Белый хлеб и красное вино

Белый хлеб и красное вино

Каждый год перед Рождеством все повторялось. В каждом доме начиналась суета: кто-то готовил, кто-то убирал, кто-то ждал гостей. Люди верили, что праздник принесет радость. Взрослые мечтали молча, а дети пытались раньше времени узнать, что им подарят, или хотя бы увидеть Санту-Клауса.

Дом Лукаса тоже не был исключением.

Мария, его мать, с утра обосновалась на кухне и, кажется, чувствовала себя там абсолютно на своем месте. Готовила спокойно, без лишней спешки, как и делала это каждый год. Белый хлеб по семейному рецепту был обязательной частью: пока тесто не подходило и не отправлялось в духовку, Рождество для нее не начиналось.

Джон, его отец, ходил по дому с инструментами и что-то поправлял. Никто особенно не вникал, что именно он чинит, но Джон знал свое дело. Ему важно было ощущение, что дом подготовлен и все возможное сделано.

Генри, младший брат Лукаса, вместе со своей девушкой Самантой украшали дом. Они таскали коробки с игрушками, развешивали гирлянды, что-то переставляли, спорили и смеялись, наполняя дом шумом, без которого праздник казался пустым.

Изабелла, старшая сестра Лукаса, сидела в гостиной вместе с мужем Томасом и сыном Питером. Они аккуратно упаковывали подарки, перекладывали коробки и время от времени переглядывались, словно делились маленькими семейными тайнами.

Сам Лукас был везде и нигде одновременно. Он носил пакеты, проверял комнаты, готовил дом к приезду семьи, стараясь ничего не упустить. Ему это нравилось — быть занятым, быть полезным, быть среди своих, даже если после всего он снова оставался один.

Не хватало только Итана, его жены и дочери. В этой семье это имело значение — здесь с детства привыкли, что праздник начинается лишь тогда, когда все в сборе.

Где-то через час у дома раздался знакомый звук мотора. Лукас отставил последнюю коробку, накинул куртку и вышел на улицу. Итан выбрался из машины первым и, не говоря лишнего, хлопнул брата по плечу. За ним вышли Кларисса и Эмма, оглядываясь на дом, сияющий гирляндами.

— Дядя! — малышка сорвалась с места, отпустив руку матери, и побежала к Лукасу, смеясь.

Парень распахнул руки, и племянница тут же оказалась в его объятиях. Он прижал ее к себе, чувствуя, как на душе стало теплее.

— Эмма, как твои дела? Как добрались?

— Хорошо, — ответила девочка, все еще не выпуская дядю из объятий. — Мы нормально доехали, только я устала. Очень долго ехали.

Она тут же оживилась и добавила, понижая голос, будто делясь тайной:

— А еще папа открыл окно, а соседний водитель кинул в него снежок и сказал: «С праздником». Папа потом ехал очень серьезный и делал вид, что так и надо, — она прыснула со смеху.

Лукас улыбнулся краем губ, а Итан только покачал головой, делая вид, что ему нечего возразить.

К ним подошла Кларисса, улыбаясь, оглядывая всех сразу.

— Ну все, пойдемте в дом, — сказала она. — А то еще немного постоим — и точно простудимся.

Они зашли все вместе, шумно и немного сумбурно. В прихожей сразу заговорили и засмеялись. Мария первой подошла к Клариссе и Эмме, обняла их крепко, по-матерински. Джон пожал Итану руку, а Эмма, едва освободившись, побежала в гостиную к Питеру.

Не задерживаясь надолго, девушки собрались на кухне рядом с Марией. Нужно было закончить последние мелочи, и каждая находила себе дело. Посуда звенела, полотенца перекладывались с места на место, разговоры шли быстро и вполголоса — оставались считанные минуты.

Питер и Эмма, не сговариваясь, побежали на второй этаж. По лестнице прокатился смех, и почти сразу хлопнула дверь.

Лукас вместе с братьями вынес стол в гостиную. Джон принес стулья, расставил их и еще раз проверил, хватает ли места всем.

Стол накрывали все вместе. Сначала появились тарелки и приборы, потом блюда, каждое со своей историей: запеченное мясо по рецепту Джона, салат, который Изабелла готовила каждый год, миска с соусом, без которого Генри не садился за стол. Свечи зажгли уже под конец. И только после этого Мария принесла белый хлеб и поставила его на стол, как завершение. Тогда и позвали детей.

Они расселись за столом, кто куда поместился. Стулья подвинули, локти притерлись. После короткой паузы Джон поднял бокал.

— За дом. За то, чтобы в нем всегда было кому шуметь, спорить и собираться. И чтобы мы каждый раз возвращались сюда.

Мария взяла бокал следом:

— Я хочу, чтобы мы не терялись, даже когда жизнь разводит нас в разные стороны. Чтобы мы помнили, что есть друг у друга.

Итан усмехнулся, поднял бокал:

— За то, что мы снова все вместе. И чтобы возвращаться сюда — к дому и к семье — всегда было легко.

Кларисса кивнула, добавив:

— И за то, чтобы у наших детей был дом, где их ждут, такие вечера и такие воспоминания, которые остаются на всю жизнь.

Изабелла сказала после небольшой паузы:

— За семью. За традиции, которые пережили нас и, надеюсь, переживут еще не одно поколение.

Томас коротко добавил, улыбнувшись:

— И за то, чтобы за этим столом всегда хватало места.

Лукас медленно поднялся и сказал:

— За здоровье. Чтобы у нас хватало сил собираться вот так — год за годом.

Он на секунду задержался и добавил:

— И за пополнение нашей семьи. Пусть нас становится больше.

Генри поднял бокал последним, переглянувшись с Самантой:

— За смех. Чтобы его было больше, чем поводов для серьезных разговоров.

— И за праздники без повода, — добавила Саманта, легко и живо.

Взрослые уже хотели опустошить свои бокалы, переглядываясь, как вдруг Эмма громко сказала:

— Подождите!

Все остановились. Питер тут же встал рядом с ней, стараясь выглядеть серьезным.

— Мы тоже хотим сказать, — добавил он.

Девочка посмотрела прямо на дядю:

— Мы желаем, чтобы у дяди Лукаса была красивая и добрая жена.

За столом кто-то улыбнулся, кто-то рассмеялся, а Эмма, не останавливаясь, продолжила:

— И чтобы потом он нашел себе ребеночка. В капусте.