Беременна в 45. Второй шанс

Пролог

.- …приговаривается к шестнадцати годам общего режима.

Мое тело превращается в кисель, а мысли в вату. Пелена слез застилает глаза, и я в последний раз смотрю за прутья, где в камере как звереныш сидит мой восемнадцатилетний сын.

- Столько лет он не выдержит, помрет. Наркоман ведь по-любому! Все, считай, сгинул парень! – Зашептал журналист известной областной газеты, сидевший позади меня.

- Помрет конечно! Всю молодость за решеткой! – согласно затараторил ему второй.

Сдюжит. Он у меня не наркоман и никогда им не был.

- Я подам апелляцию! – хрипло кричу. – Подкупные! Все! На невиновного всё повесили! Гореть вам в аду!

Слышу свой голос со стороны. Сколько в нем боли.

Адвокат сына трогает меня за плечи, шепчет:

- Еще поборемся.

И я киваю.

Я сына верну. Ни за что он сел! Не виновен!

Задыхаюсь.

Дышать нечем.

Все тело прошивает спазмами.

А я оказывается реву.

…Такого стылого лета еще не было.

Дождь, ветер, серое небо, нависающее низко над головой. Термометр день изо дня упрямо показывает не больше пятнадцати градусов. Мне было все равно до этой минуты. А теперь эта стужа ворвалась в меня и разлилась по венам.

Сын бросил на меня затравленный взгляд.

Я, пошатываясь, поднялась на ноги, держась двумя руками за спинку кресла напротив.

- Люблю тебя! – прошептала губами. – Люблю! – каркнула хрипло.

Он еле заметно кивнул и его повели из зала суда. Замелькали фотокамеры, ослепило вспышками. Я осела на стул.

Ну вот и все. Если ничего не исправлю, ни единственного сына мне не видать, ни будущих внуков.

Одна.

- Марья Семеновна, как вы? – Георгий, адвокат сына снова заглядывает в лицо.

- Никак, - усмехаюсь горько. – Жора, его же оклеветали! Не мог он этого сделать! Не мог! Он у меня добрый мальчик!

- Да знаю, знаю. Против него и улик-то явных нет, всё косвенное. Ну им надо было быстро дело закрыть, такой резонанс! Я апелляцию подготовлю, поборемся еще!

Выходим в коридор под насмешливые взгляды журналистов и мне в лицо тут же прилетает плевок. Смотрю прямо – тетка погибшей девушки сжимает пальцы. Норовит броситься на меня с кулаками, снова собирает во рту слюну.

Промачиваю лицо платком.

Ее можно понять: её племянница утонула, а мой сын не спас.

Из всей компании, что веселилась на берегу – только он и был у воды. Не спас. А, по их мнению, еще и помог утопиться. А ледяная вода горного озера с радостью ее забрала.

- Идемте, Марьяна Семеновна, - адвокат берет меня за локоток и укрыв своим пиджаком, выводит на улицу.

Садимся в тонированный автомобиль и уезжаем.

____

Друзья! Добро пожаловать!

#взрослые герои, беременность в 45, встреча через время,

настоящий мужик прокурор, героиня в беде, второй шанс.

Книга участвует в литмобе “Беременна в 45” https://litnet.com/shrt/eP-X

1

Аннотация:

Прожив всю жизнь в поселке и проработав на полустанке, я думала, что это мой максимум. Но когда с моим сыном случается беда, а муж запивается до «белочки», решаю:

Когда, если не в 45 начинать новую жизнь?

Через нашу станцию всю мою жизнь проходили поезда, и вот я впервые не начальник полустанка, а пассажирка одного из них.

Большой город пугает, а мой внешний вид не вписывается в антураж: я высокая, точно палка, худая как жердь, чуть сгорбленная и почти седая. Я как пятно на покрывале довольной столичной жизни.

Не знаю, чем я пришлась по вкусу незнакомцу, который вдруг решил на меня напасть…

***
- Вы оставите этого ребенка? – спрашивает полицейский спустя месяц, когда нападавший найден.

- Оставлю. Это мой второй шанс стать хорошей мамой, стать вновь счастливой.

- Но его отец преступник…Он сгинет в тюрьме, за ним вереница преступлений!

- А при чем здесь этот гражданин? Мой малыш, он только мой. – Говорю хрипло. – Пусть даже таким образом всё случилось…Судьба мне второй шанс дает, потому что мой старший сын…

Договорить не успеваю, двери кабинета распахиваются и на пороге появляется высокий мужчина в погонах.

- Прокурор! – шепчет мне зачем-то сотрудник.

Я оборачиваюсь. И узнаю в нем свою первую любовь: пассажира, что случайно вышел на нашем полустанке двадцать пять лет назад.

- Марьяна, здравствуйте! – говорит он. – Нам нужно серьезно поговорить.

***

Марьяна

Марьяна.

Вскоре решит начать новую жизнь в столице, ведь деньги на спасение сына на полустанке не заработаешь.

Но столица готовит ей настоящий сюрприз. С двумя сторонами медали.

2

Сегодня я прощаюсь.

Всё уже готово! Маленький чемодан у двери, в него я положила свои вещи: две юбки, три стареньких выцветших кофты, которые покупала еще когда мой сыночек был школьником, и конечно же фотография сына в рамке.

Моя цель не просто уехать из этого поселка, забыться, встрепенуться, посмотреть на жизнь под другим углом, моя цель заработать на хорошего адвоката для сына, на его свободу.

Бросаю взгляд на спящего забулдыгу мужа и даже записки ему не оставляю. Проспится, протрезвеет, сам мне наберет, если снова телефон не потеряет. А спать он будет долго, точнее мало, долго он будет в пьяном бреду. Он если начинает пить, так неделями. Он теперь, то, что от него осталось, не мужик уже даже, а так, пустая оболочка, забродившая в самогоне и жалости. И на глаза ему тогда лучше не попадаться. Агрессивный становится.

Подумав об этом, потираю ушибленное ребро, это мне поленом на днях прилетело и крадусь с чемоданом к выходу.

Дощатый пол старого дома скрипит под ногами жалобно, не хочет меня отпускать.

А я не могу больше здесь находиться. Мне плохо. Без сына и жизни нет.

Выхожу во двор, в последний раз окидываю взглядом дом на три комнаты – побеленные стены, серый шифер крыши, кирпичная печная труба, крыльцо, выкрашенное в голубой выгоревший на солнце цвет.

- Увидимся! – говорю дому, как будто он может слышать и развернувшись, шагаю по проторенной тропе.

Полустанок спит.

Туман стелется по рельсам, цепляется за мокрые от росы заросли борщевика.

Я стою на перроне и смотрю на кирпичный домик в одну комнату, который был всем моим миром.

- Простите, - шепчу.

Но кому и куда? и за что?

Сыну? За то, что не смогла вытащить? Есть такое.

Мужу? За то, что сдалась раньше, чем он окончательно ушёл на дно? Или за то, что ухожу теперь, когда уже поздно?

Не знаю.

Вина тяжёлый, привычный камень на моей шее. Я ношу его годами вместо ожерелья.

Думаю снова о сыне и сердце кровью обливается. Мой Максим!

Его лицо, испуганное и потерянное за решёткой в зале суда, стоит перед глазами.

- Всё для тебя сделаю! Лучший адвокат! Найду свидетелей! Вытащу! – мой голос как обычно хрип. Прокашливаюсь, смотря вдаль, поезда еще не видно.

Это безумие, в сорок пять лет, с лицом старухи и пустым кошельком, ехать в огромный, чужой город. Сбегать от своей судьбы, которая, казалось, намертво приковала меня к этим ржавым рельсам. Но разве то, что происходит сейчас – это жизнь? Это медленное умирание. А я хочу жить!

Хочу, чтобы сын жил.

Я поднимаю чемодан. Он лёгкий, почти невесомый, как и всё моё имущество в этом мире. Смотрю в экран старого смартфона на электронный билет, купленный через интернет-сайт с помощью соседки Антонины Петровны. Он даст мне шанс уехать в неизвестность.

Поезд должен прийти через десять минут.

Я сажусь на свой скрипучий пластиковый стул в последний раз.

Кажется, я помню каждую трещинку на его сиденье, каждый след от солнца.

И может, от того мне волнительнее вдвойне – я всегда сидела на нем и провожала взглядом поезд, а теперь провожаю себя.

Страшно. Очень! Так, что ладони потеют, а в горле пересыхает.

3

В памяти всплывает другое лицо.

Молодое, с умными, добрыми глазами. Пассажир, который вышел здесь двадцать пять лет назад, чтобы попить воды из колонки и переждать поломку. Поезд чуть не сошел с рельсов! И все пассажиры ожидали ремонта путей.

Мы говорили всю ночь, сидя на этой же платформе, глядя на звёзды. Он говорил о законе, о справедливости, о большом городе. Я о полустанке, о поездах, о тишине. Он уехал на рассвете, пообещав написать. И надо отдать ему должное – писал! Но конечно же потом письма стали реже, а затем и вовсе прекратились. Моя жизнь осталась здесь, его умчалась туда, в огромный мир.

Я не осуждала.

Он ничего не обещал мне.

Я ничего не просила и не ждала.

Просто иногда, глядя на проходящие поезда, думала: А что если? А что, если, он сойдет на нашем перроне вновь?

Глупости! Сентиментальные глупости уставшей женщины. Теперь он там, в городе, вероятно, важный и успешный. А я седая, измождённая тень с чемоданом.

Гудок. Далекий, протяжный.

В груди всё сжимается. Животный страх неизвестности гонит мурашки по спине.

Я вскакиваю. Чемодан кажется вдруг неподъёмным. Это вся моя жизнь здесь не хочет меня отпускать! Это эта земля, эта трава цепляются за мою ношу, умоляя меня остаться и дальше здесь прозябать.

Поезд вползает на полустанок, не сбавляя хода.

Огромный, грохочущий, дышащий паром и силой.

Он не остановится. Я должна сесть на ходу, как делала это когда-то в юности, ради забавы.

Я подбегаю к краю платформы, двери мелькают перед глазами. Проводница в одной из них машет рукой. Я делаю шаг вперёд, забрасываю чемодан в проём и цепляюсь за поручень. Сильная рука хватает меня за локоть, втягивает внутрь.

Она закрывает дверь.

Полустанок, домик, заросли, вся моя прошлая жизнь остаются за мокрым стеклом, уменьшаются, превращаются в пятно, а потом и вовсе исчезают за поворотом.

Я опираюсь о стену вагона, тяжело дышу. Глаза щиплет, но я не буду плакать. Я еду за лучшим будущим!

Пробираюсь по плацкартному вагону на свое место.

Вокруг чужие люди, запах пластика, чужого терпкого одеколона.

Пассажиры смотрят на меня с лёгким удивлением, с любопытством. Я не смотрю в ответ. Я занимаю свое место и смотрю в окно, где мелькают поля, леса, другие чужие жизни.

- Прощай, - шепчу про себя. – Прощай, моя тюрьма. Прощай, моя родина.

Я еду.

Мне снова страшно, пусто внутри, но где-то очень глубоко, под грудой страха и вины, теплится крошечная, упрямая искорка.

Надежда!

Второй шанс!

4

- А, понятно! – вежливо кивает мужчина, но в его глазах мелькает лёгкое недоумение от моей краткости, от отсутствия подробностей. Он тут же возвращается к разговору с соседкой про грибы.

Женщина улыбается мне ещё раз, но уже автоматически, и снова рассказывает о своих приключениях.

Я отворачиваюсь к окну. Разговор льется мимо меня, как тёплый, живой ручей. А я сижу на своём островке молчания, зажав между коленями весь свой скарб: вину, стыд, страх и немую, каменную боль.

Их лето было наполнено событиями.

Моё было пустотой, растянутой во времени. Промежутком между звонками адвоката и походами в сельмаг. Между поливом грядок и бессонными ночами у телевизора, где ярко и бессмысленно мелькали чужие жизни.

За окном проносятся посёлки: ухоженные домики, клумбы, качели. У кого-то там тоже было своё лето. Простое, человеческое. А у меня его не было. У меня был долгий, стылый день, растянувшийся на годы.

Поезд влетает в тоннель. В окне на миг отражается моё лицо в полной темноте, потом снова свет, лес, небо.

Поезд мчится вперед, и я думаю.

Я думаю о том, что в столице меня никто не ждет.

Там нет никого, кто откроет дверь со словами: Марьяна, наконец-то!

Там только адрес, который я выписала дрожащей рукой: хостел «Уют», метро Владыкино, там меня ждет койка номер три в четырехместной женской комнате. Место на месяц. Тридцать дней, чтобы найти хоть какую-то работу. Деньги рассчитаны с ювелирной точностью: за жилье, за самый дешевый хлеб, за телефон, чтобы звонить Максиму. Ни копейки лишней. Если за месяц не найду работу, то всё, тупик.

Но обратной дороги нет.

Я думаю о работе, вздыхая.

Кому я нужна в сорок пять лет?

Я начальник полустанка, которого больше нет.

Что я умею?

Считать кассу, заполнять путевые журналы, слушать стук колес.

Мои руки привыкли к лопате и лейке, а не к офисной клавиатуре.

Мое резюме – это пустая страница, на которой написано: Вся жизнь один полустанок.

Но я буду искать всё, что угодно: уборщицей, посудомойкой, вахтером, лишь бы платили. Лишь бы хватило на адвоката для сына, на эту койку в хостеле, на никчемную жизнь.

Я закрываю глаза, делая вид, что сплю, чтобы больше не встречаться с любопытными взглядами. И слушаю. Слушаю смех мальчика, какой-то комментарий из телефона парня, спокойный голос мужчины, рассказывающего о внуках. Слушаю стук колес, отсчитывающих километры, которые все дальше уносят меня от той женщины с полустанка. От той жизни, которой нечего было рассказать.

Теперь мне нужно будет не рассказывать. Мне нужно будет делать: искать, бороться, выживать.

***

5

И вот я еду под землёй.

Скорость такая, что закладывает уши.

В окне мелькают черные провалы туннелей, сменяющиеся калейдоскопом ярких плиток, рекламы, лиц на платформах. Я цепляюсь взглядом за мелькающие названия и мысленно возвращаюсь на свой полустанок: к тишине, нарушаемой только криком одинокой птицы, к скрипу моего пластикового стула, к той странной, горькой свободе, которая была у меня там.

Здесь тишины нет. Здесь даже в паузах между объявлениями вибрирует сам воздух.

И вот я на нужной мне станции Владыкино.

Выхожу, поднимаюсь наверх.

Здесь уже не небоскрёбы, а хрущевские пятиэтажки, дорога, промзона, кладбище слева от метро, а мне направо.

Ветер гоняет по асфальту пустой целлофановый пакет, закручивая его в безнадежный танец. Я тяну за собой чемодан по треснутым плитам, углубляюсь в лабиринт дворов. Нахожу нужный дом. С торца маленькая, потрепанная вывеска: хостел «Уют». Сверив адрес, облизнув сухие от волнения губы, звоню в домофон, и называю свою фамилию.

Дверь открывает невысокая, круглолицая женщина лет пятидесяти. Очки в круглой, почти старомодной оправе, взгляд цепкий, быстрый, сканирующий меня с ног до головы.

- Марьяна? Заходите! Я Виолетта Захаровна, администратор.

- Здравствуйте, - выдыхаю я, вкатывая чемодан в узкий, пахнущий затхлостью коридор.

- Условия знаешь? Деньги вперед, тишина после десяти, кухней и ванной пользуешься по живой очереди. Чайник, плита, холодильник и телевизор в холле, всё общее. Ключ от входной двери один, не теряйте.

Я киваю, протягиваю ей паспорт и деньги. Она сверяет бронь, пересчитывает купюры, кряхтя, и прячет и в ящик стола.

- Относи вещи, смотри комнату, да приходи, чай пить будем. С дороги надо согреться, а то зелёная вся чей-то. А мне скучно, у нас же молодёжь в основном комнаты снимает, так они только к ночи явятся, сейчас тут почти никого нет.

Киваю послушно, и иду по коридору к комнате номер три. Открываю дверь и замираю на пороге.

Четыре кровати. Моя у окна, самая скромная, с голым матрасом. Остальные три застелены яркими, пестрыми пледами, завалены вещами. Это целый мир, в котором я чужая.

На тумбочке у соседней кровати коллекция лаков для ногтей всех оттенков радуги, сверкающие стразы, пара высоких, невероятно тонких каблуков, брошенных как попало.

На другой – стопка учебников с громкими названиями по маркетингу и менеджменту, ноутбук в розовом чехле, наушники. На третьей короткая черная юбка из кожи и огненно-рыжий парик.

Я стою и смотрю на эту пестроту, на эту дерзкую, беззаботную чужую жизнь.

В моей молодости не было таких каблуков, не было кожаных и настолько коротких юбок и уж тем более страз. Здесь живут девчонки, у которых впереди вся жизнь. Они учатся, флиртуют, танцуют где-то ночами. Они не знают, что такое полустанок, что такое сын за решеткой, что такое муж, превратившийся в тень.

Тихо, почти на цыпочках, подхожу к своей койке. Застилаю ее привезенной с собой простой старой простыней, вещи аккуратно складываю в тумбочку.

Возвращаюсь на кухню, действительно мечтая о согревающем чае.

И вот я сижу на кухне за столом, покрытым клеёнкой с выцветшими розами.

Администратор разливает по стаканам чай, смотрит на чаинки на дне моей чашки, прищурившись, потом отдает кружку мне.

- Вижу дорогу длинную. И новую кровь.

- Где видите? Что, простит? – замираю, не понимая.

Он улыбается.

- Так в чашке твоей.

Вздрагиваю с поднесенной ко рту чашкой, чай обжигает губы.

Такого разговора я ожидала меньше всего.

- Дорога и кровь? – удивленно моргаю.

- Чаинки не врут. Большие перемены у тебя, девка будут, да все о судьбе! Поздние, да крупные. Встряска будет, как говорится по полной, да ты не пугайся! Судьба у тебя такая!

- Да ну! Не верю я подобную…судьбу. – Поджимаю губы. Чуть не сморозила «чушь», но вовремя себя остановила. – Неужели мне при рождении написано было столько горя?

- Да. И ведь еще не всё!

- Ну что вы? Зачем вы?

Я смотрю на неё удивленно, мотаю головой, и вдруг, неожиданно для себя, выдавливаю что-то среднее между смешком и рыданием. Слёзы усталости, страха и абсурдной обиды подступают к горлу.

- Да, не реви! Перемены-то будут! Не за горами уже!

- Какие уж там перемены, Виолетта Захаровна! Выжить бы!

Она хмыкает, отодвигает стакан.

- Выживешь. У тебя в глазах огонь есть! Потушенный, но есть. Его только раздуть надо. Так, я запамятовала, откуда ты?

- А я вам еще и не говорила.

- Так самое время сказать! Откуда ты, да куда?

Рассказываю кратко. По-другому еще не умею.

Она слушает, не перебивая. Ничего не спрашивает больше, ничего не говорит, лишь сощурившись смотрит на меня, изучая, а потом выдыхает неожиданно сухо, словно потеряв ко мне интерес:

6

Едва проваливаюсь в поверхностный сон, не иначе, как дрема, как дверь скрипит и я слышу шаги по комнате.

Вскидываюсь испуганно, хоть и понимаю, что это мои соседки.

Так и есть. В полоске лунного света, что падает через окно вижу высокую тоненькую девчонку – на вид ровесница моего сына. Она скидывает с себя довольно вульгарные вещи и, не умывшись, юркает в кровать под одеяло.

Кручусь, выдыхаю тихое: доброй ночи, и девчонка сразу же оживляется.

- Новенькая? – хмыкает. – Сколько вам лет?

Теряюсь от такого вопроса, от манеры, от поведения.

Девушка уже ноги на пол спустила и смотрит на меня в упор.

Сажусь, прикрываясь одеялом.

- Марьяна, мне сорок пять.

- Ого! Старше моей матери даже. А я Лена. Вы на сутки или как?

- Или как. На месяц, считай.

- Ого! – снова выдыхает она.

Усмехаюсь. Она и вправду мне в дочки годится.

- А я с работы только, устала как собака. И голодная. Бутербродика нет у вас?

- Нет. В магазин уже завтра пойду.

- Ясно. Ну вы такая, уставшая. Отдыхайте, с утра поговорим.

Она поджимает губы и сразу же отворачивается.

Недоуменно думаю над ее «уставшая» и тоже ложусь. Пока мыли роем крутятся в голове, улавливаю запах сигарет от ее вещей и музыку, что доносится из динамиков ее наушников.

Как так можно спать? Оглохнет же! А курить? Разве это дело?

Внутри все чешется, сказать ей что-то, направить на путь истинный, но я себя сдерживаю. Что толку? Да и кто я такая, чтобы кого-то учить?

Сына учила, вроде бы воспитывала правильно, а все одно: не уберегла.

Тяжело вздохнув, ложусь на бок. Сердце покалывает, но я как обычно стараюсь дышать медленнее и спокойнее и не обращать на эту боль внимания.

***

И вот за плевами три бесконечно длинных дня в большом городе.

Три дня бега по адресам, которые я выписала из газет и интернета. Три дня унижений, которые врезаются в память острее, чем стылый ветер с Владыкино.

Я хожу на собеседования, как на плаху. И везде слышу только приговор.

Первое мое интервью случилось в небольшом магазинчике «Продукты у дома». Хозяйка, полная женщина с хищным блеском в глазах, осмотрела меня с ног до головы, пока я, стараясь выпрямить спину, говорила о своем опыте работы с отчетностью на полустанке.

- Дорогая, - сказала она, растягивая слова, - у нас тут не полустанок. Тут беготня, касса, поставщики. Да и груз надо принимать, ящики таскать. Вам, я смотрю, за пятьдесят? – она словно специально сделала паузу, давая мне осознать эту цифру, - силы, сами понимаете, уже не те. И лицом вы, извините, не вышли. У нас поток, клиенты любят посмотреть на молоденьких, бодрых. Извините, но вы не по адресу.

Ничего.

Я вышла, конечно, прибитая ее словами, но на улице вскинула голову, посмотрела на небо и дальше пошла.

Второе был офис, где требовался «помощник офис-менеджера». Девушка в идеальном костюме, лет двадцати пяти, смотрела на мое заявление брезгливо.

- У вас вообще нет опыта работы с ПК? Ни в одной из указанных программ? – спросила она с вежливым недоумением.

- Я быстро научусь, - пробормотала я, чувствуя, как горит лицо. – На полустанке я вела всю документацию вручную, очень аккуратно…

- Вижу, - она положила мое заявление в стопку «отказ». – Но нам нужен человек, который вольется в команду сразу. Средний возраст нашего коллектива двадцать восемь лет. Вам, наверное, было бы некомфортно. Спасибо, мы вам перезвоним.

Они не перезвонили.

Третье, четвертое, пятое: вахтер в бизнес-центр, но им оказался нужен мужчина, для дисциплины; уборщица в фитнес-клуб, но они искали активных, спортивных; кассир в пекарню, а там работа в темпе, я отчего-то не потяну.

Везде вежливые или не очень отказы.

Везде взгляды, скользящие по моим седым волосам, по простой, поношенной юбке, по лицу, на котором годы и горе высекли свои неизгладимые письмена.

Мне сорок пять, а в этом городе, кажется, сорок пять – это приговор. Это возраст, когда тебя уже списали. Когда ты никому не нужен.

Но особенно меня потрясло, когда на собеседовании в «Пятерочку» меня встретила женщина моего возраста, как она сама мне сказала…

- Ах, да мы одногодки! – она улыбнулась довольно, поправила идеально уложенную прическу.

Я бросила взгляд в витрину на свое отражение.

Мы с ней как с разных планет.

Вздохнула.

- На кассе сидели?

- Нет, но думаю, не сложно. Я быстро научусь!

- Ну что значит, не сложно? Всегда обесценивают! Да и учить вас у нас некому, все заняты. Да и потом, всегда кажется, что ум еще острый и научишься быстро, а не для всех эта аксиома. Некоторые так тупеют, прости господи, к сорока пяти, что проще убиться, чем сто раз объяснять. Нет, милочка, без обид, но без опыта мы не возьмем. Попробуйте что-то другое. И мой вам совет: в отделе косметики краска для волос по акции, купить хоть что ли. Ну, где это видано? Хотите работать с людьми в таком непрезентабельном виде?

Вот здесь стало обидно.

Во всех отношениях.

И от тона моей ровесницы, и от ее поучительных слов. И даже насмешки.

Краску я купила. Потому что самой захотелось.

К вечеру третьего дня я вернулась в хостел с ощущением, что меня вывернули наизнанку и вытряхнули всю пыль. Отчаяние было липким, как деготь и ощутимо болезненным. Оно заполняло легкие, не давая дышать. Денег оставалось меньше, чем я рассчитывала. Надо было платить еще за неделю вперед. А работы все также нет.

И вечером, отчаявшись, я себе покрасила волосы – впервые за двадцать лет.

И вот теперь я рыжая. Огненная. Даже до неприличия.

А пусть так! У меня даже улыбка вот появилась…
___________________

"Беременна в 45. Дорога к счастью" Марта Левина

Я хотела порадовать мужа своей беременностью, но узнала, что у него другая. Нас ждет развод, а я должна скрыть свой секрет. Но меня ждет еще один удар…

7

С утра мои соседки по комнате меня хвалят. Им нравится мое преображение, и они уверены, что именно сегодня я найду работу.

Улыбаюсь девочкам, ровесницам моего сына. Собираюсь потихоньку, тогда как они только собираются завалиться спать.

Лена, девочка с рыжим париком и короткой юбкой, возвращается в хостел всегда под утро, пахнет сигаретами и дорогим, удушающим парфюмом.

Она сбрасывает с ног убийственные каблуки, падает на кровать, не раздеваясь, и может проспать до трех дня. Проснувшись, часами говорит по телефону на полублатном жаргоне: клиент, выезд, час-полтора, предоплата. Она проститутка и даже не скрывает этого, а я от этой информации, от осознания все еще прихожу в себя.

Иногда, как вчера, она смотрит на меня пустыми, подведенными черным карандашом глазами и говорит хриплым голосом:

- Теть Марьян, у тебя вид, как у покойника. Расслабься, жизнь одна.

Я усмехаюсь тогда, отворачиваюсь, не зная, что ответить. Мне жаль ее, жаль ее родителей. Это, наверное, еще хуже, чем моя ситуация с сыном. Не знаю. Но ее жизнь кажется мне такой же бездной, как моя, только ярко раскрашенной.

Вторая моя соседка по комнате Катя, она студентка-блогерша. Вечно с наушниками в ушах и с телефоном на селфи-палке. Она записывает все: как чистит зубы, как ест доширак, как смотрит в окно на унылый двор. Вещает своим подписчикам про лайфстайл в столице на минималках, про мой поиск работы, про меня – соседку-загадку из прошлого века. Катя веселая, немного дерганая, вечно в движении.

- Марьяна, а правда, что вы с какого-то края света? А там, где вы жили, интернет есть? А вы вообще в ТикТоке есть? Ой, да ладно, шучу! Не смотрите так, будто вас ударили!

И я снова лишь улыбаюсь в ответ.

Мой сын так не общался. Он у меня культурный и вежливый.

Просто эти девочки другие, как с другой планеты, а точнее с большого города, в котором я сама как дикий зверь. А девочки же шумные, чужие, живущие в измерении, которое мне было непонятно и чуждо раньше, а теперь вот приспосабливаюсь.

На четвертый день, когда отчаяние достигает предела и я уже серьезно думаю о том, чтобы просто сесть на поезд и вернуться домой на полустанок к пьяному мужу, я выхожу на улицу. Ноги сами несут меня от метро в сторону промзоны, мимо унылых панелек, мимо гаражей. И тут я вижу вывеску: Бар «Паства».

На заклеенном скотчем стекле висит объявление, написанное от руки на тетрадном листе: требуется администратор-кассир на смены по графику, оплата ежедневно около трех тысяч рублей, можно без опыта, всему научим, срочно!

Сердце ёкает, надежда разгорается в душе. Рядом с домом не надо тратить деньги на проезд, три тысячи рублей в смену – это очень прилично. Плохо только что это бар, а значит пьяные люди, шум, в общем, всё то, чего я боюсь больше всего. Но меня могут взять, чувствую, и оплата опять же ежедневно.

Выдохнув и сжав кулачки, я почти вбегаю внутрь, звякнув колокольчиком на двери.

Внутри пахнет старым деревом, пивом, чистящим средством. Утро и посетителей нет, лишь одинокий бармен, протирающий за стойкой стаканы.

Радует, что он моих лет, может, даже, чуть старше. У него усталое лицо, коротко стриженные седые волосы, внимательные глаза. Он вытирает бокал тряпкой и смотрит на меня без особого интереса.

- Объявление висит, - говорю сипло. – На окне у вас.

- Знаю, - отвечает он, ставя бокал. – Опыт есть?

Ну вот, приплыли…

- Я работала много лет начальником полустанка. Вся отчетность, документация всё на мне.

- Полустанок? Где это?

Я коротко объясняю. Про поселок, про рельсы, про то, что останавливались три состава в месяц.

Он кивает, ничего не комментируя, а потом спрашивает:

- Почему ушла?

Тут я впадаю в ступор. Не могу же я выложить всю свою историю, а потому говорю первое, что приходит в голову:

- Чтобы выжить. И чтобы сыну помочь.

Он снова долго молча смотрит на меня. В его взгляде нет ни жалости, ни пренебрежения.

- Работа нелегкая, - произносит наконец. – Публика разная, бывают пьяные, бывают наглые. Держать надо и кассу в идеале, и порядок. График с семи вечера до шести утра, две смены через две. В день выходит… - он называет сумму. Для меня это приличные деньги. Очень.

- Я справлюсь. Я ответственная, честная.

- Верю вам, - неожиданно произносит он, и в уголках его глаз появляются морщинки. Мужчина наконец-то улыбается и у меня груз с плеч спадает. – Меня зовут Андрей, это заведение мое. А вас?

- Марьяна.

- Что ж, приятно познакомиться, Марьяна. Давайте попробуем, ваша первая смена завтра. Устроит?

- Да, конечно!

- Отлично! Тогда приходите к семи, покажу, что да как. Оплата в конце каждой смены.

Стою счастливая, не веря ушам. Не было унизительных вопросов про возраст. Не было скептических взглядов. Прозвучало простое, деловое предложение.

Возвращаясь в хостел, я впервые за все дни не обращаю внимания на шум, на чужие лица. Я думаю о баре, о тусклом свете за стойкой, о взгляде Андрея. Он увидел во мне не возраст, не неудачницу, а человека, который может нести ответственность. Может, он ошибается, но дает мне этот шанс. И я ему за это всем сердцем благодарна.

8

Бар «Паства» стал моим вторым миром.

Миром приглушенного света, гула голосов, звона бокалов и терпкого запаха пива. Миром, который живет по своим, ночным законам.

Андрей оказался строгим, но справедливым хозяином. Он не грубил, но и сюсюкаться со мной не собирался. Показал мне все за один вечер: кассовый аппарат, тетрадь учета, куда надо записывать каждый проданный стакан и каждую пачку чипсов; расписание смен для остальных.

Бармен Леонид, мужчина под пятьдесят, лысоватый, с умными глазами. Он философ. Может молча наливать пиво, а может, если его разговорить, рассуждать о смысле бытия, читая в перерывах потрепанного Ницше. Ко мне он отнесся с тихим уважением. Иногда, когда нет клиентов, мы молча пьём чай, и это молчание для нас комфортно.

Официантки здесь две подружки, Маша и Света. Лет по двадцать пять, яркие, быстрые, как ящерки. Они сплетницы вселенского масштаба. За смену успевают обсудить всех посетителей, всех соседей, всех звезд и все мои, скудные, детали жизни, которые я невольно им выдаю.

Сначала их болтовня резала уши, но потом я поняла, это просто такой способ существования в этом шумном мире. Они не злые, просто очень ветренные и относятся ко мне ко мне с некоторым снисхождением, как к странноватой, но безобидной тетке.

Работа оказалась тяжелой физически. Целый вечер на ногах, постоянное внимание, необходимость считать сдачу с бешеной скоростью, пробивать на кассе, суетиться, крутиться, глохнуть от громкой музыки. Но в этой тяжести появилась странная, спасительная ясность. Пока я считаю, наливаю, записываю, я не думаю о Максиме, о долгах, о страхе, потому что мой мозг занят конкретными задачами. И в конце смены, когда Андрей отсчитывает мне купюры: шуршащие, настоящие, я чувствую глупую, детскую гордость. Я заработала сама в большом городе!

Деньги у меня теперь делятся на три стопки.

Самая большая идет в плотный конверт на адвоката. Туда уходит почти все.

Вторая стопка на оплату койки в хостеле и на еду. Еда – это гречка, овсянка, хлеб, иногда дешевые яблоки.

Я научилась готовить на общей кухне так, чтобы никого не задеть и потратить минимум. Третья, самая маленькая стопка на телефонные звонки.

Каждый вечер, перед сменой, я нахожу тихий уголок у задней стены бара и звоню Максиму. Звонки короткие, по три минуты, которые пролетают как одно мгновение.

Трубку снимают не сразу. Всегда есть эта пауза: несколько долгих гудков, во время которых я ловлю себя на мысли: А вдруг его нет? Вдруг ему запретили приходить к этому времени на звонки? Вдруг что-то случилось? Но потом щелчок, и его голос, приглушенный, будто из-под земли:

- Мам?

Одно это слово заставляет меня сжиматься внутри так сильно, что перехватывает дыхание. Я прижимаю трубку к уху так крепко, что начинает болеть челюсть.

Вру. Вру с первой же фразы. Мой голос звучит неестественно бодро, и он, наверное, слышит эту фальшь. Но ничего, мы оба делаем вид, что верим в этот спектакль.

- Ты там не перетруждайся, - говорит он, и в его голосе сквозит та же усталая забота. Он, за решеткой, беспокоится обо мне.

- Да нет, работа несложная. Люди нормальные. А у тебя как? – спешу перевести разговор, чтобы не сломаться.

- Нормально, мам. Я скучаю.

- И я. Крепись, сынок. Мы все исправим. Я подам апелляцию, обязательно.

- Мам, время почти…

- Я знаю. Крепись, сынок. Я подам апелляцию, я всё сделаю. Ты только держись.

- Верю, мам.

- Люблю тебя.

- И я тебя.

Щелчок.

Тишина.

Она гуще и громче любого шума.

Я стою, прижавшись лбом к прохладной, липкой от старых побелок стене, и не могу пошевелиться.

В ушах еще звенит его «И я тебя» - самое страшное и самое дорогое, что у меня есть.

Потом выдыхаю.

Стираю ладонью пот с висков.

Водружаю на лицо тренированную улыбку, она держится, как маска, на резинках усталости и привычки.

Иду за стойку. Говорю первому посетителю, молодому парню в косухе:

- Добрый вечер. Что будете?

Улыбка стала частью униформы, щитом. За ней можно было спрятать все.

А город…

Город постепенно переставал быть сплошным чудовищем.

В один из своих выходных, когда депрессия от замкнутого круга хостел-бар начала давить, я просто пошла гулять. И неожиданно вышла к парку, точнее к Ботаническому саду. С дорожками, скамейками, прудом, где плавали утки. Я села на скамью, подставила лицо редкому солнцу и просто сидела смотрела, как мама катит коляску, как старики играют в шахматы, как бегают собаки. Здесь город был не агрессивным, а просто большим, живым, в котором есть и такие тихие уголки.

Напротив парка я увидела вывеску: «Городская библиотека».

Я вошла внутрь. Библиотекарша, женщина с добрым лицом, выдала мне читательский билет, ни о чем не расспрашивая. И я нашла свой оазис. В тихом зале, за столиком у окна, я начала читать. Сначала просто что придется, потом книги по праву, по ведению документов. Затем психологию, про силу духа, про преодоление кризиса. Я глотала их, как лекарство, выписывая в блокнот непонятные слова и умные мысли. Здесь, среди книг, я чувствовала, что мой мозг еще жив, что он может учиться, расти. Это было слабое, но упрямое чувство, что я не просто выживаю, я, может быть, даже развиваюсь.

9

Мой внезапный поклонник появился в «Пастве» через пару недель, словно темное пятно на еще не просохшей краске моей новой жизни. Его звали Денис, как я позже узнала.

Молодой, лет двадцати пяти, но с лицом, на котором уже лежала печать преждевременной усталости и цинизма.

Он входит в бар, и воздух в «Пастве» меняется. Не сразу, не заметно для всех, но я чувствую это кожей, словно в приглушенный гул и запах пива врывается струя холодного, спертого ветра с улицы.

Я узнаю его шаги еще у двери.

Неторопливые, чуть шаркающие. Дорогая куртка брошена на нем как попало, золотая цепочка тускло блестит на смуглой шее. И глаза. Холодные, блуждающие, будто ищут, за что бы зацепиться, кого бы позлить, над кем бы посмеяться.

- Новенькая?

Внутри всё сжимается в ледяной комок.

Но я смотрю на точку чуть выше его левого плеча, где на стене висит старая вывеска с ценами.

- Что будете заказывать? – спрашиваю ровным тоном, глядя чуть выше его плеча.

- Видишь ли, я хочу заказать тебя. Ты мне по вкусу. Строгая такая, рыжая… Мамочка.

Слово «мамочка» выходит у него влажным, противным шепотом.

По спине пробегают мурашки.

Я вспоминаю наставление Андрея, как молитву: Не вступай в спор с клиентом. Вежливо и твердо направь к выходу или обслужи и отойди.

- Пиво у нас «Жигулевское» и «Балтика». Бутерброд с колбасой, сэндвичи с сыром. Что выбираете? – перевожу взгляд на кассовый аппарат. Мои пальцы лежат на холодных клавишах, готовые пробить чек.

Он фыркает, коротко и презрительно.

- Ого, какая неприступная. Ладно, ладно. Пива давай. И чтоб холодное, мамочка.

Я наливаю, пробиваю чек, беру деньги. Он оставляет сверху несколько мятых купюр на чай. Я не дотрагиваюсь до них, сметаю в общую стеклянную банку под стойкой. Он наблюдает за мной, прихлебывая пиво, его взгляд скользит по моим рукам, лицу, воротнику блузки.

- Ты здесь каждый день? – спрашивает он, и в голосе слышится любопытство хищника.

- Расписание у нас меняется, - отвечаю уклончиво и быстро отворачиваюсь, делая вид, что проверяю запасы в холодильнике. Моя спина чувствует его взгляд, тяжелый и липкий.

И вот он приходит снова.

И снова.

Почти в каждую мою смену.

Всегда подвыпивший.

Всегда с комплиментами, которые заставляют кровь стынуть в жилах.

Он не трогает меня, руки его лежат на стойке или в карманах. Но слова хуже прикосновений. Ледышка.

Снежная королева.

Мамочка.

Я научилась не слышать. Выполняю заказ молча, беру деньги, отворачиваюсь. Улыбка, которую я с таким трудом тренировала, в его присутствии замирает на лице как мертвая, гипсовая маска, за которой можно скрыть омерзение и страх.

Персонал, конечно, всё видит.

Маша и Света перешептываются у дальнего столика, бросая на нас косые, возбужденные взгляды. Для них это драма, сериал, развлечение.

Леонид хмурится, моет бокалы с удвоенной силой, но молчит.

Он философ, а не воин.

А Андрей однажды вечером, когда Денис особенно навязчиво пытается заговорить, выходит из-за стойки. Встает между мной и этим парнем. Андрей невысок, но в его ссутулившихся плечах плотная, уверенная сила. Денис невольно отступает на полшага.

- Парень, - говорит Андрей тихо, но так, что каждое слово падает, как тяжелая монета. – Ты клиент. Она сотрудник. Обслуживание закончено. Либо пьешь дальше и сидишь тихо за столиком, либо до свидания. Понятно?

Денис задирает подбородок, на лице вспыхивает злая, детская обида.

- Я что, что-то сказал? Я культурно!

- Понятно? – повторяет Андрей.

Денис бурчит что-то невнятное, хватает свое пиво и, отбросив стул, уходит в самый темный угол зала.

Весь оставшийся вечер я чувствую его взгляд.

Он не пьет, не двигается.

Просто сидит и смотрит.

Исподлобья.

Прицельно.

Как кот у мышиной норы.

После закрытия, когда я пересчитываю выручку, Андрей подходит ко мне.

- Ты в порядке?

- Да, - я киваю, не поднимая глаз от купюр. – Спасибо.

Он молчит минуту, потом говорит обдуманно, взвешивая каждое слово:

- Он опасный тип, Марьяна. Избалованный и наглый. Будь осторожнее. После смены не задерживайся, уходи сразу. Если что кричи. Я или Леня всегда рядом. А лучше я вызову тебе такси.

- Да я же рядом живу! – почти вырывается у меня. Мысли о лишних тратах заставляют паниковать.

- Марьяна? – его голос мягкий, но твердый.

Я вздыхаю, сдаюсь.

Его забота трогает до глубины души. Но она же и пугает. Если даже Андрей, прошедший огонь и воду, говорит опасный тип, то…

10

Страх заполз в душу тихой, ядовитой змейкой и обосновался там.

Теперь каждый вечер, когда я шла на работу, я внутренне сжималась и прислушивалась: не идет ли кто сзади. И каждый раз, открывая дверь бара, я первым делом искала глазами фигуру этого молодого мужчины у стойки.

Мои новые будни, только-только начавшие обретать подобие нормы, снова затрещали по швам.

Я сама того, не осознавая вдруг превратилась в тень, которая скользит от хостела к бару и обратно, не поднимая головы, стараясь не встречаться с глазами горожан. Его не было в поле моего зрения, но то ли это паранойя, то ли шестое чувство, я не знаю, но я чувствовала его взгляд на своей спине постоянно.

Он не отставал.

И не оставлял меня в покое…

… Сегодняшняя смена по моим ощущениям тянулась бесконечно. Денис пришел почти к ее концу, уже после полуночи. Я устало кивнула ему в ответ, сразу же отвела взгляд. Поясницу тянуло, мой цикл опять напомнил мне о себе болями и слабостью, но слава богу, что все уже заканчивалось. Но сегодня мне даже обезболивающие, как назло, не помогали.

Я работала, чувствуя усталость и приливы жара, а Денис сидел в своем углу, пил пиво за пивом и не сводил с меня глаз.

Я чувствовала его взгляд на своей коже даже когда отворачивалась, чтобы достать что-то с полки. Андрей сегодня ушел раньше, сказав, что должен встретиться с поставщиком, но Леонид был на месте, и это давало пусть зыбкую, но уверенность.

Наконец, стрелки часов отмеряют четыре утра. Последние посетители тянутся к выходу. Леонид приглушает в зале свет, мы готовимся к закрытию.

- Все, Марьяна, сворачиваемся. Иди, отдыхай.

Киваю, на автомате пересчитываю и сдаю выручку, накидываю плащ. А он, Денис, все сидит.

- Парень, мы закрываемся! – голос Леонида оглушает. Парень в ответ что-то ворчит, но поднимается. Затем швыряет в мою сторону последний, долгий, оценивающий взгляд и вываливается за дверь.

Спустя десять минут Леонид запирает бар.

- Провожу? – спрашивает он, подкуривая.

- Нет-нет, не нужно, - поспешно отвечаю. До хостела пятнадцать минут неспешным шагом, и мне не хочется быть обузой. Да и кажется, что опасность миновала, Денис ушел. – Я быстро добегу, я уже привыкла.

- Ну, смотри.

Леонид сомнительно качает головой, но уходит в свою сторону.

Я сворачиваю в знакомые дворы. Ночь черная, густая, без звёзд. Фонари горят через один, их свет рождает не освещенные островки, а пугающие, рваные тени.

Я ускоряю шаг.

Туфли отбивают нервную, частую дробь по асфальту.

В ушах звонкая, пустая тишина, сквозь которую прорывается только гул магистрали и собственное, сдавленное дыхание.

И вдруг я слышу шаги.

Ровные, неспешные.

Резко оборачиваюсь – никого, только как будто бы тень скользнула за угол гаража.

Или мне показалось?!

Пытаюсь убедить себя, но сердце уже замирает от паники, и я почти срываюсь на бег.

Шаги за спиной становятся громче.

Теперь они явно слышатся, он нагоняет! Но у меня нет времени оглядываться назад.

Я бегу со всех ног к своему подъезду, выхватывая ключи из сумки дрожащими пальцами, приставляю ключ домофона и влетаю внутрь. А там уже задыхаясь от ужаса, прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза и пытаюсь успокоиться и отдышаться.

И тут дверь пиликает и с протяжным скрипом открывается.

Что?

Ну нет!

Это не может быть он!

Откуда бы он взял ключи?

Это кто-то из хостела или жильцы некоторых квартир, у которых тоже вход с этой двери есть, но точно не он!

У меня просто уже паранойя…

Замерев и не дыша, смотрю на дверь. Открывается. Медленно или мне от страха все так кажется.

Но пока дверь распахивается, у меня перед глазами все плывёт и кружится.

Моргаю.

И вот на пороге стоит ОН.

- Денис?! – вжимаюсь в стену, произношу дрожащим голосом.

Он сосредоточенный и страшный со своей ухмылкой.

- Откуда ты здесь? Чего тебе?

Если я сейчас истошно закричу, меня услышат?!

В хостеле камеры есть, может в одну из них на меня сейчас смотрит администратор Виолетта Захаровна?!

- Не беги, мамочка, - произносит он тихо с усмешкой. – Я тебя просто хотел проводить.

- Спасибо, но я уже пришла. До свидания, - пячусь вверх по лестнице. Разворачиваюсь, чтобы дать деру.

Ноги дрожат, все тело онемело от страха.

- А ну, стой! – его голос в спину.

- Уходите! – не оглядываюсь, поднимаясь по ступенькам. – Или я сейчас закричу.

11

Он оказывается настолько близко, что я чувствую его дыхание. Он берет меня за локоть, его пальцы впиваются в мою руку.

- Я на тебя с первого дня запал, - шепчет он, и его голос такой противный. – Ты вся такая несчастная, затравленная, что мне еще больше хочется тебя сломать.

- Отстаньте! – вырываюсь, но куда уж там.

Я рвусь прочь, но он притягивает меня к себе с такой силой, что у меня перехватывает дух. Моя спина с глухим стуком ударяется о шершавую стену подъезда. Он прижимается всем телом, своим весом, своей грязной силой. Его свободная рука скользит под плащ, грубо хватаясь за блузку. Раздается резкий звук рвущейся ткани. Вторая ладонь, влажная и липкая, с силой зажимает мне рот. Я чувствую вкус соли, табака и чужих пальцев на губах. Тошнота резким, едким комом подкатывает к горлу.

- Не дергайся, будет лучше, - он припадает ртом к моей шее, и от этого прикосновения по всему моему телу бегут мурашки омерзения и ужаса.

Он слюнявит меня, причмокивая.

А меня тошнит!

- Отпусти! – пытаюсь кричать сквозь его пальцы, но мой голос как глухой, захлебывающийся стон. Я бьюсь, извиваюсь, пытаюсь выскользнуть, но он только сильнее вдавливает меня в стену. Мир сузился до этого темного подъезда, до его тяжелого дыхания, до паники. – Не трогай! Ты что?! Отпусти меня!

В глазах темнеет от ужаса.

Где это видано?

Как такое возможно?

Мир точно сошел с ума и решил меня попросту уничтожить и морально, и физически.

- Помогите-е! – кричу, что есть мочи.

Но он дергает коленом.

Тупая боль перехватывает меня, сгибаюсь пополам. Живот сводит болью. Глотаю ртом воздух, но не могу сделать ни вдоха.

- Заткнись, курица дряхлая! – шипит подонок. – И слушай меня внимательно!

Замираю.

- Сколько сегодня заработала? Две? Три? Или с чаевыми пятерку? Гони деньги сюда, иначе живой в кровать уже не ляжешь.

Молчу.

- Ну?! – Он трясет меня за воротник, и пуговицы отлетают, цокая по бетонному полу.

Он так близко, считанные сантиметры, между нами, и я вижу его зрачки. Он наркоман, спору нет. И от него можно ждать чего угодно.

- Хорошо, - выдыхаю. – Я всё отдам, слышишь? Только отпусти меня.

- Гони, живо!

Он сам раскрывает мою сумочку, шарится там, вынимает из маленького красного кошелька всю наличность.

- На сегодня свободна! Вали! Скажешь кому – пришибу!

- На сегодня?! – Отпрянув, отряхиваюсь. Мои руки дрожат. Ужас, отчаяние, унижение, внезапно прорываются наружу исторгнутым шепотом. – Что значит «на сегодня»?!

- А то и значит, швабра! Что после каждой смены мне будешь отстегивать. Или хочешь отсасывать?! – Его лицо искажается похабной, страшной гримасой.

- Нет!

Ужас какой!

- Оставь меня в покое, иначе в полицию сообщу.

Говорю, и сразу же понимаю, что совершила ошибку.

Его глаза сужаются до щелочек. В них вспыхивает ярость. И мне бы не спорить с ним, но он совсем охренел!

- Что-о? – шипит, щурясь.

В этот момент мой разум дает мне шанс, я вспоминаю, что в руке, зажаты ключи, и на связке от работы и комнаты, есть еще один длинный стальной от служебной двери на полустанке. Я ношу его с собой по привычке, как талисман.

Сжимаю его пальцами.

Этот парень ведь не оставит меня никогда. Он будет каждый божий день обирать меня как липку. Пока не сломает или пока не убьет.

- Сволочь!

Резко рванув головой вперед, я бью его лбом в переносицу.

Он ахает от неожиданности.

В ту же секунду я изо всех сил вонзаю длинный ключ ему в лицо. Целюсь в глаз, но попадаю чуть ниже, в скулу. Раздается глухой звук, похожий на удар по спелой дыне, и хриплый крик.

Он хватается за лицо. Из-под пальцев тут же сочится темная, почти черная в полумраке кровь.

- Ах ты, дряхлая су-ка-а-а! – он захлебывается словами от боли и ярости.

Я выхватываю из его рук купюры и бегу по лестнице. Ноги подкашиваются, но я взлетаю на второй этаж, не оглядываясь.

__________________

"Наследника мне родишь (не) ты. Беременность в 45" Эмили Гунн, Эмма Босса

Муж поставил в известность, что планирует обзавестись наследником.
Причем с небольшой оговоркой:
Миссию эту он собрался возложить не на меня.
Не учел только, что к таким грандиозным свершениям нужно своевременно готовиться.
А-то рискуешь опоздать, как это случилось с моим мужем и с его любовницей.
Ведь сердце его сына уже бьется под моим…
Читать: https://litnet.com/shrt/TEAL

12

Добежав до двери хостела, я так трясусь, что не могу сразу попасть ключом в замочную скважину, но, наконец, дверь поддается, и я забегаю внутрь, захлопывая за собой дверь.

Виолетты Захаровны на посту нет, как и постояльцев и это меня удивляет. Сейчас, конечно, ночь, но эта ответственная женщина в свою смену никогда не спит. По крайней мере, когда я возвращаюсь с бара, она всегда меня приветствует.

Но сегодня, получается, решила поспать. Может, устала, все-таки женщина уже немолодая.

Внутри царит безмолвная тишина, и я, проверив еще раз замок и прислушавшись к шагам за дверью, иду в свою комнату, на свою койку, и только тогда позволяю себе расслабиться.

Девочек нет, они где-то гуляют, и я могу дать волю чувствам без стеснения. Мне стыдно сейчас только перед собой.

Всё мое тело бьет крупная дрожь, как в лихорадке, когда я скидываю верхнюю одежду. На руке от его захвата проступают сине-багровые пятна, а в зажатых пальцах я все еще держу ключ, на конце которого темнеет бордовым пятном кровь.

Боже мой, я поранила человека. Но я защищалась!

И что мне делать? Сделать вид, что этого не было или сходить в полицию? Сказать: на меня напал мужчина, я его ударила ключом? Он меня преследовал и пытался обчистить.

А они спросят: кто вы? Откуда?

А я скажу: Мой сын в колонии, я живу в хостеле.

Они посмотрят на мою рваную одежду, на мое лицо, на ключ с кровью.

И не поверят.

Или поверят, но начнут унижать вопросами: а что вы делали ночью одна? А может, вы его спровоцировали? А может, это ваш знакомый? Ночью спать нужно, дамочка!

Нет уж, я никуда не пойду. Не могу. У меня сын сидит. У меня нет права на еще один скандал, на еще одно клеймо. Последнее, что мне нужно, это внимание полиции, новые унижения. Я и так уже прозрачная тень.

Но и оставить всё как есть? Пусть этот ублюдок считает, что ему все сошло с рук? Что он может и дальше? Мысль о его безнаказанности, о том, что он, возможно, сейчас просто перевязывает скулу и злится, а завтра придет снова, эта мысль жжет изнутри хуже страха.

Но что я могу? Я никто. У меня нет сил, нет власти, нет голоса.

Но что-то же надо сделать? Не оставлять же его безнаказанным?

***

Утро не приносит облегчения.

Сегодня мой выходной в баре, и это должно быть маленькой передышкой, но я чувствую себя не живой, а выжатой, как тряпка.

На день было куча планов, но я не могу точно все делать, что запланировала, я с самого утра как неживая. Вчерашний инцидент больно ударил по мне, и я все еще не могу прийти в себя.

Что делать дальше? Как быть? Этот парень ведь опять объявится! Сменить работу? Но мне нужны деньги, а новую так просто мне не найти, да и платят здесь хорошо. Сменить хостел? Но здесь камеры и сюда он, надеюсь, не сунется. Сменить маршрут до работы? Спрятаться? Но мне нужен хлеб, нужно купить новую простую блузку взамен грязной и порванной, которую он трогал, нужно выйти из дома, но страх и отчаяние держат меня в комнате до самого вечера.

К вечеру необходимость двигаться, делать что-то обыденное, чтобы не сойти с ума, заставляют меня натянуть плащ, спрятать синяк под рукавом и выскользнуть из хостела на закате.

Я иду в маленький магазин у метро, куда хожу всегда. Голова вжата в плечи, взгляд прикован к трещинам на асфальте.

Купить хлеб, молоко, яйца. И быстро назад.

Я уже вижу яркую вывеску, уже протягиваю руку к холодной ручке стеклянной двери, как тень падает на меня сбоку.

- Здравствуй, Мари, как поживаешь?

Голос у него спокойный, даже приветливый. От этого кровь стынет в жилах мгновенно. Я резко оборачиваюсь.

Вот и явился, как быстро, однако. Он что за мной реально следит?

- Послушай… - начинаю, но встретившись с его взглядом, обрываю себя на полуслове. Все без толку, он очевидно пьян.

Он стоит, прислонившись к грязному борту старой иномарки, припаркованной в двух шагах. На его скуле виднеется лейкопластырь, из-под которого проступает сине-багровый синяк. Его глаза блестят лихорадочно, а улыбка до самых ушей.

Ледяная волна парализует меня на месте. Я не могу двинуться, не могу крикнуть. Он же делает один быстрый шаг, хватает меня за предплечье железной хваткой.

- Пойдем-ка поговорим. Надо обсудить твое вчерашнее хулиганство. – Шипит он сквозь зубы.

- Отстань! Я закричу!

- Попробуй. Все равно все подумают, что баба с мужиком скандалит. – Он почти волоком тянет меня к машине, рывком открывает заднюю дверь.

- Отпусти!

- Да не бойся не трону, у меня к тебе предложение есть.

Его тон внезапно меняется, становится почти игривым. Он даже ослабляет хватку, давая мне иллюзию выбора.

- Денис, ну зачем я тебе? – пытаюсь тянуть время, отступая на полшага.

- Хочется. Представляешь?

- Ну что значит хочется? – лепечу, делая еще шаг к краю тротуара, к свету фонаря. – Я старше тебя, у меня ничего нет, я бедная женщина, понимаешь? Оставь меня?

- Понимаю. – Кивает, и его улыбка не исчезает. – Садись, просто поговорим. Может, я извиниться хочу за вчерашнее…

Его голос звучит убедительно. Слишком убедительно. И в этой ложной, липкой ласковости есть что-то в тысячу раз более страшное, чем вчерашняя злоба.

Он открывает дверь машины шире, жестом приглашая меня сесть.

_____________

"Беременна в 45. Ты никуда не уйдешь" Алсу Караева

В 45 лет, на двадцать седьмом году брака мой любимый муж сообщает, что скоро приведет в дом вторую жену, которая беременна его долгожданным сыном. А я узнаю, что и я беременна.Только я не знаю как дальше поступить, потому что Рустам не дает мне развод, запрещает даже думать об этом.

Читать: https://litnet.com/shrt/uh67

13

- Давай, садись, в ногах правды нет.

Я упираюсь, цепляюсь каблуком за бетонный порог, но он с силой впихивает меня внутрь, садится рядом на заднее сиденье. Дверь захлопывается. Щелчок центрального замка звучит как приговор, отдающийся эхом в пустом салоне.

На секунду воцаряется тишина. Он тяжело дышит, не двигаясь. Я вжимаюсь в угол сиденья, охваченная леденящим ужасом.

- Ну вот, - говорит он наконец, и его голос звучит нарочито спокойно, почти деловито. – Сидишь? И хорошо. Давай поговорим, как взрослые люди.

Я молчу, глотая комок в горле.

- Вчера ты меня сильно обидела, - продолжает он, и я чувствую, как его пальцы сжимают мое колено. Я вздрагиваю. – Ключом, понимаешь? В лицо. Это некрасиво и больно. За это надо отвечать.

- Ты… ты первый напал, - выдавливаю и голос мой как жалкий шепот.

- Я? – он притворно удивляется, и в темноте я вижу, как блестят его зубы в ухмылке. – Я что, тебя трогал? Я просто хотел познакомиться поближе. А ты бац и сразу с ключом. Дикарка, право слово. Из-за таких, как ты, у нас в обществе и недоверие.

Его слова, извращенные и спокойные, парализуют сильнее крика. Это какая-то игра. По его правилам? Если так, то я уже проиграла в ней.

- Чего ты хочешь?

- Хочу, чтобы ты извинилась, - говорит он, и его рука начинает медленно, почти ласково гладить мою ногу поверх юбки. – И компенсировала моральный ущерб. И физический тоже. Посмотри, какой синяк.

- Я… у меня нет денег. Я отдала тебе все вчера.

- Не только о деньгах речь, - его голос становится интимнее, от этого еще противнее. – Ты мне интересна, Марь. Сильная. С характером. Таких ломать прямо одно удовольствие.

Его рука резко сжимает мое бедро, пальцы впиваются в плоть сквозь ткань.

- Отстань! – я пытаюсь оттолкнуть его, но он хватает моё запястье и с силой прижимает к потному виску.

- Видишь? Опять грубишь, - он цокает языком, и в его тоне проскальзывает раздражение. - Я с тобой по-хорошему. Предлагаю цивилизованно договориться. Будешь мне немножко… помогать. Деньгами. И иногда собой, а я дам тебе защиту от других таких, как я. – Он дико усмехается. – Выгодно, да?

- Ни за что, - шиплю я, и ненависть на секунду пересиливает страх. – Я лучше сдохну.

Мгновение тишины. Потом он медленно выдыхает, и в этом выдохе такая злоба…

- Ну ладно, - произносит тихо. – Значит, будем по-плохому.

И маска спадает. Рука, сжимавшая мое запястье, взмывает вверх и обрушивается кулаком мне в живот.

Мир взрывается белой, слепящей болью. Воздух вырывается из легких со свистом. Я не могу вдохнуть, не могу крикнуть. Он бьет снова, по лицу. Голова с глухим стуком бьется о боковое стекло. В глазах плывут радужные круги, в ушах оглушительный звон. Я пытаюсь поднять руки, закрыться, но он хватает меня за волосы и с силой прижимает к сиденью.

- Молчи, тварь! – его голос хриплый, полный ненависти. – Молчи и терпи! Я тебя спрашивал? Я тебе предложение делал! А ты… ты, дряхлая швабра, еще и выбора захотела!

Он методично выбивает из меня все: остатки достоинства, надежды, воли к сопротивлению. Его руки рвут на мне одежду, я брыкаюсь, визжу. Но стекла его машины так тонированы, что в вечернем сумраке нас попросту никто не видит, да и прохожих, как назло, нет. А потом он накрывает ладонью мой нос, и его рука чем-то воняет. Чувствую, как теряю сознание, как оно уплывает от меня.

Дальше все как в тумане.

Его дыхание хрипит у самого уха.

Он кусает меня как собака, царапает, тычется мокрым лицом в мою шею, плечо.

Его действия грубы. Желание сломать, запачкать, присвоить. Унизить до конца.

А потом он, довольно рыкнув, перемещается вперед, за руль.

И вот, я лежу, прижатая к липкому, вонючему сиденью, и смотрю в грязный потолок салона, покрытый трещинами и пятнами.

Где-то там, в сантиметрах за тонированным стеклом, течет нормальная жизнь. Смеются, целуются, спорят о цене на хлеб. А здесь, в этой движущейся по темным улицам консервной банке, меня стирают с лица земли. Боль, отвращение, полная, абсолютная беспомощность, всё смешивается в одно густое, белое, звуконепроницаемое ничто.

Он меня уже куда-то везет.

В свое логово.

Я не кричу. Я даже не плачу. Я просто исчезаю. Становлюсь пустым местом, куском мяса.