не понравится.

Я уже была в дверях.

— Лёнь, все истории кому-то не нравятся. Иначе это не журналистика, а пресс-релиз.

Он не ответил.

Я спустилась в подвал. Там пахло сыростью, мышами и старыми папками — тысячами папок с делами, которые никто не открывал годами. Вера Ивановна, древняя библиотекарша с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, дала мне ключ, даже не спросив зачем. Она помнила меня ещё стажёркой и относилась с сочувствием, как к блохастой дворняге — мол, не твоя вина, что такая дура.

Я села за пыльный стол, включила старый компьютер и начала с того, что вбила в поиск (через Лёнину программу) запрос: «отёк лёгких, скоропостижная смерть, 40-50 лет, последние две недели». Система выдала четыре результата. Я сузила: только те, где упоминался парк или фонтан. Три. Те самые.

Первая жертва: Светлана Морозова, 47 лет. Безработная, жила в общежитии на окраине. Найдена утром 25 июля у фонтана у железнодорожного вокзала. Сидела на краю фонтана, ноги в воде. В правой руке — чёрная пешка. Заключение эксперта: отёк лёгких, предположительно из-за аллергической реакции на неизвестный раздражитель. Ядов в крови не обнаружено.

Вторая жертва: Андрей Ким, 31 год. Менеджер среднего звена в IT-компании. Найден 2 августа в лифте бизнес-центра на 15-м этаже. Сидел на полу, прислонившись к стене. В правой руке — чёрная ладья. Отёк лёгких. Токсикология — чисто.

Третья жертва: неопознана. Женщина 35-40 лет. Найдена сегодня. Белый ферзь.

Я переписала адреса и имена в блокнот. Потом залезла в социальные сети. У Светланы Морозовой была страница «ВКонтакте», заброшенная с 2019 года. Последний пост — фото кота. Друзей — двенадцать, все какие-то вымышленные или заброшенные. Андрей Ким был активнее: Инстаграм с подпиской на мотивационные паблики, фото с тренировок, девушка по имени Лена, которая в последнем посте (от 1 августа) написала: «Андрей, ты где? Не выходишь на связь, я волнуюсь». Он умер на следующий день.

Третью я не нашла. Ни имени, ни страницы. Безымянная королева на качелях.

Я сидела в подвале до вечера. Курила, выходя на задний двор — там разрешалось. Курение было моим ритуалом, способом замедлить мысли, когда они начинали бежать слишком быстро. Я знаю, что это мерзко. Знаю про рак лёгких, жёлтые пальцы и запах изо рта. Но когда ты однажды увидишь, как человек умирает без воздуха (я видела, пять лет назад, у отца), тебе становится плевать на будущий рак. Ты просто тянешь дым в себя, чувствуешь, как лёгкие наполняются теплом, и думаешь: «Хорошо, что не водой».

Глава 3. «Пряжка»

Алиса.

Утром я проснулась от того, что кто-то сверлил стену. Нет, не сосед — у меня в голове. Вчерашний разговор с Гвоздевым, ферзь в пакете, психиатрическая больница. Всё перемешалось в сонный ком, который надо было разжевать.

Я приняла душ — ледяной, чтобы выгнать остатки сна. Пока стояла под водой, думала о смерти. Я помню, как умирал отец. У него был рак, и он задыхался медленно, неделями. Каждый вдох — как через соломинку. В конце он уже не говорил, только смотрел на меня и открывал рот, как рыба. Я держала его за руку и чувствовала, как он борется за воздух. Врачи сказали: отёк лёгких на фоне сердечной недостаточности. Организм просто устал.

Три жертвы — не устали. Их заставили. Но как? Этого я не знала. И пока не хотела знать. Сначала факты.

Я вытерлась, натянула джинсы, чёрную водолазку (в психушку лучше идти в чёрном — меньше выделяешься). Кофе пить не стала — только стакан воды и два ибупрофена. Голова болела с похмелья, хотя выпила всего бокал вина. Наверное, от недосыпа.

Перед выходом закурила на балконе. Пятый этаж, вид на панельные девятиэтажки, серое небо. Август, а уже прохладно. Или это мне кажется.

Я набрала Гвоздева в 8:58. Он взял трубку после первого гудка.

— Слушаю.

— Я насчёт вчерашнего. Соседка Морозовой видела мужчину. Из психушки. Какая там больница? Третья?

— Да. Клиника на Варшавском шоссе. Но ты туда не суйся без официального запроса. У них режим, тебя не пустят.

— А если я скажу, что пишу статью о лечении больных с опасными расстройствами? Правозащитный материал?

— Соврёшь?

— Я журналист. Приукрашу.

Гвоздев хмыкнул. Я почти увидела его лицо: мешки под глазами, серая кожа, вечная усталость человека, который смотрит на трупы чаще, чем на жену.

— Ладно, — сказал он. — Есть там один врач, Завьялов. Главный психиатр. Если кто и поможет — он. Только не говори, что от меня. У нас с ним старые счёты.

— Какие?

— Не твоё дело. Звони, договаривайся. И будь осторожна. Там, в этих стенах, не все здоровые, кто в белых халатах.

Он отключился. Я дописала в блокноте: «Завьялов, главный психиатр, старые счёты с Гвоздевым». Потом набрала номер клиники.

Секретарша с голосом, похожим на синтезатор, сказала, что Завьялов принимает по записи, ближайшее окно — через две недели. Я представилась корреспондентом «Городского хроникёра», сказала, что пишу большой материал о реформе психиатрии, и что мне нужны полчаса личной беседы. Добавила, что в прошлом году мы опубликовали положительную статью об их клинике (не опубликовали, но секретарша об этом не знала).

Она пообещала перезвонить. Я не стала ждать. Собрала рюкзак: диктофон, блокнот, три ручки, паспорт, пресс-карта, пачка «Парламента», зажигалка, шоколадный батончик (на случай, если задержусь). И поехала на Варшавское шоссе.

Дорога заняла сорок минут на метро и двадцать на такси — клиника находилась в лесопарке, за городом. Когда машина свернула с трассы на узкую асфальтированную дорогу, я поняла, почему это место называют «Пряжка». Старое название прижилось ещё с советских времён: здесь «застёгивали» неугодных. Высокий забор из серого бетона, колючая проволока, вышки с камерами. И тишина — даже птицы поют как-то приглушённо, будто боятся привлечь внимание.

На КПП охранник долго изучал мою пресс-карту, потом позвонил кому-то. Через пять минут вышел невысокий лысый мужчина в очках и мятом халате.

— Завьялов, — сказал он, не протягивая руки. — Вы Соболева? Проходите. Только без сумок. Рюкзак оставьте здесь.

— Там диктофон и блокнот. Я журналист.

— Блокнот можно. Диктофон — нет. Пациенты имеют право на врачебную тайну. Вы же не хотите проблем?

Я хотела. Но не сейчас.

Я оставила рюкзак, взяла блокнот и пошла за Завьяловым. Коридоры клиники пахли карболкой, хлоркой и чем-то сладковатым — лекарствами, которые вливают в вену, когда человек кричит. Шаги гулко отдавались от кафельного пола. Мы прошли мимо закрытой двери с табличкой «Острый корпус. Посторонним вход воспрещён». Из-за двери доносился звук — не то плач, не то пение.

— Не обращайте внимания, — сказал Завьялов. — У нас творческая терапия по вторникам.

Он привёл меня в кабинет на втором этаже. Обычный врачёвский кабинет: стол, компьютер, стул для пациента, диван для родственников. На стене — дипломы и икона. Я заметила это. Психиатр с иконой — или хороший знак, или очень плохой.

— Садитесь. Что вы хотите знать?

Я села на стул для пациентов — так удобнее разговаривать, врач сверху вниз, пациент снизу вверх. Специальный приём, чтобы казаться ниже. Но я не пациентка, я журналист. Поэтому я сразу встала и пересела на диван.

— Я хочу знать о мужчине, которого видели с первой жертвой. Со Светланой Морозовой. Соседка описала его как пациента психиатрической больницы. Это ваш пациент?

Завьялов помолчал. Снял очки, протёр их краем халата.

— Я не могу раскрывать личную информацию о пациентах. Даже если они умерли.

— А если речь идёт о серийных убийствах?

— Тогда это дело полиции. Вы — не полиция.

Он был прав. Но я умела давить.

— Следователь Гвоздев сказал, что вы можете помочь. У вас с ним старые счёты, но это не мешает вам быть хорошим врачом. Или мешает?

Завьялов надел очки. Его лицо стало жёстче.

— Гвоздев — идиот. Он пытался закрыть нашу клинику пять лет назад, когда у нас сбежал пациент. Пациент убил женщину. Гвоздев сказал, что это наша вина. Но пациент был не опасен — он просто хотел домой.

— А женщина умерла?

— Да. Несчастный случай. Пациент испугался, толкнул её, она упала и ударилась головой. Гвоздев хотел посадить всех — меня, медсестёр, охранников. Не посадил. С тех пор мы не общаемся.

— Так вы поможете или нет?

Завьялов вздохнул. Взял со стола папку, открыл её, потом закрыл.

— В тот вечер, когда видели мужчину со Светланой Морозовой, из клиники никто не сбегал. Но у нас есть пациент, который иногда выходит в город под присмотром. Он не опасен. Диагноз — шизофрения, ремиссия. Он любит гулять у фонтана. Играет в шахматы.

Глава 4. Шахматист из 412-й

Алиса.

На следующее утро я проснулась затемно. Не от будильника — от собственного сердца. Оно колотилось так, будто я уже бежала. Я лежала, смотрела в потолок и перебирала в голове вопросы, которые задам Ракитину. Сергей Ракитин. Шизофрения, ремиссия. Два года молчал. Играет в шахматы. Гуляет у фонтана, где нашли Светлану Морозову.

Слишком много совпадений для человека, который не верит в совпадения.

Я приняла душ, на этот раз тёплый — решила не мучить себя. Натянула джинсы, футболку, сверху лёгкую ветровку (в «Пряжке» всегда холодно, даже в августе). Кофе выпила два стакана. Руки не тряслись, но внутри всё дрожало. Я не боялась Ракитина. Я боялась, что он ничего не скажет. Или скажет что-то, что перевернёт всё с ног на голову.

Перед выходом закурила на балконе. Город только просыпался. Где-то в этих домах, в этих квартирах люди завтракали, целовали детей, спорили о пробках. Они не знали, что в серой коробке за колючей проволокой сидит человек, который, возможно, видел убийцу. Или сам им был.

Я затушила сигарету, взяла рюкзак и поехала.

Дорога до клиники заняла час. Таксист всю дорогу рассказывал о своей бывшей жене — типичный утренний треп. Я кивала, но не слушала. В голове крутилась шахматная доска. Пешка, ладья, ферзь. Белый против чёрного. Кто следующий? Слон? Король? Или сам убийца считает себя королём?

На КПП меня уже ждали. Тот же охранник молча кивнул и позвонил внутрь. Через пять минут за мной вышел молодой санитар в голубой униформе, похожей на тюремную робу.

— Вы к Ракитину? — спросил он безразлично. — Идёмте. Только без резких движений. Он сегодня спокойный, но мало ли.

— Он агрессивный? — спросила я.

— Он шизофреник. У них свои тараканы. Просто не стойте между ним и дверью.

Санитар провёл меня через те же коридоры, мимо того же острого корпуса. Сегодня оттуда не доносилось ни звука. Тишина была плотной, как вата. На втором этаже мы свернули налево, а не направо (кабинет Завьялова был справа). Коридор четвёртого корпуса оказался ещё уже, ещё темнее. Лампы дневного света мерцали и гудели, как больные пчёлы.

Палата 412 находилась в самом конце. Дверь металлическая, с маленьким зарешёченным окошком. Санитар постучал три раза, подождал, потом отпер ключом.

— Сергей, к вам гостья, — сказал он в пустоту. — Женщина. Журналистка. Хорошая. Вы поговорите?

Из темноты донёсся голос. Тихий, спокойный, с лёгкой хрипотцой:

— Заходите. Только дверь не закрывайте. Я не люблю закрытые двери.

Санитар посторонился, пропуская меня. Я шагнула внутрь.

Палата оказалась не такой страшной, как я ожидала. Обычная комната: кровать, тумбочка, стол, стул. На столе — шахматная доска. Фигуры расставлены. Партия уже начата. Белые ходили первыми.

Сам Ракитин сидел на кровати, поджав ноги по-турецки. Он был ниже среднего роста, худой, с длинными тонкими пальцами, которые постоянно двигались, будто перебирали невидимые фигуры. Лицо — бледное, с глубокими тенями под глазами. Лет сорок пять, но выглядит на шестьдесят. Седина в тёмных волосах, небритость. Обычный больной человек. Ничего демонического.

Но глаза. У него были глаза человека, который видел то, что не должен был видеть. И продолжал видеть это снова и снова.

— Садитесь, — сказал он, кивнув на стул. — Вы Соболева? Завьялов говорил. Вы журналистка. Пишете про убийства.

— Пишу, — я села. — Три человека умерли с шахматными фигурами в руках. Вы знаете об этом?

— Я знаю о многих вещах, — он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Вопрос в том, что я могу вам сказать, чтобы вы мне поверили.

— Начните с правды.

— Правда? — он взял с доски белого пешку, покрутил её в пальцах. — Правда в том, что он не из клиники. Он оттуда, куда все боятся смотреть.

— Откуда?

Ракитин поставил пешку на место. Сделал ход — e2-e4. Классическое начало.

— Вы знаете, что под этой больницей есть бункер? — спросил он. — Старый, советский. Там держали диссидентов. Потом закрыли. А потом, лет десять назад, его снова открыли. Для экспериментов.

У меня внутри всё похолодело.

— Каких экспериментов?

— Медицинских, — Ракитин пожал плечами. — Над теми, кто не мог пожаловаться. Пациенты острых отделений, безродные, бомжи. Им вводили препарат. Вызывал отёк лёгких. Смотрели, как умирают. Записывали.

Он говорил спокойно, будто читал лекцию. А у меня подгибались колени.

— Вы это видели?

— Я был там, — он поднял на меня глаза. — Я был подопытным. Но я выжил. Потому что я играл в шахматы.

— Не понимаю.

— Он играл с нами. Врач. Если выигрываешь — давал антидот. Если проигрываешь — умираешь. Я выиграл три раза. Потом его уволили. Но он не исчез. Он продолжает. Только теперь не в бункере, а на улице.

— Кто он? — мой голос дрогнул. — Назовите имя.

Ракитин покачал головой.

— Имя не важно. Важно то, что он играет по правилам. Каждая фигура — определённый тип человека. Пешки — слабые, бесполезные. Ладьи — те, кто защищает других. Кони — предатели. А ферзь… — он посмотрел на меня долгим взглядом. — Ферзь — женщина, которая пытается быть королевой. Такие ему особенно нравятся.

Я вспомнила белого ферзя в руке мёртвой женщины на качелях.

— Он ищет себе королеву? — спросила я.

— Он ищет достойного противника, — ответил Ракитин. — Вы, Соболева, очень похожи на ту, кого он ждёт.

Я сглотнула.

— Откуда вы знаете, что он продолжает? Вы с ним связывались?

— Он сам связывается со мной. Присылает фотографии. Фигур. Жертв. — Ракитин вдруг улыбнулся, и улыбка стала страшной — настоящей улыбкой безумца. — Он хочет, чтобы я вернулся в игру. Но я не вернусь. Я выиграл свой матч.

— Покажите фотографии.

— У меня их нет. Он присылает в голову. Во сне. — Ракитин постучал себя по виску. — Я их вижу. Каждую ночь. Отёкшие лица. Фигуры в мёртвых руках. Вы хотите их увидеть? Я могу описать.

— Не надо, — я встала. Меня тошнило. — Спасибо, Сергей. Вы мне помогли.