Белый Волк Империи

 Глава 1. Украденное яблоко

Холод был первым, что он осознал.

Не тот холод, что пробирает до костей зимой, когда ветер задувает в щели и хочется зарыться поглубже в солому. И не тот, что приходит с дождем, когда одежда промокает насквозь и липнет к телу, не давая согреться даже движением.

Этот холод был другим. Въевшимся, постоянным, живущим под тонкой тканью рваной рубахи, которая уже не грела, а только напоминала о том, что когда-то она была чьей-то и, возможно, даже новой. Теперь же серая, застиранная, с дырой на локте и пятнами, которые не отстирывались уже никогда, она висела на его тощем теле как тряпка на пугале — символ того, что он никто, и звать его никак.

Кай открыл глаза.

Серый рассвет едва сочился сквозь щели в дощатых стенах хлева. Солома под боком была прелой, влажной, пахла гнилью и мышами. Где-то в углу возились крысы — он слышал их писк и шорох, но давно перестал бояться. Крысы не трогали тех, кто не трогал их. Люди — трогали.

Рядом, зарывшись в ту же солому, спали еще двое. Старшие. Те, кто иногда делился коркой, если Кай приносил воду или воровал дрова. Их звали Косой и Рыжий — по именам их никто не называл, да они и сами, наверное, забыли свои настоящие имена. Кай своего не знал никогда. Каем его назвала женщина на рынке, когда он был совсем маленьким — просто ткнула пальцем и сказала: «Это Кай будет». Почему Кай? Он не спрашивал. Кай так Кай.

Сейчас старшие спали. Если они проснутся и увидят, что он уходит, могут потребовать, чтобы он принес еды и для них. А он сегодня не был уверен, что сможет добыть даже для себя. Со вчерашнего дня во рту не было ни крошки, только вода из фонтана на площади, от которой желудок скручивало еще сильнее.

Кай сел, растирая замерзшие руки.

Ладони были в цыпках — кожа потрескалась до крови, грязь въелась в складки так глубоко, что даже вода из фонтана не могла ее отмыть. Ногти обломаны, под ними чернота. Он посмотрел на свои руки и вдруг вспомнил обрывок сна — там у него были лапы, белые, пушистые, с огромными подушечками, и ему было тепло. Тепло и сытно. Кто-то большой и добрый лизал его в нос, и от этого по всему телу разливалось такое счастье, какого он не испытывал никогда в жизни.

Кай тряхнул головой, отгоняя видение.

Сны — это для тех, у кого есть время и силы спать. А у него сегодня был план.

Он вспомнил, как вчера вечером смотрел на прилавки пекаря. На круглые, румяные буханки, посыпанные тмином, с хрустящей корочкой, которая так аппетитно потрескивала, когда пекарь перекладывал их с лопаты на полку. На яблоки — налитые, красные, пахнущие так, что кружилась голова и рот наполнялся слюной. На груши, на сливы, на виноград, гроздьями свисающий с прилавка, прикрытый влажной тряпицей, чтобы блестел на солнце и привлекал покупателей.

Он просто хотел одно яблоко.

Всего одно.

Кай бесшумно выскользнул из хлева.

Солома зашуршала под ногами, но старшие даже не пошевелились — они вчера напились какой-то бражки, которую выменяли у пьяного мастерового, и теперь дрыхли без задних ног. Рыжий храпел так, что, казалось, стены вибрировали. Косой что-то бормотал во сне — наверное, видел те же сны, что и всегда: о еде, о тепле, о том, как однажды все изменится.

Кай знал, что ничего не изменится. Так говорили все старшие. Так говорила жизнь. Ты рождаешься в грязи, живешь в грязи и умираешь в грязи. Если повезет — быстро. Если нет — медленно, от голода или болезни.

Но Каю было всего шесть лет, и где-то в глубине его души еще теплилась глупая, ничем не обоснованная надежда, что однажды случится чудо.

Улицы просыпающегося города были пустынны.

Редкие служанки спешили к колодцам с пустыми ведрами, зевая и кутаясь в платки. Стражники, сменявшиеся после ночного дежурства, лениво переругивались в подворотнях, провожая его равнодушными взглядами. Нищий мальчишка — обычное дело. Таких по городу бродили десятки, и стражники давно перестали их замечать.

Кай шел босиком по холодным булыжникам, стараясь ступать осторожно, чтобы не поранить ноги. В прошлом году он напоролся на ржавый гвоздь — нога распухла, загноилась, и он думал, что умрет. Но обошлось — Рыжий прижег рану каленым железом, и Кай орал так, что, наверное, в соседних кварталах слышали. Зато выжил.

Рынок располагался на Центральной площади, и к рассвету там уже кипела жизнь.

Кай знал здесь каждый закоулок, каждую щель между мешками с зерном, каждую подворотню, где можно спрятаться в случае опасности. Он знал, у каких торговцев злые псы, а у каких — ленивые, которые только гавкают, но не кусают. Знал, кто бросает объедки, а кто гоняет палкой. Знал, в какие дни привозят свежий товар, а в какие лучше не соваться — слишком много стражи.

Торговец фруктами по кличке Свинья стоял на своем обычном месте.

Настоящего его имени никто не знал — да и не интересовался. Толстый, краснорожий, с мясистыми руками и маленькими злыми глазками, он раскладывал свой товар с тщательностью, достойной лучшего применения. Яблоки горкой лежали на прилавке — зеленые, желтые, красные. Кай знал, что красные — самые сладкие. Их Свинья продавал дороже всего, и именно их охранял пуще глаза.

Кай затаился за углом мясной лавки.

В животе заурчало так громко, что он испугался — услышат. Мясник как раз вышел наружу с огромным окороком, и его пес, здоровенный рыжий кобель, навострил уши и повернул голову в сторону Кая. Мальчик замер, стараясь даже не дышать. Пес понюхал воздух, зевнул и снова улегся, положив морду на лапы.

Кай выдохнул.

Он ждал, когда Свинья отвернется. Торговец переругивался с соседом, показывая на бочку с солеными огурцами — тот, видимо, занял его место или продавал дешевле. Свинья размахивал руками, багровел, орал так, что брызги слюны летели во все стороны.

— Я тебе покажу, как на чужое зариться! — орал он. — Это мое место! Я тут двадцать лет стою! А ты кто такой? Сопляк! Убирайся, пока цел!

Сосед, тощий мужичонка с хитрыми глазами, не унимался: