Беневолентий

Беневолентий

Тем летом умер Праеномен. Его знали, как человека мягкого и великодушного, в своих письмах он часто жаловался, что рабы его не уважают, кто-то из домашних даже относится к нему со снисхождением или смеется над ним из-за его робости и мягкости. За двадцать пять лет службы в суде он не приобрел большого богатства, но обзавелся широким кругом знакомств. Но вопреки его сетованиям, его любили и уважали, даже рабы на дальних полях, видевшие его раз в несколько месяцев.

Он был щедр и милосерден.

Мне нравилось служить ему, хоть я и понимал, что мой собственный срок подходит к концу, а, значит, пришла пора сниматься с места. Возможно, я ушел бы через месяц оплакивания, но тут вернулся сын Праеномена - Когномен.

Его не пленили тенистые тропы поместья, он не видел красоты в золотистых прядях пшеницы и не считал прозрачное оливковое масло даром щедрых небес, омывающих склоны по весне чистейшей водой. В глазах Когномена светились совсем иные жажда и страсть.

И я остался.

Последний раз я видел Когномена еще ребенком, когда обутый в сандалии мальчишка прятался в темных банях и отцовским кастетом распарывал брюхо пойманной кошке. Отец не поскупился и отправил его в обучение к Аполлонию Молону, надеялся, что мудрость учителя смирит необузданный огонь души отпрыска.

Решение остаться не было ошибкой, я понял это в тот момент, когда Когномен вызвал меня к себе.

Он сидел в отцовском солярии, рабыни перед ним сидели на коленях и каждая протягивала блюдо с земными дарами, пол был усеян огрызками. Солнце яростным потоком лилось в оконные проемы, затапливая тела девушек, но не трогая Когномена. Их кожа покраснела, а лица блестели от пота, но они не шевелились.

Неподобающе, - подумал я, - для достойного гражданина и всадника.

- Ты, Бенни, - так меня звали иные рабы, Праеномен же всегда называл меня полным именем Беневолентий, - говорят, у нас самый лучший виллан.

Я кивнул, ведь принял должность виллана так давно, что уже и не помнил, когда именно. Здесь же, в поместье Праеномена я исполнял свой долг только пятнадцать лет. И хотя мог бы поспорить, что я не самый лучший виллан в поместье, но глаза Когномена уже были затуманены вином. Кубок в его руках был полон, и рядом не стоял кувшин с водой.

Я смотрел в глаза мужчине и видел - он помнит, злорадно помнит, что я вырвал тогда кастет из его рук и одним движением лишил жизни страдающее животное. И помнит собственное решение поквитаться со мной, когда вернется сюда хозяином.

- Так вот, Бенни, пора перегонять рабов.

- Сейчас?

Сезон перевода рабов должен был наступить через две недели, когда самый изнурительный летний жар спадет и будет безопасно двигаться к предгорьям для сбора винограда и оливок.

- Ты, что же, хочешь сказать, что мне неизвестно, когда отправлять своих людей на какие работы?

И я поклонился, не ответив ничего. Смерть мне не грозила, но мои тяжелые мучения могли бы привести к ненужным смертям среди невинных.

- Я заметил, что много рабов бездельничают днем, хотя должны бы заниматься сбором урожая.

Несмотря на жару, внутри у меня зародился холод, но постарался не выдать ничем своего смятения.

- И я повелел не пускать их отдыхать, пока все не будет собрано, а еще урезать пищу, больно много они едят.

Смешок вырвался из моего рта. Когномен подхватил смех, даже похлопал по подушке рядом с собой.

- С ними нужно построже, - продолжил Когномен, отсмеявшись, - а то они быстро теряют представление о том, кто тут хозяин.

И снова я поклонился, чтобы он не видел, как по моему лицу пробегают ужас и отчаяние.

- В общем, долой все эти рассуждения, их было и в школе предостаточно, - Когномен махнул рукой и бокал опрокинулся, вино кроваво-красной лужей растеклось у его ног, - на дальних полях урожай уже почти собрали, отправляйся туда, бери людей и езжай к виноградникам. Отец вас совсем распустил, но при мне вы быстро вспомните про порядок.

Он отпустил меня, но еще прежде, чем я ушел, комнату заполнили капризные приказания налить ему снова вина.

***

У Праеномена было пятеро виллан. Мы управляли его людьми на разных территориях. Земли усопшего широко расстилались, и чтобы их объехать, требовалось десять дней и десять ночей без малейшей остановки, потому нас было пять.

Среди нас не было по-настоящему жестоких людей - Праеномен не любил жестокость - но виллан на дальних полях часто позволял себе грубость с рабами, пользуясь тем, что хозяин не увидит того. Он бил людей плетьми, но не от того, что действительно этого желал, а потому, что в обучении выучил правило: лучший раб - покорный, истинную покорность можно получить только через боль и ограничения.

Я ехал тенистыми лощинами, останавливаясь только на короткий сон, позволяя лошади отдыхать. Ехал даже в зной, хотя понимал, что это пагубно скажется на животном. Если люди на дальних полях работали в солнцепек и им урезали питание, наверняка, их численность уже сократилась. Мне придется вести не три десятка, а едва ли половину от этого числа. Сколько среди них женщин на сносях или с младенцами, я не знал, но знал, что Праеномен позволял рабам свободно жениться и мог подарить вольную рожденному ребенку.

На пятый день седельные сумки опустели - скудный паек закончился. Голова кружилась, и едва расслышав тонкий звон ручья, я остановился. В густой тени оливковых деревьев возле украшенного мрамором ключа уже сидели женщины. Их было трое и каждая держала у груди ребенка. Они выглядели изможденными, лица казались восковыми масками, а губы присыпанными песком. В руках женщин были неспелые оливки, они медленно разжевывали плоды, а затем из уст в уста передавали еду вялым младенцам.

Я пожалел, что доел утром последний сухарь.

Едва завидев лошадь и виллана - одежда выдавала меня - женщины сделали попытку встать. Страх набежал на резкие черты, только у одной достало силы спрятать оливки в покрывало, остальные просто выронили их из ослабевших пальцев.