Беспощадная любовь

1

Ева

– Ева! Это ты? Где ты была? Почему не отвечала на звонки? Я тебе весь вечер звонила! – накинулась на меня мать, едва я переступила порог дома.

– Я. В клубе. Не слышала, – без эмоций ответила я по очереди на ее вопросы.

С моей матерью только так и надо – максимально ровно и спокойно. Иначе истерики не избежать.

Хотя, подозреваю, сегодня она будет истерить в любом случае. У них с отцом очередной кризис. Вчера они весь вечер ругались.

Мать то орала, то рыдала. То обвиняла отца во всех грехах, то умоляла за что-то простить. Обычная песня.

Честно? Я удивляюсь, как отец эти страсти выдерживает и до сих пор не свихнулся.

Хотя на этот раз, кажется, и у него терпение лопнуло. Он вчера ушел из дома и ей велел собирать вещи.

«Завтра вернусь – и чтобы ноги твоей здесь не было».

Мать полночи рыдала, запивая слезы вином. Потом скреблась ко мне в комнату, тихо звала поговорить, дергала ручку, психовала, но я, уже ученая, закрылась на защелку и сделала вид, что крепко сплю.

Вообще-то я и так спала, пока она меня не разбудила. А потом нацепила наушники, чтобы ее не слышать.

Ну а сегодня я вообще не хотела возвращаться домой. После школы подбила наших пойти в клуб, обещала раскошелиться за всех. Но…

Нет, в клуб мы все-таки пошли. Впятером. Я, Славка – это мой парень, Ромка, Юля и Соня. Заказали кучу всего. Я же сразу сказала:

– Берите все, что хотите, сегодня я плачу.

Наши и нахватали довольные. А потом Соня сообщила, что ей надо выйти на улицу – позвонить. Минут через десять мой Славка захотел покурить. Ромка с Юлей уже танцевали.

Я какое-то время посидела в гордом одиночестве, затем тоже вышла на улицу. Но ни Славки, ни Сони на крыльце не обнаружила.

Наверное, это называется женская интуиция. Потому что как еще объяснить, что я вернулась в клуб, но отправилась не в зал, а ведомая каким-то неясным чутьем спустилась в цокольный этаж, где направо были туалеты и туда-сюда сновал народ, а налево – какие-то хозяйственные помещения и никого.

Вот там я и застала своего Славку и Соню. Он прижимал ее к стене и страстно целовал. Она его тоже. И так увлеклись, что меня даже не заметили.

Была мысль сначала облить обоих грязной водой – там как раз стояло ведро, оставленное уборщицей. Но потом плюнула: да пошли они оба к черту! Спину еще гнуть из-за них, руки марать. Вдруг сама уделаюсь.

Поднялась в зал, взяла сумочку и поехала домой…

2

Я еще домой не приехала, как наши начали мне названивать. Причем Ромка и Юля, а не Славка, как бы мой парень. Бывший уже, конечно, но он-то пока об этом не знает.

– Ева, ты где? Ты куда делась? Мы тебя потеряли!

– Я уехала. Форс-мажор. Не волнуйтесь, Славик сказал, что сам за всех заплатит.

Деньги у Славки были – он копил на какую-то крутую видеокарту. Экономил жестко.

Последнее время по этой причине мы или торчали у него дома, или наворачивали круги в парке. А если куда-то и выбирались изредка, то платила я.

Поначалу он еще сконфуженно отказывался или же соглашался, но с условием, что потом всё до копеечки вернет.

– Угу, с процентами, – шутила я.

На самом деле мне заплатить несложно и не жалко – отец меня балует и ни в чем не ограничивает. Просто удивительно, как быстро люди привыкают к хорошему.

Вот и Славка такой. Если еще совсем недавно стеснялся: «Не могу, это как-то стремно, когда девушка за парня платит», то вчера, когда мы зашли пообедать в «Перчини», он на мой вопрос: «Тебе, как обычно, карбонару?», вдруг скривился и ехидно спросил: «А что, можно заказать только самое дешманское?»

Сегодня тоже набрал всего, что душа пожелала. Ну вот пусть теперь повеселится.

***

Я вышла из такси, злая и расстроенная. Пулей пронеслась мимо консьержки. Открыла дверь своим ключом и только загадала, чтобы мать хотя бы сегодня вечером меня не трогала, как тут же началось театральное представление:

– Ева! Прошу, поговори с отцом! Он тебя послушает! Скажи ему, как ты его любишь. Как тебе дорога наша семья, наш дом. Что ты не хочешь, чтобы мы разводились. Скажи ему, что это будет для тебя травмой. Что ты не переживешь…

– Выясняйте свои отношения сами, – буркнула я и ушла в свою комнату.

– Ева! Но это и тебя напрямую касается! – увязалась она следом за мной. – Если тебе плевать на меня, подумай, что будет с тобой. Ты же привыкла ни в чем себе отказывать, а если отец нас выставит, то на что мы будем жить?

– Да не выставит он нас. Вы что, первый раз с ним скандалите?

– Вот так – первый.

– Помиритесь, – отмахнулась я.

Мать просто хлебом не корми – дай раздуть трагедию на пустом месте. А мне хотелось только одного – чтобы она как можно скорее вышла из моей комнаты и оставила меня одну.

Не то чтобы Славик разбил мое сердце, но мне было хреново.

Однако мать и не думала уходить. Встала над душой и стояла, жалостливо глядя на меня.

– Да перестань ты убиваться, – раздраженно бросила я. – Говорю же – помиритесь.

Она помялась, не зная, видимо, говорить или нет, а потом сконфуженно пролепетала:

– Ты просто не всё знаешь… Думаешь, почему Эдик так сильно разозлился? Он меня застал с другим…

– Что?! – вырвалось у меня.

– Это вышло случайно! – поспешила оправдаться мать, тряхнув выбеленными кудряшками. – И ничего такого уж не было. Твой отец сам, между прочим, не святой. Думаешь, что он в этих своих поездках делает? Или когда задерживается допоздна? Еще эта секретарша его новая… Ты ее видела? У нее же грудь из декольте вываливается. И ходит перед ним задом крутит. А я должна дома сидеть? Кастрюлями заниматься?

Я ни слова не могла вымолвить. Сидела и таращилась на мать как баран на новые ворота. Даже от нее я такого не ожидала.

– Я хотела, чтобы отец твой немного поревновал. Ну и возможно… увлеклась немного… Я же живой человек! Я – женщина! Твой отец уже давно смотрит на меня как на мебель. А мне важно чувствовать себя красивой и желанной.

– Ты можешь нормально сказать без этой лирики, что ты сделала?

– Ничего особенного, – отвернулась мать, покраснев пятнами. Но, помолчав, продолжила: – Есть один мужчина…

– Что еще за мужчина?

Такое начало мне уже не нравилось, а ее тон и вовсе не сулил ничего хорошего.

– Ну… тот самый, в которого я въехала в прошлом месяце.

На моей памяти мать въезжала в чужие машины не один раз. Как по мне, ей вообще противопоказано садиться за руль.

– Он такой милый. Не взял с меня ни копейки. А я в благодарность согласилась с ним поужинать. В общем, мы с ним несколько раз встречались. Говорю же – просто ужинали вместе. Ничего такого. Но какая-то завистливая тварь нас случайно увидела и Эдику настучала. А вчера он каким-то образом проследил за мной и застал нас…

– Где?

– В «Мариотте».

– В отеле?!

– Ну да… но это не то, что ты думаешь. Мы просто хотели наедине пообщаться. Между нами ничего не было! Я клянусь! Объясни это своему отцу!

– Ну нет, я в этом не участвую. Сама выпутывайся.

– Ну, значит, всё! Нам конец! – слезливо простонала мать. – Он нас выгонит на улицу.

– Меня-то с чего? Я со всякими милыми мужчинами по отелям не хожу, – разозлилась я на мать.

3

Я еле выпроводила мать из своей комнаты. Пришлось пойти на хитрость – посоветовала ей, чем сидеть и причитать, лучше как-нибудь задобрить отца. Ужин при свечах приготовить, ну или что-то подобное.

Мать за эту идею ухватилась. Тут же развила бурную деятельность. Заказала из грузинского ресторана доставку – она сама не готовит. Да и слава богу.

Те редкие разы, что она пыталась состряпать что-нибудь своими руками, без ужаса не вспомнишь.

Потому что за какое бы блюдо она ни бралась, получалось у нее ужасно, совершенно несъедобно. Отец плевался и говорил ей об этом в лоб. Она рыдала, а я из жалости к ней давилась, но ела и нахваливала. Ну, я просто тогда еще мелкая была и мамины слезы принимала близко к сердцу – сейчас бы не стала, конечно, травиться.

Однако мать оставила меня одну ненадолго. Я даже поплакать не успела. Минут через двадцать она заявилась ко мне в полупрозрачном лиловом пеньюаре.

– Ева, посмотри! Как я выгляжу? Как думаешь, отцу понравится?

Она распахнула полы и предстала в черном кружевном белье, в таком же корсете и чулочном поясе.

– Мама, блин… – поморщилась я. – Ты совсем уже? Мне даже думать о таком противно.

– А что тут противного? Не будь ханжой!

Она прошла в центр комнаты и покрутилась перед зеркальным шкафом-купе.

– По-моему, ничего, да? Нормально?

– Угу, нормально, – не глядя, буркнула я.

– Нормально или красиво? – не унималась она.

– Красиво, – поддакнула я, лишь бы она оставила меня в покое.

Она, довольная, присела на краешек дивана.

– Ну что ты на меня так смотришь? Ты же моя лучшая подруга. Даже не так. Ты – моя единственная подруга. С кем мне еще советоваться, как не с тобой?

Все эти ее неумелые манипуляции, шитые белыми нитками, я вижу насквозь. Но подруг у нее и в самом деле нет. Были когда-то, но, по ее словам, они ей завидовали, а некоторые даже пытались кокетничать с отцом, так что она всех разогнала и осталась одна.

Я на нее, конечно, страшно зла, но лучше пусть они с отцом помирятся. Одна я ее истерики не вывезу.

– Очень эффектно.

– Правда? Думаешь, отцу понравится, если я его так встречу? А кто красивее, я или его новая секретарша?

– Ты, конечно.

– Думаешь, он меня простит?

– Обязательно.

Она, приободренная, упорхнула.

А я, свернувшись калачиком на диване, продолжила истязать себя горькими мыслями. Давно они с Сонькой за моей спиной? Явно ведь не первый раз. Интересно, а Ромка и Юля знали?

Соня – такая правильная домашняя тихоня и круглая отличница. Воды не замутит.

Когда она к нам пришла, ее все приняли в штыки. Как, впрочем, каждого, кто поступал в нашу гимназию бесплатно на какие-то специально выделенные места для бедных и умных.

Над ней в классе потешались – дешевый прикид, древний телефон, бабушкина сумка, мамины сапоги.

Даже Славка от нее поначалу нос воротил, хотя сам так же, как она, годом раньше попал в нашу гимназию. И тоже хлебнул всеобщего презрения, пока не стал "своим". Открыто он Соню не дразнил, но смеялся вместе с другими.

Мне же на нее было плевать, пока однажды после уроков я не застала ее рыдающей в пустой аудитории.

В общем, взяла я ее под свое крылышко. И сразу от нее отстали.

Сейчас уже, спустя два года, никто и не помнит, как ее изводили. Общаются с Сонькой на равных.

Но она – помнит. Так она говорила.

Да вот, не так давно, в августе, на мой день рождения, расписывала, как счастлива, что я с ней дружу и как благодарна мне по гроб жизни. Чуть ли не со слезами на глазах.

Я, правда, ее речь быстренько пресекла – ну не люблю я такое. Но ведь верила ей. Уж от кого-кого, но от нее я такого удара в спину не ожидала.

А в последнее время мы со Славкой часто ссорились, так Соня всегда поддержит, нужные слова найдет, утешит. При этом смотрит так преданно. А сама…

Славка тоже хорош. Я бы, наверное, смогла понять, скажи он всё честно. Было бы, конечно, все равно обидно, но вот так… за спиной… втихаря…

Я даже не знаю, что хуже – сам факт измены или чувствовать себя полной дурой.

Я смахнула две скупые слезинки.

Сволочи. Подлые мерзкие сволочи.

4

Телефон утробно загудел, вибрируя и тихонько подползая к краю журнального столика. Я посмотрела на экран и сбросила вызов.

Славик. Видать, счет принесли.

Он еще дважды позвонил, затем прислал сообщение: «Ева, возьми трубку! Это срочно!».

Даже отвечать не буду, решила я. После него стали названивать по очереди Юля с Ромкой. Но я стойко держала оборону. Соня помалкивала, наверное, догадалась, дурой она никогда не была. В отличие от меня.

– Ева, – мать снова возникла на пороге моей комнаты и, судя по сдвинутым домиком бровям, сейчас будет что-то просить. И точно, сложив руки к груди в молящем жесте она жалобно произнесла: – Можешь пойти ненадолго погулять? Ну, или к подружкам каким-нибудь сходить? Отец уже едет. Только что звонил.

– Господи, за что мне это, – простонала я.

Времени – одиннадцатый час вечера. Мне так плохо, что внутри все болит и хочется исчезнуть, лишь бы меня никто не трогал. А родная мать гонит из дома.

– Всего на часок? – с просящей улыбкой промолвила она. – Эдик так сухо сейчас со мной разговаривал. Так что я его прямо у дверей встречу, ну… ты понимаешь… Ты же сама сказала, его задобрить…

– Всё, я больше ничего не хочу слушать, – пресекла я ее, подскакивая с дивана и хватаясь за джинсы.

Тащиться куда-то на ночь глядя в полном раздрае – это просто пытка. Но слушать, как мать задабривает отца, я не хотела еще больше.

– Спасибо, Ева! – крикнула мне вслед мать, когда я, натянув толстовку, выскочила из комнаты. – Если вдруг с девчонками засидишься, ничего страшного…

Прекрасно!

Ни к каким подругам я, само собой, не пошла. Ненавижу всех. В одном мать права: подруги – зло.

Я прошлась по набережной, но, завидев впереди пьяную толпу, свернула на примыкающую улицу и дворами вышла к «Формуле кино».

Я даже не вчитывалась в афиши, просто взяла в кассе билет на сеанс, который недавно начался. И потом весь фильм тихо проплакала.

Уже под конец пришло сообщение от Юли.

«Ева, можешь сказать, что случилось?»

Писать я ей не стала, набрала ее, когда вышла из зала.

– Блин, Ева, с тобой все в порядке? Ты куда так резко ушла? И не отвечала! Мы тебе сто раз звонили. Слава чуть с ума не сошел… – тараторила она.

– Ты знала, что он с Соней мутит? – прервала я ее поток.

– О… эм… ну, я не знала точно, но подозревала… Я их один раз видела вдвоем. На днях. Шли под ручку по Новому Арбату.

– Почему мне про это не сказала?

– Ну, я не была уверена. Может, они просто так… Ты поэтому сегодня ушла? Славка так бесился, когда счет принесли… Сказал, что ты пошутила. Звонил тебе, а ты не отвечала. Там на тринадцать с лишним штук было. Мы с Ромкой скинулись по полторашке, больше не было. Остальное ему пришлось… Злой такой был, сказал…

Я не стала дослушивать и сбросила вызов. Предатели все.

***

Обратно я тоже шла пешком. Когда проходила мимо детской площадки, услышала Славкин голос.

– Ева! Постой!

Он спрыгнул с горки и направился ко мне.

Видеть его мне не хотелось до смерти, но сейчас было бы глупо убегать. Хорошо хоть я мало-мальски успокоилась.

– Что тебе надо, Рыков? – спросила я сухо, когда он приблизился.

– Рыков? Даже так? – хмыкнул он. – Ев, что происходит?

– Ты о чем?

– О твоей выходке. Ты нас всех затащила в клуб и кинула.

– Что значит – кинула? Я вас что, в дремучем лесу оставила?

– Ты знаешь, о чем я. Ты меня конкретно кинула. На бабки. Ты счет видела? С хрена ли ты сказала, что я его обещал оплатить? С хрена ли ты вообще его на меня повесила? Твои же слова были: «Берите, что хотите, за все плачу я». Так какого хрена?

– А я передумала.

– Что?! Ты вообще нормальная? – повысил голос Славка. – Мне почти пятнашку пришлось отстегнуть из-за твоего «передумала»! И вообще, что значит – передумала? Так не делается…

– Вполне себе делается, когда типа твой парень целуется с типа твоей подругой.

– Ч-чего? – сморгнул Славка, тут же утратив боевой пыл. – Ты о чем?

– О тебе и о Соне.

– А при чем тут Соня? – он старался говорить небрежно, но в голосе так и сквозила фальшь. – Кто целуется? Ты про что?

Как же он мне стал противен в эту минуту, даже еще противнее, чем когда приврал про счет. У меня тут же всё желание отпало что-то ему выговаривать.

Я молча развернулась и пошла в сторону дома.

Он увязался было за мной, но я злобно прошипела:

– Лучше сейчас уйди. Просто уйди. Не смей за мной ходить.

Славка остановился. Но потом крикнул мне вслед не очень уверенно:

5

Вернулась домой я уже глубоко за полночь. Подходя к нашей квартире, с облегчением отметила, что криков и воплей не слышно.

Неужели помирились? Ну, хоть что-то случилось хорошее за сегодняшний поганый день.

Потом увидела, что входная дверь не заперта, лишь прикрыта. Это странно. И подозрительно.

Насторожившись, я осторожно вошла, огляделась и… ужаснулась.

В гостиной был самый настоящий погром. Стулья перевернуты. Со стола будто смахнули всё на пол вместе со скатертью. На белом ковре алели пятна от вина. В свете ламп тут и там поблескивали осколки разбитых фужеров.

Примирением тут и не пахло.

А еще откуда-то здорово сквозило. Я прислушалась – тишина. Причем какая-то неживая.

– Мама? Папа? – позвала я.

Ни звука в ответ.

Я в растерянности заглянула в родительскую спальню. Здесь тоже никого не было. Только ветер гулял и трепал шторы – обе створки огромного окна почему-то были распахнуты. А еще на полу валялась одежда. Причем цепочкой, идущей от гардеробной к окну.

На автомате я подобрала с пола шелковую блузку матери и два бюстгальтера. И тут услышала, как в прихожей хлопнула входная дверь.

Квартиру тотчас наполнили сдавленные рыдания.

Мать прошла в комнату прямо в уличных туфлях, держа в охапку норковую шубу и еще какие-то вещи. Увидела меня, беспомощно опустила руки, выронив всё на пол, и завыла еще горше. А потом и сама рухнула на колени на кучу своей одежды.

– Мама, что случилось? – присела я рядом с ней на корточки.

Но добиться от нее ответа было невозможно. Я подала ей воды, она только расплескала всё, продолжая голосить.

Набрала отца – он оказался недоступен.

Да что произошло, черт возьми?!

Взяла в отцовском кабинете початую бутыль с чем-то крепким, принесла матери. От этого она не отказалась. Сделала несколько глотков, закашлялась, но рыдать стала тише. Правда, выдавить из себя смогла пока только одно:

– Всё кончено.

Полночи я с ней возилась. Время от времени звонила отцу, но он так и оставался вне зоны доступа.

Порядком подвыпив, мать все-таки разговорилась:

– Он – бесчувственный чурбан! Я же все сделала, как надо. Стол накрыла в гостиной, заказала его любимые блюда, даже свечи зажгла. Ну и сама тоже… ну, ты видела. Вышла его встречать, а он… – Она снова всхлипнула.

– Что он?

– Он меня оскорбил! И оттолкнул меня. А потом спросил: «Вещи собрала? Я тебе дал сутки!». Я ему: «Эдик, давай поговорим. Выслушай меня». А он: «Наслушался уже. Выметайся!».

– И что потом?

– Я сказала, что никуда не уйду. Это мой дом, и я останусь здесь. И он так рассвирепел! Ты бы видела! Орал на меня, обзывал последними словами. А потом… потом ударил меня.

– Ударил?!

Она несколько раз кивнула с несчастным видом. А потом, подняв лицо, повернула ко мне левую щеку. Там и правда алел уже припухший след от удара. Синяк, наверное, будет.

Этого я отца не ожидала. Прежде он не поднимал на нее руку никогда. Затем она показала запястья – на них тоже багровели характерные отметины. Видимо, он грубо хватал ее за руки.

– Но это еще не всё, – простонала она. – Он сказал, что вышвырнет меня вон. Потом пришел сюда, стал срывать мою одежду и бросать из окна. На улицу. Я его хватала за руки, умоляла… Он меня только отталкивал. Очень грубо… Я упала, больно ударилась, а он меня просто перешагнул и продолжил выбрасывать мои вещи.

Я сидела в полном шоке и не находила даже, что сказать. Это какое-то безумие!

– А потом ему кто-то позвонил. Он ответил и засобирался сразу. И уходя, сказал, чтобы к утру меня здесь не было. Иначе он вышвырнет меня за шкирку как блудливую собаку. Именно такими словами… – Она спрятала лицо в ладони и опять разрыдалась.

Я обняла ее за плечи, пытаясь утешить. Но что тут скажешь? Это и правда какой-то кошмар. Что бы мать ни натворила, он не должен был так себя вести.

В открытое окно задувал ветер. Я встала, закрыла створки. Оно выходит на другую сторону, поэтому я не видела этого представления. И с отцом, выходит, разминулась.

– Что делать? – сквозь слезы спросила мать.

– Ну а что еще делать? Будем паковать вещи. Снимем небольшую квартиру и переберемся туда на первое время. Ну а там видно будет…

6

Я сидела в приемной отца. Ждала, когда у него закончится совещание. Заодно разглядывала его новую секретаршу, которая сновала туда-сюда в короткой и настолько узкой юбке, что, казалось, вот-вот лопнет по швам. Блузка тоже мало скрывала ее пышную грудь.

На меня секретарша косилась настороженно, но, когда ловила мой взгляд, с деланным дружелюбием улыбалась. Я же смотрела на нее, не мигая, исподлобья.

– Может, кофе или чай? – предложила в конце концов.

– Давай. С конфетами. Ну или что там есть к чаю.

Она засуетилась, присела на корточки возле шкафчика, откуда достала чайную пару.

Из кабинета тем временем доносился отцовский рев, он был явно не в духе.

Я не первый раз заявилась к отцу на работу, но раньше не обращала на нее никакого внимания. Она для меня была как мебель. Или как картина на стене в этой же приемной.

Но сейчас я к ней пригляделась. Мать была уверена, что у отца с этой Барби намечается роман.

Прежде я думала, что это всё ее бредни. Что она таким образом пытается оправдать собственные шашни. Но, может, мать и права. Чувствовался в ней какой-то личный интерес, а еще больше – напряжение.

Она подала мне чай и вазочку с конфетами, но угоститься я не успела. Дверь отцовского кабинета распахнулась, и оттуда один за другим стали выползать его замы и начальники отделов. Некоторых я знала, других – видела впервые. Но все они как один выглядели измученными и раздавленными.

Последний – тощий мужик с землистым лицом – прикрыл за собой дверь, и я встала с кресла.

– Я доложу, – хотела опередить меня секретарша, тоже подскочив с места. Наконец я прочла бейдж на ее груди – Ольга.

– Я сама о себе доложу, – отрезала я.

И она ретировалась.

Кабинет у отца огромный как бальный зал. Посреди – длинный стол для совещаний. Еще один стол – его рабочий – в дальнем конце, у окна. За ним он сейчас и восседал в своем кресле с видом кровавого императора, притомившегося после расправы над своими поданными.

Бросил на меня сердитый взгляд и тут же смягчился. Не то чтобы подобрел, и не обрадовался, но как будто успокоился.

– Ева, хорошо, что ты пришла, – хмуро произнес он. – Я как раз хотел с тобой поговорить еще вчера. Но твоя мать устроила балаган…

Я обратила внимание, что слева на шее из-под воротника рубашки виднелись глубокие царапины. А мать вчера жаловалась, что нарощенные ногти обломала. Уж не об его ли шею?

– Ты тоже, как я поняла, вчера неплохо выступил.

Он еще сильнее нахмурился и бросил раздраженно:

– Ты ничего не знаешь. И вообще, не тебе судить.

– Но ты ее ударил!

– Другой бы на моем месте ей и вовсе голову открутил! Такое не один уважающий себя мужик бы не простил! – тут же вскипел отец, и я решила притормозить, а то ничего не добьюсь.

Я ведь не просто так сюда заявилась. Решила все-таки попробовать помирить мать с отцом.

После вчерашнего я полночи ее успокаивала. Она-то выла, то прикладывалась к отцовским запасам из бара, то вдруг куда-то собиралась мчаться как безумная – я еле ее удерживала. Сама вместе с ней чуть с ума не сошла.

– Хорошо, я тебя понимаю. Правда, понимаю. И все-таки прошу – прости ее. Дай ей шанс. Пусть не ради нее, а ради меня. Ради нашей семьи.

– Простить? Ты издеваешься? – он встал с кресла. – Я тебе что, терпила? Мало того, что я столько лет сносил ее истерики, ее дурость. Но это… Она изваляла мое имя в грязи! Унизила меня, опозорила! А я должен ее прощать? Да кто я после этого буду? Как на меня люди будут смотреть?

– При чем тут какие-то люди?

– При том, что все мои знакомые, все партнеры в курсе про ее… выкрутасы. Ты хоть представляешь, каково это? Я даже не знаю, как давно она хвостом крутила, сколько это длилось, пока Семен меня не просветил.

Отец выбрался из-за стола и принялся вышагивать взад-вперед, яростно жестикулируя обеими руками.

– За моей спиной шушукались, обсуждали, какой я рогоносец и слепец. А я ходил тут в неведении, пока она там… делала из меня идиота. Нет, я не просто с ней разведусь. Она у меня с голым задом в свое захолустье вернется, откуда выползла! Я здесь ей жизни не дам, пусть даже не надеется, – клокотал отец, наставив на меня указательный палец. Потом прищурился: – Она тебя подослала?

– Нет, – не моргнув глазом, соврала я.

– И правильно. Потому что это все равно бесполезно. Если твоя мать не уберется сама по-хорошему, я вышвырну ее по-плохому.

– А как же я?

– А ты здесь при чем? Я развожусь с твоей матерью, а не с тобой. Я уже всё продумал и дал какие надо распоряжения. Мать твоя возвращается назад, в свой медвежий угол. И больше я о ней слышать ничего не желаю. Ну а ты… тебя я отправлю в хороший частный колледж. С проживанием.

– Что? – теперь и я поднялась. – В какой еще колледж? Ты о чем?

– В хороший колледж. Очень престижный, между прочим. Там сильная программа. Большие перспективы. И вообще тебе это пойдет на пользу. Пора приучаться к дисциплине, пока совсем от рук не отбилась. И находится этот колледж не так уж далеко от Москвы. На каникулы сможешь приезжать домой…

7

– Я бы лучше в колледж уехала, чем в какой-то Мухосранск, – изрекла Юлька, когда мы встретились в ТЦ, чтобы попрощаться. Завтра утром мы с матерью уезжали на поезде в эту ее Тьмутаракань.

Я, конечно же, не стала рассказывать подруге о том треше, что творился у нас дома. Сообщила коротко, что родители разводятся, и я остаюсь с матерью. Точнее, уезжаю вместе с ней в город ее детства. Потому как, если останусь с отцом, он отправит меня в этот долбаный колледж.

– Не вариант, – поморщилась я. – Там, считай, монастырь. Ничего нельзя. Сплошные строгости и запреты.

Мы сидели с ней за столиком в Синнабоне.

– Что, мальчиков нет? – оторвалась она от молочного коктейля.

– Да бог с ними, с мальчиками. Там даже интернета нет! Почти… Пять минут по воскресеньям. Я малость преувеличиваю, конечно, но что-то типа того. Я там у них вычитала.

– А как это? – непонимающе уставилась Юлька. – Как в наши дни можно без интернета?

– А вот так. – И тоном училки примерно повторила тот бредовый пафосный лозунг, что висит на сайте колледжа: – Наша политика полного отказа от личных гаджетов и свободного интернета на территории кампуса – это не ограничение, а освобождение! Мы учим получать глубокие знания, а не поглощать поток ненужной информации. Мы воспитываем мыслящую личность, а не пассивного потребителя цифрового контента. Представляешь, какая муть? Да и вообще это не мое – ходить строем.

Я уж промолчала, что вся моя сущность взревела против отцовского произвола. И против самого отца, который строил из себя оскорбленного мужа, а сам вовсю утешался с другой, еще и от меня решил заодно избавиться, чтобы не мешала его утехам.

Так что, даже если б этот колледж был райским местом, я все равно бы туда не поехала.

– Ну да, стремно, – согласилась Юлька. – А в том Мухосранске что?

– Понятия не имею. Мать ничего не рассказывает. Но там я хотя бы буду сама себе хозяйка.

– А почему твоя мать здесь не останется? Зачем вообще куда-то уезжать?

– Такое ее решение, – соврала я, не моргнув глазом. – Хочет на время сменить обстановку и круг общения.

Ну не рассказывать же подруге, что отец вынудил ее уехать, что, останься мы здесь, нам негде будет жить. И не на что.

После развода мать останется практически ни с чем. Отец со всеми его юристами обещал пустить ее по миру, если она хоть трепыхнется.

Собственно, она уже ни с чем. Мать в своей жизни ни дня не работала и ни рубля ни откладывала из того, что давал отец. Хотя давал он ей немало. Но она порхала как стрекоза, спуская деньги на всякую ерунду.

Впрочем, не мне ее судить. В этом плане я ничуть не лучше. У меня на карточке тоже остался пшик.

Хотя отец в последнюю нашу встречу несколько дней назад холодно процедил:

– На этот «пшик» среднестатистическая семья живет три месяца. А если экономить, то и все четыре. Так что учись экономить. Доброго папочки, который выполнял все твои прихоти, больше не будет. Хотя… ты всегда можешь передумать и принять мое предложение.

Так отец наказывал мать за измену, а меня – за неподчинение.

Самое обидное – что даже не в этом дурацком колледже дело. Его он наверняка выбрал вообще наобум. Отца зацепило, что я осмелилась ему перечить.

Он это высказал прямым текстом:

– Одна втоптала в грязь мою репутацию, вторая – показала, что слово отца для нее – пустой звук. А я для вас кто? Бездонный кошелек? Вы из меня только деньги тянете, и никакой отдачи, ни малейшего уважения. Хорошо устроились! Поживите-ка теперь сами. Без меня. Пусть твоя мать ищет себе другого дурака. А еще лучше – пусть для разнообразия сама попробует пойти поработать. Если хоть на что-нибудь способна.

Даже не сомневаюсь, что его накрутила секретарша Барби. Она, помню, и при мне, когда я их застукала в его кабинете, что-то подобное ему внушала. Но тем горше разочарование. Мало того что он – лицемер, так еще и дурак, раз повелся.

Но в одном он ошибается. Не знаю, как мать, но я его все-таки уважала. А вот теперь – нет.

Единственное – он смилостивился и дал матери время еще неделю на сборы.

Уходя, опять наставил на меня указательный палец:

– У тебя тоже есть время до конца недели хорошенько подумать.

Я и думала. О том, где взять денег.

В конце концов продала через авито всё, что смогла продать: шмотки, несколько брендовых сумок, украшения, нераспечатанные духи, норковые шубы. По дешевке, конечно, чтобы побыстрее.

Мать над каждой мелочью тряслась, лила слезы и причитала:

– Ой, только не эти туфли! Это же Серджио Росси! Я их в Италии купила три года назад. Таких больше нигде не найти.

– И не надо их искать. Ты их здесь-то от силы пару раз надела, а там куда? На сельскую дискотеку или что там есть?

– Да хоть куда! И клатч этот не трогай! Он – мой любимый!

Мать цеплялась буквально за каждую тряпку, умаляя оставить.

– Да мы всё это даже не увезем! – теряла я терпение. – Оставишь свои модные сумки здесь? Для отцовской новой пассии?