Бесправная жена дракона

Глава 1

В ту ночь бушует буря. За окном завывает студеный ветер, ставни с грохотом стучат об окна, а небо рассекают молнии одна за одной.

– Тужься, Белослава, еще немного, – помогает мне моя служанка, когда я без сил лежу на мокрых простынях и молю всех богов забрать мою душу и больше не мучать ни меня, ни ребенка в утробе.

– Я больше не могу, Эйва, – хнычу я, не чувствуя уже собственного тела. – Дай мне умереть, прошу тебя!

Живот разрывает от боли, а я мечусь по мокрым простыням и мучаюсь от агонии, пожирающей всё мое тело. Последние несколько дней меня держат взаперти сырого затхлого подвала с одним единственным маленьким окошком, не выпуская на улицу, так что полноценный свежий воздух мне только снится.

– Не накликай беду, девочка, – шепчет старая одноглазая служанка, которая скрашивает мои дни, и протирает мой лоб тряпкой, которую смочила в мутной, но холодной воде.

Будь я в себе, воспротивилась бы, так как это сплошная антисанитария, но мне так плохо, что даже соображаю я с трудом, теряя связь с реальностью.

Эйва любит детей и всегда помогала Белославе с дочкой и по дому, так как была домовихой, которую пригласили специально для поддержки новой княгини на новой земле.

Внешность у нее довольно приятная, она низкого роста и слегка полненькая, но сейчас, находясь в бреду, мне кажется, что нос ее заостряется, а пальцы становятся сухими и заскорузлыми, но ее облик вдруг покрывается рябью, а затем я снова вижу перед собой обычную женщину.

Сквозь туман в голове я слышу, как скрипит тяжелая железная дверь. Кто-то входит в комнату подвального помещения и визгливо выговаривает Эйве за то, что она заставляет господ ждать.

– Когда это отребье разродится? – звучит недовольный женский голос.

– Скоро, княгиня Мара, скоро, – подобострастно отвечает Эйва, а я с трудом открываю глаза и смотрю на женщину, которая требовательно оглядывает мой огромный живот.

Она красива той холодной красотой, от которой хочется держаться как можно дальше. Пепельного оттенка волосы оттеняют белоснежную молочную кожу такую тонкую, что на ней проступают голубые вены, а льдистые голубые глаза способны заморозить даже самый горячий источник. Вот только мужчины липнут к таким, как пчелы на нектар, и пытаются добиться благосклонности, надеясь урвать хоть крохи внимания.

Это Марена. Новая жена князя Брона, которую он привез три дня назад. Хозяина этих земель и высокородного дракона, владетеля этого замка. Отца моей дочери и моего еще неродившегося ребенка.

– Надеюсь, на этот раз ты подаришь князю мальчика, – усмехается она и брезгливо морщится, закрывая нос рукой. Не нравится ей спертый запах, который стоит в подвале.
Будь у меня силы, я бы усмехнулась и предложила ей занять мое место и прожить тут целых три дня. Посмотрела бы я тогда, как бы она смогла спокойно родить.

Когда она уходит, я мечусь в агонии и впадаю в забытье, моля всех известных мне богов прекратить мои мучения, но когда я уже готова провалиться в небытие, звучит радостный голос служанки.

– Почти всё, Белослава! Последний рывок! Ну же! Ты же не хочешь оставить своих детей сиротами? Княгиня Мара тогда сживет их со свету и продаст в бордель.

Слова Эйвы заставляют меня мобилизоваться и собрать все силы в единый выдох. И мои усилия оказываются не напрасными. Вскоре я слышу звонкий недовольный детский крик и расплываюсь в счастливой улыбке.

Но служанка молчит, будто что-то не так.

Я разлепляю глаза и моргаю, выискивая ее взглядом. Перед взором медленно рассеивается туман, и я вдруг вижу ее испуганное разочарованное лицо, а вот взгляд, который она бросает на меня, полон жалости.

– Очередная девочка, Белослава, – шепчет Эйва, словно это какая-то трагедия, и прикусывает губу. – Такими темпами свободы ты не получишь.

Белослава.

Я ненавижу это древнеславянское имя. Мне так и хочется закричать, что меня зовут Белла, но я слишком ценю собственную жизнь, чтобы признаться в том, что я не жена хозяина этого замка и дракона, а самозванка, которая заняла ее тело после смерти в собственном мире.

В этот момент дверь снова открывается, и внутрь входит гвардеец. Видит, что я родила, и щерится, нагло оглядывая мое обнаженное тело. Я судорожно прикрываюсь подушкой, а сама чувствую себя грязной.

– Ребенка желает видеть княгиня Мара, – грубовато говорит он, замечая, что Эйва обтирает новорожденную девочку и укутывает ее в грязную накидку. Всё, что есть у нас под рукой. Даже воды и той нам не предоставляют.

– Кто? – шепчу я сухими губами, не сразу из-за шока осознавая, кого он имеет в виду.

Поблизости нет ни капли воды, и я облизываю губы, чувствуя, что от жажды скоро потеряю сознание.

– Жена господина Брона и новая хозяйка утеса Плачущих Ив.

Утес Плачущих Ив. Так вот как называется это гиблое место.

– Я не отдам своего ребенка! – кричу я, не понимая, откуда берутся силы, и тяну руки к дочери, которая до сих пор лежит на руках служанки. Та трясется и смотрит на меня испуганно, словно я совершаю непоправимую ошибку.

– Приказ княгини Мары приравнен к приказу князя Брона. Мне забрать у вас ребенка силой?

Гвардеец равнодушен. Ему отдают приказ, и он готов исполнить его любой ценой.

– Нет. Я сама пойду.

Превозмогая боль, я встаю с мокрой простыни, под которой валяются остатки сена, и с горечью осознаю, что к владелице этого тела относились с неуважением. За последние три дня я вижу лишь подвальные стены, брезгливое отношение слуг ко мне, пренебрежение со стороны хозяев и тычки, которые раздает княгиня Мара каждый раз раз, когда спускается ко мне. Именно ее я вижу чаще всего. А вот князя Брона ни разу. С тех пор, как он вернулся с завоевательного похода вместе со второй женой, я теряю все свои привилегии и становлюсь никем. Пустышкой.

Я беру ребенка на руки и, стиснув зубы, иду вперед. Между ног саднит, а на полу я оставляю капли крови, по которым можно будет проследить весь мой путь.

Глава 2

– Девчонка ваша.

Слова князя Брона настолько бездушны и жестоки, что я цепенею и могу лишь наблюдать за тем, как он отворачивается от меня и целует свою новоиспеченную жену в губы.

Один из гвардейцев продолжает держать мою новорожденную дочь на руках, ожидая вердикта господ, а второй скручивает меня так, что я не могу даже протянуть к ней руки. И лишь беззвучные слезы текут по щекам от бессилия, что я ничего не могу сделать.

– А с ребенком что? – вдруг спрашивает Мара таким ласковым голосом, что у меня едва ли не вянут уши от той фальшивой патоки, которой она окутывает Бронислава.

Она кидает небрежный и слегка брезгливый взгляд на мою дочь, не сумев скрыть истинного отношения к ребенку, будь он хоть тысячу раз отпрыском высокородного князя. Сам факт того, что девочка рождена какой-то человечкой, коробит ее до глубины души. И один лишь князь Брон не замечает этого.

– Отдам ее кормилице, – пожимает он плечами, разглядывая ребенка не так равнодушно, как бы того хотела его новая жена.

– Не много ли чести, князь мой? – пытается Мара снова обратить на себя его внимание. – Первая жена родила тебе дочерей, к тому же, нечистокровных. Я не чувствую ни в той, ни в этой и капли нашей драконьей крови. Ты уверен, что хочешь, чтобы другие князья прознали о том, что ты был обманут каким-то заурядным волхвом? Они решат, что ты слаб, и захотят напасть, попытавшись отвоевать наши земли. Лучше будет избавиться от них. В крайнем случае, продать в людские земли, где им самое место.

Она словно змея, пытается обвиться вокруг шеи мужа и начать им управлять, но я вижу, что в этот раз ее слова ему не по душе. Он отстраняет ее от себя, а затем качает головой. По его лицу пробегает едва заметная судорога, словно он с чем-то борется внутри себя, но если не смотреть пристально, то можно этого и не заметить.

Рука Мары касается его щеки, и его глаза подергиваются легкой дымкой, но он всё равно поджимает губы.

– Вместе со своей старшей дочерью я пристрою их в приличную семью какого-нибудь дружинника, которая сумеет воспитать их по нашим законам. Всё же они моя плоть и кровь, и прислуживать не будут. Надеюсь, ты выполнила мое поручение и заказала ей новый гардероб? Со старого она уже выросла.

Голос его на этот раз звучит твердо, словно решение он менять не собирается. А вот я даже крикнуть не могу, что его старшую дочь избивают и морят голодом, обращаются хуже, чем со свиньями в бараке, но чужая дурно пахнущая рука как закрывала мне рот, так и не убиралась с моего лица.

Несмотря на мое сопротивление и мычания, никто не собирается меня отпускать и не позволяет сказать ни слова. Мара, услышав слова мужа, хмурится и переводит взгляд ему за спину, встречаясь глазами с гвардейцами. После чего машет рукой, и меня волоком выводят из залы.

Несмотря на то, что она стелится перед своим новоиспеченным мужем и князем, я вижу в ее взгляде пренебрежение.

Меня грубо тащат по коридору, мимо гобеленов и факелов, протирая мной пол и не обращая внимания на мои жалкие потуги освободиться или как-то остановить их.

Я мычу, пытаясь вгрызаться зубами в чужую ладонь, но гвардейцу всё равно, он лишь выполняет поручение.

Отпускают меня лишь когда мы оказываемся в холодной, сырой камере подвала.

Тот стражник, что тащил меня, отходит и снимает с пояса связку ключей, после чего кивает второму, чтобы шел за ним на выход.

– Куда это? Князь ясно дал понять, что отдает девчонку нам, – недовольно сипит он, словно по-другому говорить и не умеет, и его голос напоминает мне неприятный звук наждачки. Так же режет по слуху.

– Ты недоумок, Угрюм? – хмыкает его соратник. – Это первая жена князя Брона, и сказал он это в запале разочарования, что она родила ему очередную девку. Когда очухается и узнает, что ее поимела рота гвардейцев, всем нам головы не сносить. Так что оставим ее тут, а потом он сам за ней придет. Забыл, что ли, как в прошлый раз после первых родов он заставил ее отмывать котельную и приказал обращаться с ней, как с остальной чернью? Всех, кто бил ее, он после лишил кистей рук. Так что если хочешь остаться при своих причиндалах, подымай свой зад и пошли, пора приступать на дежурство.

Когда за ними закрывается дверь, а затем лязгает тяжелый замок, я чувствую небывалое облегчение, хоть и оседаю кулем на пол от отчаяния.

Мир, в который я попала после своей смерти на земле, хоть и магический, но напоминает мне княжеские времена Императорской Руси, когда власть принадлежала великим князьям и царям, а культура и традиции были пропитаны духом старины.

Мир называется Славия, и в нем всего три материка. Два из них населяют люди, и их территория разделена на множество государств, но драконы с ними почти не контактируют, оттого и воспоминаний по ним в памяти Белославы практически нет.

Материк, который населяют драконы, называется Татруссия, и разделен на пять княжеств, которыми управляют пять великих князей Империи Великого Змея, возглавляемый императором Бояром.

Князь Бронислав заведует княжеством Роден, ведь его род происходит от славянского божества Рода.

Князь Волх, потомок великого бога войны и грозы Перуна, управляет княжеством Гродень.

Князь Юрий, чьим предком является бог-кузнец и огня Сварог, властвует в княжестве Червень.

Княгиня Ольга, потомок богини земли Мокошь, восседает на троне княжества Дэв.

А вот княгиня Мара, новоиспеченная жена Бронислава, является дочерью князя княжества Кижен Всеволода. По поверьям они потомки скотьего бога Велеса. Их род всегда считал себя выше остальных, так как именно их предком считался Змей Горыныч с тремя головами – первый правитель Татруссии и родоначальник рода Кижен.

Могущество рода Мары никогда не признается остальными князьями и царем Бояром, так как времена правления Змея Горыныча были жестокими и темными, принесшими миру лишь разруху и страдания.

Люди в этом мире жили по строгим законам и традициям, почитали своих правителей и магов, как когда-то в России почитали царей и бояр. В этом мире магия была не просто фантазией, а частью повседневной жизни.

Глава 3

Я дрожу, чувствуя, как холод сковывает конечности и проникает в тело, но не могу отвести взгляд от полутемного недвижимого силуэта. Чувствую себя в этот момент дичью, загнанной на охоте в яму. Но вместо того, чтобы дать отпор, мои силы покидают меня, а зубы стучат друг об друга. Сказывается и сырость подвала, и пережитый испуг.

Будучи Беллой Арзамасовой, никто не применял ко мне физической силы, даже пощечины не выписывал, что уж говорить о попытке насилия.

Мне хочется плакать, но я стискиваю челюсти и держу слезы в себе.

– М-м-м, – раздается стон очнувшегося Угрюма.

Он лежит под ногами князя Бронислава, после пытается встать, но его споро бьют носком туфель меж ребер, и он кашляет, отхаркивая, кажется, все свои легкие.

Раздаются приближающиеся торопливые шаги, и вскоре внутрь вбегают трое стражников, один из которых – тот, кого Угрюм назвал Беляком.

– Князь, – растерянно произносит он и опускает взгляд.

Из-за яркого света, пробивающегося через коридор сквозь настежь открытую дверь, мне не разглядеть выражение его лица, но я слышу скрежет его зубов, когда к нему приходит осознание, что тут произошло.

– Гвардеец Угрюм напал на мою женщину, – спокойно произносит Брон и кивает Беляку. – Лишить его личного оружия, имущества и изгнать из столицы Дора и княжества Роден.

– Разве за такое не назначают виру? – шепчет один из гвардейцев, но в тишине его голос звучит чересчур громко.

Несмотря на то, что от голода и мучений у меня раскалывается голова, воспоминания Белославы подкидывают мне знания. Вира – это денежный штраф, какой был и у нас на Руси. Обычно она и выступала возмездием за преступление, в то время как изгнание применялось довольно редко, так как князья и бояре не спешили разбрасываться воинами. Так что гвардейцы неспроста удивлены решением Брона.

– Выполнять! – рычит князь, отчего у меня пульсирует в висках, и вскоре Угрюма выводят под руки, не слушая его возражений и попыток поговорить с князем.

Остаемся только мы втроем – я, Бронислав и Беляк, чье выражение лица я до сих пор не могу разглядеть.

– Что делать с девушкой, князь? – почтительно спрашивает последний у своего князя.

– Отведи ее к Фёкле. Домоправительница в курсе и сама назначит ей работу.

Князь Брон, отдав распоряжение, уходит, а Беляк кивает мне на выход. Несмотря на то, что мое тело болит, а подол платья разорван до середины бедра, я прикрываюсь и иду следом за ним из последних сил, боясь, что князь передумает и оставит меня в казематах до самого утра. Не уверена, что это ослабевшее после родов тело выживет или не заболеет.

Фёкла, подтверждая мои опасения, оказывается сухонькой и длинной, как жердь, старухой неопределенного возраста. Вид у нее суровый, а взгляд жестокий. Она даже бровью не ведет при виде моего измученного вида. Лишь брезгливо морщится, словно я вызываю у нее раздражение.

– Князь Брон распорядился, что отныне ты переходишь в статус челяди. Забудь о том, какие порядки здесь царили прежде. У нас с княгиней Марой свои правила и устои, как обращаться с крестьянами и челядью. Так что не надейся, что былое заступничество князя и то, что ты разродилась от него и привела в этот мир своих выродков, как-то повлияет на мое к тебе отношение. У меня правила простые. Работаешь – заслуживаешь еды, филонишь – сидишь на воде.

– Где мои дети? – сжав кулаки, спрашиваю я упрямо, чувствуя, как от несправедливости жжет глаза.

Я эту Фёклу не знаю, а судя по воспоминаниям Белославы, до приезда Мары ее тут и в помине не было.

– Не твоего ума дела! Будешь разделывать туши на кухне нижнего яруса, дармоедка. А дочурка твоя в этом тебе поможет, тогда ее и увидишь, – грубовато говорит новая домоправительница не из местных.

Нижний ярус – это клоака без окон и дверей, и дышать там практически невозможно. Туда отправляют только чернь или рабов, привезенных с военных кампаний, и я сглатываю, не представляя, как смогу там работать вместе с растущим ребенком.

Судя по злому взгляду Фёклы, ей доставляют наслаждения мои страдания. Интуиция вопит, что про только рожденную девочку она ничего не знает, и я делаю последнюю попытку хоть что-то изменить.

– Но, может, для меня есть другая работа? Я кормящая мать дочери князя Брона, – спрашиваю я, надеясь на то, что мне пойдут навстречу, ведь я только родила, но никто меня не жалеет.

– Перевяжешься, кормить тебе не придется, – хмыкает она безразлично и пожимает плечами.

Фёкла внимательно наблюдает за мной, и хоть я пытаюсь сдержать слезы, они вдруг брызжут из глаз, доставляя ей удовольствие.

– Так уж и быть, пойду тебе навстречу. Могу отправить тебя чистить стойла в южном крыле, – цокает Фёкла, делая вид, что ее и правда волнует моя судьба. Ложь.

По воспоминаниям Белославы, там располагается скотобойня, и как только я представляю, что буду целыми днями наблюдать за тем, как убивают и режут животных, меня едва не выворачивает наизнанку.

Мои страдания приносят старухе удовольствие, и она смеется, презрительно поглядывая на меня, а затем машет рукой, строго предупреждая, что ждет меня в шесть утра на нижнем ярусе. И в этот раз я покорно молчу.

Я и в прошлой жизни никогда не обладала бойким характером.

В семье нас было двое девочек: я и моя младшая сестра Лиза. Она всегда была любимицей матери, и ей доставались новые платья и игрушки. Я же, несмотря на возраст, донашивала всё то, что не нравилось Лизе, и играла теми игрушками, которые она уже либо сломала, либо они ей были не интересны.

Магия это или закономерность, но она получала не только всё лучшее по воле родителей, но даже парни, которые крутились вокруг нас, всегда выбирали ее. За миловидную внешность, легкий характер и энергию жизнерадостности.

Когда же в моей жизни в мои двадцать появился Игорь, я не спешила знакомить его со своей семьей по понятным причинам. И привела его лишь после предложения руки и сердца.

Кто же знал, что он приглянется Лизе, а она ему, и вскоре он отменит нашу помолвку. Мама, как обычно, поддержит свою любимую дочурку, а меня заставит сделать аборт, чтобы это нерожденное еще дитя не мешало счастью ее Лизоньки.

Глава 4

Комнатушка, в которую меня селят, оказывается не только маленькой, словно норка грызуна, но еще и не имеет окон.

Как только я туда захожу, дверь за мной с хлопком закрывается, а затем я слышу металлический скрежет ключа, который споро проворачивают в замочной скважине.

– Что вы делаете?! – кричу я и бью ладонью по деревянной двери. – Немедленно выпустите меня!

Во мне просыпается и гнев, и страх одновременно.

– Это приказ княгини Мары. Не буянь тут, иначе твоя дочь отправится ночевать в хлев к свиньям! – рычит Фёкла, и я сглатываю, проявляя благоразумие.

Я не знаю, правду она говорит или лукавит, пытаясь заставить меня замолчать, но я настолько неуверенно чувствую себя в этом мире, где у меня нет ни прав, ни родни, что замолкаю, уповая лишь на то, что князь Брон не позволит обращаться с девочкой, как с какой-то рабыней. Не после того, что я услышала в зале.

В голове вдруг вспышкой мелькают воспоминания моего детства.

Мы тогда всей семьей поехали к родителям матери в деревню. Они сидели во дворе, дедушка жарил шашлык, мама с бабулей вырывали сорняки, а мы с Лизой играли сзади дома. Я увлеклась кормлением цыплят и не заметила, как исчезла младшая. А когда из сарая раздался ее плач, на ее крики прибежала мама, вытаскивая из корыта с абратом для свиней, а мне прилетело от нее пару тумаков за то, что я не досмотрела за сестрой.

– Переночуешь в хлеве сегодня!

Мама была непреклонна и заперла меня в сарае, оставив в полной темноте среди звуков хрюканья. Не помню, сколько времени я там провела, но меня выпустили еще до наступления темноты, и с тех пор это был мой самый страшный кошмар.

Так что когда домоправительница Фёкла угрожает мне, что девочка, дочка Белославы, бывшей хозяйки этого тела, окажется в такой же ситуации, что когда-то я, это заставляет что-то во мне перемкнуть.

Я сползаю на пол, закрывая голову руками, и пытаюсь справиться с приступом, который довольно редко одолевал меня после тридцати. Мне казалось, что это реакция тела, но сейчас, оказавшись в чужом, я понимаю, что вся проблема находится в моей голове.

Я вспоминаю методики успокоения и часто и глубоко дышу, а когда мне становится легче, трогаю свои волосы, достаю шпильку и сажусь на корточки перед замочной скважиной. В детстве и почти до восемнадцати лет мать часто запирала мне, сажая под домашний арест, когда Лиза в очередной раз влипала в неприятности, ведь я всегда в семье считалась старшей и ответственной за нее, так что с подросткового возраста я научилась вызволять сама себя.

Сидеть здесь и ждать утра, когда меня отведут на нижний ярус и заставят весь день пахать лишь за то, что какой-то волхв обманул князя Брона. Не моя это вина, и отбывать наказание за чужой грех я не собираюсь.

Чем больше проходит времени с моего пробуждения, тем сильнее я погружаюсь в воспоминания Белославы. Даже имя у нас с ней созвучное. Меня в прошлой жизни звали Белла. Так меня назвала бабушка со стороны отца, единственная любившая меня больше, чем Лизу.

Если я всю жизнь была тихой и неконфликтной, то вот Белослава обладала слегка противным характером, отчего была не особо любима местными слугами. Вот почему кухарка так жестоко обращается с дочкой Белославы. Вымещает на ней злость и гнев, которые раньше держала в себе. А теперь, с приездом новой княгини вся челядь наверняка посчитает своим долгом расквитаться со мной.

Когда очередная шпилька в моих руках ломается, я делаю последнюю попытку, и она, наконец, оказывается удачной. Замок поддается, затвор щелкает, и вскоре я тяну дверь на себя. В коридоре тихо, но это не удивительно.

По воспоминаниям бывшей хозяйки тела, это крыло для слуг, а они сейчас все работают и придут ближе к ночи, не раньше. Так что у меня есть возможность проскользнуть незамеченной.

Я останавливаюсь на полпути к хозяйскому крылу, так как понимаю, что дальнейшего плана у меня нет. Единственная, кто была добра ко мне все эти дни, это личная служанка Белославы, Эйва, кто разделял со мной все тяготы плена в подвале. Та, кто принял мои роды. Та, кто знает о происходящем в замке практически всё. Именно ее мне нужно найти.

В последний раз мы виделись несколько часов назад, и я иду вперед, по памяти пытаясь найти ее комнату в хозяйском крыле, которую ей выделила прежняя я.

Мне везет практически до самого конца, и лишь на третьем этаже я вдруг слышу чужие голоса. Юркаю за портьеры и затаиваю дыхание, надеясь, что меня никто не заметит.

– Наконец-то князь выгнал эту выскочку из своих покоев и из своей жизни. Надоело уже слушать приказы этой бродяжки. Сама низкого сословия, а нос задрала, будто императорских кровей, – фыркает одна из приближающихся служанок. Лицо у нее знакомое, но я не особо пытаюсь вспомнить, кто это.

– Да все с тобой согласны, Марфа, – отвечает вторая. – Вот только как бы не накаркать. Говорят, эта княгиня Мара – та еще стерлядь. Как бы не поперли нас из замка.

– Ничего, зато спесь с этой девки сбили, наконец. Слухи тут ходят, Аннушка, что эта мавка теперь будет туши на нижнем ярусе разделывать. А дочка ее полоумная будет ей в этом помогать. Посмотрела бы я на это представление. Как они свои белы ручки попортят.

– Белослава заслуживает этого, Марфа, но ребенок тут причем? Как мог князь Брон позволить так обращаться со своей дочерью? Пусть не драконицей родилась, но своей крови. Ты бы слышала, как она плакала, когда ее прутьями по спине отхлестали. Бедное дитя.

– Тебе-то какое дело? Это приказ княгини Мары, и не нам обсуждать дела господ. Да и потом, все уже знают, что девка эта – не истинная пара нашего князя, волхв всё соврал ему, так что вопрос еще, от кого она понесла двух девок – старшую да младшую. Может, от конюха родила.

Они подходят уже к повороту, и их голоса постепенно затихают, но и услышанного мне хватает, чтобы молча кипеть от распирающего меня гнева.

Княгиня Мара. Вот кто причина всех моих бед.

Неужели у нее настолько нет сердца, и она настолько сильно хочет заполучить мужа в свое личное пользование, что готова погубить детскую душу?

Глава 5

Когда я остаюсь в коридоре одна и больше не слышу ни чужих голосов, ни шагов, я отодвигаю портьеры и выхожу, тревожно оглядываясь по сторонам. Не покидает ощущение, что за мной кто-то наблюдает, но умом я понимаю, что это лишь плод моего воображения.

Я отряхиваю платье и замечаю кровь, но не чувствую боли. Если сразу после родов я ощущала себя разбитой и готовой потерять сознание, то теперь этого нет. Будто бы я родилась заново.

Это странно, но у меня нет времени думать об этом, и я иду в противоположную сторону от той, куда ушли служанки. Именно там живут наиболее приближенные к господам слуги, и я хочу застать там Эйву. Интуиция вопит, что это мой единственный шанс.

По воспоминаниям Белославы, она встретила ее уже в замке после заключения брака с князем Брониславом. Поначалу старая одноглазая служанка пугала ее своим внешним видом, как и всех остальных, но вскоре девочка, вдали от дома и родных мест, осознала, что никому здесь не нравится.

Хотя в замке и работают одни люди, тот факт, что их хозяйка – чистокровный человек, раздражает всех, особенно женщин.

Когда князь Брон увидел, что его жена подружилась с неприкаянной домовихой, которая не могла покинуть этих мест, так как никто не приглашал ее к себе в дом в качестве домовой по принятому обряду, то приставил Эйву к жене.

Белослава не понимала, почему она так нелюбима местными жителями, а я, в силу своего опыта, сразу осознаю, что многие желали бы оказаться на ее месте, и их коробит, что она получила такое преимущество лишь по факту своего рождения.

К счастью, неудачи на сегодня заканчиваются, и я застаю Эйву в комнате. Она собирает свои вещи в холщовый мешок и не сразу слышит мое приближение, так как слух ее в силу возраста, видимо, подводит.

Я быстро юркаю внутрь и закрываю за собой дверь, чтобы меня никто не застукал.

– Эйва, ты куда-то уезжаешь? – спрашиваю я.

Ее присутствие для меня – успокоение, которого мне так не хватает.

Старушка медленно оборачивается, и при виде меня ее глаза становятся влажными, а затем она начинает плакать.

Эйва кидается ко мне и обнимает, словно мы не виделись десятки лет, хотя буквально недавно она принимала у меня роды.

– Неужели тебя оставили в замке, Белослава? Княгиня Ольга грозилась продать тебя на черном рынке ограм.

Ее старые заскорузлые пальцы гладят меня вдоль позвоночника, и тепло ее рук проникает сквозь тонкое платье, в котором я хожу последние три дня.

Как только княгиня Мара прибыла в замок, меня, беременную, сразу же выгнали в подвал и даже не дали взять с собой сменную одежду. Для меня, жителя мегаполиса, это стало настоящей трагедией. Последние дни я мечтала только о том, чтобы принять душ или ванну, но здесь слугам позволено мыться лишь в озере.

В подвале господского крыла есть горячие источники, но вход туда открыт только для князя и его приближенных. Белослава когда-то пользовалась этой привилегией, будучи его женой, но с тех пор, как я оказалась в ее теле, мне не то что не удавалось помыться, даже нечем было обтереть явно чумазое лицо.

– Эйва, князь Брон оставил меня в замке в качестве служанки, и домоправительница Фекла назначила меня на нижние этажи разделывать туши. Ты не знаешь, где сейчас мои дети? Старшая девочка была на кухне, когда я видела ее в последний раз, а мою новорожденную дочь забрали стражники князя Брона.

Мой голос звучит настолько жалобно, что я стискиваю челюсти, ненавидя весь этот мир за то, что меня практически поставили на колени.

– Ох, моя девочка, я ничего не знаю. Когда тебя увели к княгине Маре, мне приказали немедленно убираться. Вот я и собираю вещи, которые мне разрешили забрать, и уезжаю к себе в деревню. Княгиня Мара не даст ни мне, ни вам тут жизни.

Взгляд Эйвы отчетливо говорит о том, что она испытывает глубокую неприязнь к новоявленной княгине.

– Мне нужно поговорить с князем, Эйва, и рассказать ему о том, что слуги издеваются над его старшей дочерью.

Я прикусываю губу, понимая, что сделала оговорку. Но служанка этого не замечает и качает головой, выражая неодобрение тому, как ведут себя местные слуги.

– Они, как голодные неблагодарные псы, почувствовали слабость и кусают бывшего хозяина за руку, которая их когда-то кормила. Замучаются они еще с этой княгиней Марой, так что рано радуются новой хозяйке. Поговаривают, что она жестокая, и отец поспешил выдать ее замуж именно потому, что она издевалась над слугами. Ему многим приходилось закрывать рты. Но даже сюда дошли эти слухи, а это о многом говорит.

После слов Эйвы меня еще сильнее охватывает тревога.

– Но что мне делать, Эйва? – тихо произношу я, стискивая ладони в кулаки, чувствуя желание выместить злость на тех, кто любит поколачивать слабых. – Кинуться с кулаками на Мару? Ты ведь знаешь, что именно она виновата в том, что мои дети сейчас страдают.

– Не буди лихо, пока оно тихо, девочка. Ты и так на волосок от беды. И будь осторожна с Фёклой. Я чувствую в ней кровь кикиморы, а это прислужники тьмы, так что от нее можно ждать лишь беды.

Эйва качает головой и смотрит на меня так странно, словно хочет что-то сказать, но не знает, какая будет у меня реакция. Я же смотрю на нее с надеждой, ведь у меня в этом мире нет поддержки, и только она относилась ко мне с добротой.

В прошлой жизни я не привыкла надеяться на кого-то, но сейчас у меня нет выбора. Будь я одна, возможно, сбежала бы и решала проблемы по мере их поступления, но теперь у меня на руках двое детей, один из которых – грудничок.

Моя тяжелая грудь полна молока, и эта боль отрезвляет и напоминает о том, что где-то в этом замке в чужих руках находится моя новорожденная дочь, которая нуждается во мне.

– Я уезжаю к себе на родину, в княжество Дэв, которым управляет княгиня Ольга, – произносит, наконец, Эйва. – Ты можешь поехать со мной, моя девочка. Не скрою, что зову тебя с собой, потому что в доме нужна полноценная хозяйка-человек, и я смогу унаследовать дом лишь, когда ты проведешь древний обряд. И я тебе помогу новое жилище обрести, и ты мне. Зато мы обе будем свободными. Но там тебе придется работать не покладая рук, чтобы прокормить себя и детей. Я уже стара, так что не смогу найти работу при замке, как раньше, но у нас будет крыша над головой. Декаду назад умер мой брат и оставил мне свой дом в одной из деревень княжества Дэв.

Глава 6

Я встаю около кровати и, сжав кулаки на груди, смотрю на дверь. Вскоре в замочную скважину вставляется ключ, и я едва сдерживаю стон. Я ведь забыла, что Фёкла закрывала меня на ключ. Пока она возится, не понимая, в чем дело, я юркаю в постель, чувствуя, как она пахнет сыростью и затхлостью.

Хочется чихнуть, но я задерживаю дыхание и закрываю глаза, делая максимально расслабленный вид. Нельзя, чтобы она поняла, что я уходила. Я и так на волосок от беды, а мне отныне вообще нельзя вызывать никаких подозрений.

Вскоре домоправительница соображает, почему ключ не двигается, а застревает, и открывает дверь с шумом, практически дергает за ручку, явно раздраженная происходящим.

– Я точно дверь закрывала, – бормочет она себе под нос, а я продолжаю лежать.

Хотя если бы я спала по-настоящему, то ее топот давно бы меня разбудил.

У меня с детства чуткий сон, поэтому вставала я всегда по утрам рано, так как чужой топот и сборы семьи – та еще какофония звуков, которая вызывала у меня головную боль. Проще было встать раньше их будильников минут на пять, чем потом весь день мучаться.

– А ну подъем! – вдруг рычит над моим ухом Фёкла, и я аж вздрагиваю от неожиданности.

Я открываю глаза и сонно моргаю, потирая рукой глаза и делая вид, что только проснулась.

– Что случилось? – спрашиваю я тихо, а сама мысленно даю себе затрещины. Моя актерская игра оставляет желать лучшего, и, кажется, Фёкла это замечает, с подозрением оглядывая комнату.

Будь здесь нагромождение мебели, а не пустота, она бы заглянула в каждую щель, чтобы понять, не прячу ли я здесь что-нибудь или кого-нибудь. Но вокруг лишь голые стены, покрытые сеткой трещин. Вот-вот всё и развалится.

– Деревня, что с нее взять, в грязно ложится спать, – презрительно произносит домоправительница и смотрит на меня осуждающе, впрочем, удивления в ее взгляде нет.

Я же даже не побрезговала лечь в своей одежде под одеяло, так как альтернативы у меня всё равно нет.

– Уже утро? – спрашиваю я, делая вторую попытку усыпить бдительность Фёклы, и лукавить мне даже не приходится. Даже будь сейчас день, из мутного окошка не пробивалось бы ни капли света, так что без освещения с коридора мы бы с ней вообще не увидели лиц друг друга.

За последние дни, проведенные в Славии, я привыкаю к полутьме, которая царит в замке, а сейчас живу надеждой, что вскоре мне удастся сбежать и навсегда избавиться от тирании местной знати и их зарвавшейся прислуги, которой явно доставляет удовольствие издеваться над теми, кто когда-то высоко поднялся, а теперь им на радость упал на самый низ.

– Ты что-то скрываешь, мавка, и я узнаю, что, будь уверена! – шипит мне в лицо вместо ответа Фёкла, а я замечаю ее отекшее одутловатое лицо. Работа и злобный характер плохо сказываются на ее внешности, но я держу мысли при себе, напоминая, что терпеть такое отношение к себе осталось недолго.

– Я ничего не скрываю, – отвечаю я и качаю головой.

– Закрой рот, мерзавка! – рявкает она, и я еле держусь, чтобы не разозлиться и кинуться на нее с кулаками. Так и хочется подрихтовать это и без того безобразное лицо, но я вынуждена терпеть и прикусывать язык.

С горечью вдруг осознаю, что делаю это даже из привычки, ведь раньше Фёклой в моей жизни выступала мать, постоянно выговаривающая мне за плохую уборку в доме, небрежно вымытую посуду, неубранные в шкафу вещи, которые она скидывала в выходные на пол и заставляла перебирать их. Параллельно наводила бардак на тумбе и по всей комнате.

Всё, что было не убрано и не поставлено на свои места за час, безжалостно скидывалось в мусорное ведро и выкидывалось на мусорку под руководством моей сестры.

Долгое время я даже думала, что приемная, иначе объяснить такое к себе отношение матери не могла. И когда достигла совершеннолетия, из накопленных денег сделала тест-ДНК, а увидев результат, даже разочаровалась. Вероятность материнства – девяносто девять и девять десятых процента.

Из воспоминаний меня выдергивает чужое жалобное мычание.

Я опускаю взгляд и вижу, что позади Фёклы стоит старшая дочка Белославы Ирэн. Вся чумазая, в рваном платье, а по щекам текут беззвучные слезы, словно она уже знает, что вслух плакать нельзя, иначе можно получить тумаков. Судя по шишке на ее лбу, кто-то уже испробовал на ней свои кулаки. А рот ей заткнули вонючей тряпкой, чтобы не голосила на всю округу.

Меня вдруг наполняет ярость, и я опускаю взгляд, чтобы Фёкла этого не увидела.

– Вот тебе прицеп твой, и смотри мне, будет ночью завывать, обоих отправлю ночевать к свиньям.

Фёкла мерзко хохочет и грубо берет девочку за плечо, отчего та морщится, но молчит. Ее подталкивают ко мне, и я осторожно обнимаю ее, прижимая к себе и чувствуя, как маленькие ручки вжимаются мне в бока.

Я слегка отстраняю ее и смотрю на исполосованную спину. Совершенно не понимаю, как она может терпеть эту боль.

– Нужны мази, иначе рана загноится, – упрямо поджав губы, говорю я и поднимаю на домоправительницу взгляд. Она недовольно щурится, и я решаю настоять на своем. – Князь узнает, недоволен будет, что его дочь били. Всех из замка погонит.

Я бы хотела пожаловаться Брониславу, но не уверена, что он станет меня слушать. А если станет, то отберет девочку и отдаст ее другой семье, как сказал своей жене княгине Маре. Пока же он не ищет дочь, у меня есть возможность держать ее при себе, чтобы потом спокойно убежать вместе с ней из поместья.

Фёкла застывает и изучает выражение моего лица, но я беру себя в руки и делаю целеустремленный вид, чтобы она подумала, что я настроена серьезно всё высказать князю и отступать не намерена.

– На! И чтобы тихо тут сидели! – рычит она недовольно и достает из кармана какую-то склянку с мутновато-желтой мазью.

По воспоминаниям Белославы, это чудодейственное лекарство, которое заживляет практически любые рано за ночь. За исключением ран от драконьих когтей. Я быстро хватаю мазь с постели, пока домоправительница не передумала, и прижимаю ее к себе. Она всё не уходит, а я напрягаюсь с каждой минутой сильнее.

Глава 7

Разделка туш – работа физически тяжелая, но я стараюсь не издавать ни звука, чтобы не привлечь внимание гвардейцев, стоявших у входа и следящих за тем, чтобы никто не сбежал. Но по недоуменным разговорам понимаю, что это нетипично, а значит, они тут по мою душу по приказу князя.

Я раздраженно дергаю ручкой мясорубки, прокручивая мясо, но после сразу пытаюсь взять себя в руки. За мной наблюдает Ирэн, которая споро забирает с разделочной доски получившийся фарш, а затем передает его на другой стол, где уже его фасуют для хранения.

Несмотря на попытки Фёклы нагрузить меня наиболее, по ее мнению, сложной работой – рубить кости топором, но пару раз я замахнулась и чуть не уронила топор острой частью ей на ноги, и меня быстро сплавили работать мясорубкой, чтобы я никого не покалечила.

– Завтра ее на место второго резака! – приказывает Фёкла, но я вижу, что мужики, которые разделывают туши, усмехаются себе в усы, переглядываясь между собой. Мол, баба дура, ничего не смыслит в разделке.

– Жестокие прислужники у новой княгини, – говорит один из резаков тихо. – Баба только родила, а ее хотят заставить весь день в три погибели согнувшись мужицкую работу делать.

– А ну цыц! – гаркает один из гвардейцев, заметив брожения в толпе, и постепенно голоса вокруг утихают.

Несмотря на то, что мне сейчас физически тяжело даже неподвижно сидеть, работа с мясорубкой мне знакома еще со времен детства, когда в деревне вот также пускали под нож свинью или корову, и мы занимались заготовкой мяса впрок.

Дышать тут совершенно невозможно, и я натягиваю выделенную мне косынку не на волосы, а себе на лицо, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Никто не возражает и не обращает на меня внимания, но все остальные привычны к такому спертому запаху и отсутствию нормальных окон, а я поглядываю на Ирэн с тревогой, опасаясь за ее здоровье. Но хоть она и морщится иногда, когда воздух совсем невыносим, совсем не жалуется.

Благодать наступает в редкие минуты, когда все двери открываются, и готовые разделанные куски мяса выносят партией наружу. Внутрь втекает свежий воздух из коридора, где открыты двери на улицу.

Иногда вниз спускается и кикимора Фёкла, чтобы проверить, не филоню ли я. Ей тут не нравится, так что долго тут стоять она не может, и это единственное, что вызывает у меня облегчение.

Но каждый раз, когда она кидает на меня темный взгляд, я передергиваю плечами и опускаю глаза, не желая смотреть ей в лицо.

Всю ночь я ворочалась и тревожилась, просыпаясь от шепота. Мне казалось, что кто-то тихо произносит мое имя, и от этого было не по себе.

Белла…

Белла…

К утру кошмар закончился, но страх никуда не делся.

Вот и сейчас присутствие кикиморы заставляет меня ежиться то ли от неприятного предчувствия, то ли от ее злых зеленовато-болотных глаз.

– Что это за бусы на тебе?! – недовольно рычит Фёкла, когда мимо нее проходит одна из служанок, несущая на руках таз с мясом наружу.

Та дрожит, но покорно останавливается.

– Осина, госпожа.

– Кто разрешил?! – истошно начинает кричать и ругаться Фёкла, но сколько ни старается, прикоснуться к бусам и выдрать их с чужой шеи не может, словно ее обжигает до кровавых отметин.

Я вижу, как капля крови падает на пол, а затем меня озаряет. Нечисть ведь боится осины, как книжные вампиры – серебра.

– Ты уволена! – рычит кикимора Фёкла, когда не может добиться от прислужницы, чтобы та сняла свою защиту.

Девчонка же роняет таз с кусками мяса и убегает вся в слезах, молясь громко вслух так, что домоправительница морщится, словно эти слова причиняют ей дискомфорт.

Почти вся работа приостанавливается, так как все смотрят на Фёклу. А когда та уходит, наказав всем трудиться в поте лица, до конца дня помещение наполняют шепотки и разговоры.

– Неужели это правда, и вся новая прислуга княгини – не люди вовсе?

– А если и сама княгиня – порождение тьмы?

– Говорят, князь Всеволод в предках бессмертного Кощея имеет. А у него в прислужниках как есть одна нечисть.

Когда рабочий день заканчивается, я валюсь с ног от усталости, а Ирэн и вовсе засыпает на ходу. Несмотря на усталость, я насилу тащу ее в столовую, где обедает вся прислуга, но еда тут оставляет желать лучшего. Безвкусная каша без соли и корка хлеба. Но когда ты голоден, даже такая еда кажется питательной и вкусной, и ты набиваешь ею желудок, лишь бы он не урчал и не болел.

– Квасу, сударыня? – вдруг шепчет мне соседка по столу, и я киваю, с благодарностью принимая кувшин и наливая себе содержимое в стакан.

Освещающий напиток сейчас как нельзя кстати.

– Какая она тебе сударыня, Настасья? Такая же крепостная, как и мы, – фыркает недовольно кто-то из девушек, но я не смотрю, а слежу за тем, чтобы Ирэн съела всё и запила водой.

Квас забродил, так что я не рискнула бы ей дать его, но к счастью, она и не просит.

Несмотря на попытки таких же служанок задеть меня, как утром, им не удается вывести меня из себя, так как я словно мантру повторяю себе мысленно, что скоро всё закончится.

Больше всего мне доставляет неудобства грудь. Оно полно молока, которое предназначено новорожденному ребенку, но деть мне его некуда. Приходится цедить его, когда мы возвращаемся в каморку после ужина, но проблемы моей это не решает.

Ирэн валится с ног от усталости и сразу после омовения в общей купальне для слуг засыпает, а вот у меня сна ни в одном глазу.

Я слишком обеспокоена тем, что от Эйвы нет вестей, но когда ложусь, понимая, что мне нужно хоть немного отдохнуть, дверь с ноги Фёклы открывается, и я снова вижу перед собой ее недовольное морщинистое лицо.

– Тебя требует к себе княгиня Мара.

Я не спорю и поднимаюсь, кидая тревожный взгляд на дочь, но интуиция шепчет, что она никуда не исчезнет за время моего отсутствия, поэтому я покорно иду следом за кикиморой-домоправительницей.

Когда мы подходим к хозяйским покоям, которые раньше принадлежали Белославе, я замираю, глядя в открытый проем, и не узнаю комнату. Всё здесь теперь выглядит иначе.

Глава 8

– Белослава? Госпожа? – доносится до меня голос, как сквозь толщу воды, и я моргаю, сбрасывая наваждение. Кручу головой во все стороны и не понимаю, где я нахожусь.

Вокруг полноводная река, а сама я сижу в большой лодке, окруженная кучей посторонних людей.

– Госпожа? – снова шепчет знакомый голос, и я смотрю вбок, узнавая Эйву.

У нее на руках лежит сверток, и я не сразу осознаю, что это моя новорожденная дочь.

Голова гудит, перед глазами двоится, и я моргаю несколько раз, чтобы сосредоточиться на лице домовихи. Не понимаю, что творится вокруг, ведь я буквально только что следовала за домоправительницей Фёклой к покоям княгини Мары, а спустя несколько секунд оказываюсь далеко за пределами замка князя Бронислава.

– Что происходит, Эйва? Где мы?

Я стараюсь не повышать голоса, чувствую на себе пристальные взгляды мужчин и настороженные женщин. Повсюду галдят дети, расспрашивая матерей, когда же ладья прибудет к порту Темрюк. Название мне ни о чем не говорит, а я, наконец, замечаю сидящую на скамье между мной и Эйвой старшую дочь Ирэн. Лицо у нее бледное, отдает синевой, и я прижимаю ее крепче к себе.

– У Ирэн морская болезнь, госпожа. Я дала ей успокаивающих трав, так что она проспит до самого прибытия.

– Куда прибытия?

– Ты не помнишь?

Эйва чуть подается вперед, всматривается в мое лицо и мрачнеет.

– Вовремя мы уехали из Родена, госпожа Белослава. Хвала Мокошь, что вы отделались лишь красотой.

Голос Эйвы звучит загадочно, а ее слова и вовсе сбивают меня с толку. Но тон до того зловещ, что вдоль позвоночника проходит неприятная колющая дрожь, и я резко выпрямляюсь, делая глубокие вдох.

Прерывистый порыв ветра подгоняет волны, на которых рассекает ладья, и нас качает из стороны в сторону. Я держусь за деревянный дощатый борт правой рукой, левой придерживая Ирэн, и с моей головы слетает капюшон.

Растрепавшиеся волосы облепили лицо, а когда ветер утихает, я поправляю локоны и откидываю их себе за спину. Поднимаю взгляд на наших соседей по речной переправе и вижу, как зрачки их сужаются, а глаза наполняются страхом и отвращением.

– Свят! Свят! Свят! – начинают голосить женщины в платках, сидящие напротив нас.

– Спрячьте лицо, госпожа, – резко говорит Эйва не терпящим возражения тоном, и я не возражаю.

Накидываю правой рукой капюшон обратно на голову, пряча лицо как можно глубже, и опускаю взгляд в пол.

Сердце гулко колотится, а внутренности скручивает узлом от неприятной догадки. Сон, обернувшийся кошмаром, уже не кажется мне навью.

Когда волны утихают, и ладья перестает раскачиваться, я убираю ладонь с борта и медленно поднимаю руку, касаясь подушечками пальцев своего лица. Вместо гладкой кожи – покрытая рубцами щека. Я едва сдержала крик, помня, что со мной дети, а вокруг – толпа незнакомцев, настроенная не слишком дружелюбно.

– Ай, – не выдержала я и тихо прошипела, когда наткнулась на выпуклый, явно воспаленный бугорок на лбу над виском.

– Не трогай, зараза пойдет. Приедем как, я подлечу тебя, сделаю, что в моих силах. Ой бяда, ой бяда.

Эйва тяжело вздыхает и касается рукой моего плеча, вынуждая прекратить трогать лицо. Меня трясет, дышать речным воздухом становится всё труднее, и я прикрываю глаза, чтобы сделать пару глубоких вдохов и хоть чуть-чуть привести свои эмоции в порядок.

Несмотря на мои попытки успокоиться, меня волнами накрывает паника, от которой я избавляюсь не сразу. Не думала, что эта проблема будет преследовать меня и в новой жизни, в другом теле.

Я стискиваю ладони в кулаки, пресекая желание снова коснуться лица, которое изменилось до неузнаваемости.

На горизонте появляется пятно суши, и я чувствую облегчение, что скоро эта экзекуция закончится.

Все, кто видит меня, морщится и отворачивается, как от прокаженной, и я стараюсь прикрывать капюшоном как можно большую часть своего лица.

В прошлой жизни я, конечно, не слыла красавицей, меня и симпатичной можно было назвать лишь с натяжкой, и то когда я наводила многочасовой марафет, но никогда я не привлекала столько чужого внимания.

Спустя полчаса ладья пришвартовывается к причалу, и пока все начинают спешно выгружаться, я пытаюсь разбудить Ирэн, а Эйва покачивает в руках сверток, так как малышка сонно зевает и хлопает голубыми глазками, явно устав спать.

– Сестре своей я написала, они с мужем встретят нас, так что как контроль пройдем, загрузимся в телегу, тогда и гляну я твои раны. Но при них капюшон не снимай, сестрица у меня заразы боится, а сил в ней мало, не почувствует, что это результат наговора злого.

Я киваю, не задавая пока вопросов. Следую за Эйвой, как только ладья пустеет, и остаемся только мы. Ирэн просыпается и идет сама, так что мне не приходится нести ее на руках, но ладонь ее я не выпускаю, боюсь потерять в такой толпе.

Когда мы встаем очередь на досмотр, я наблюдаю за тем, как Эйва споро достает какие-то документы, что-то вроде паспорта, и я с удивлением вижу, что их два – и один из них мой.

– Все вопросы дома, – отрывисто говорит Эйва и оглядывается, словно чего-то опасается.

– Белла… Белла… – звучит вдруг отчаянный шепот, и я вздрагиваю, узнав этот голос.

– Князь Брон здесь? – шепчу я в панике, и внутри всё сжимается от неприятного предчувствия.

Сколько бы я ни смотрела по сторонам, ни всматривалась во всех мужчин, никого похожего не заметила. А когда опустила взгляд, резко прикрыла рукавом кисть. Кожа на ней горела, и на ней начали проступать черные кляксы непонятной формы. Еще не хватало привлекать внимание местных органов правопорядка.

– Снимите капюшон, будьте добры, – возвращает меня в реальность равнодушный механический голос погранца.

Передо мной стоит зеркало, в которое должен посмотреть каждый проходящий границу. Судя по перешептываниям людей вокруг, оно магическое и определяет, кто стоит перед ним. Местная база данных преступников и маньяков, как я поняла.

Глава 9

Телега, запряженная двумя лошадьми, едет по проселочной дороге медленно, не чета автомобилям в моей прошлой жизни, но я не ропщу и молчу, стараясь не привлекать к себе внимания.

Миролюба, сестра Эйвы, всю дорогу не замолкает, забивая пространство своей болтовней, а вот ее муж, Первуша, ни слова не произнес с тех пор, как помог нам загрузиться в телегу.

– И как ты решилась на переезд, Эйва? – вдруг спрашивает Миролюба у сестры. – Ты же уехала в Роден за лучшей жизнью. Переехать из столицы обратно в деревню, неужто натворила чего или в немилость княгине пришлась? Лютует оборванка?

Нет сомнений, что она говорит обо мне. Вряд ли бы кто в пяти княжествах мог сказать подобное о дочери князя Кижен Маре. Как ни крути, а она из высокородных, а вот Белослава как раз из низкого сословия.

– У князя Бронислава новая жена. Княгиня Мара, дочь князя Всеволода. Мне, старой, в замке места больше нет, так что не от лучшей жизни домой еду, Миролюба. Старший брат оставил мне дом, который ему подарил после смерти прежний хозяин-человек, так что и я вот, со своей хозяйкой еду.

Я едва не стону, почувствовав на себе пристальный взгляд Миролюбы. Кажется, что она попросит меня вот-вот снять капюшон и познакомиться, но этого не происходит. Она теряет ко мне интерес так же быстро, как и к остальному. Ее разум, казалось, генерирует идеи со скоростью звука.

– Это ты верно придумала, домой возвратиться, сестрица. У нас для домовых самые лучшие условия. Где это еще видано, чтобы домовые имуществом владеть могли. Благодарность за это княгине Ольге, не зря ведь княжеством нашим женщина управляет, потому и процветаем мы.

– Тише ты, беду накликаешь, – наконец, подает голос ее муж, и он у него донельзя неприятный. Скребущий, словно трение металлических пластин друг об друга.

Миролюба опасливо оглядывается, но никого в пустынной округе не замечает, однако всё же замолкает, словно и правда верит в то, что за нами следят и подслушивают.

Возникшая тишина приятно ласкает слух, и я наконец прикрываю глаза, чувствуя некое облегчение. В теле царит усталость, и я хочу спать, но бесконечная болтовня домовой и страх из-за неизвестности давят, мешая расслабиться, так что я буквально считаю минуты до долгожданного прибытия в деревню.

Телегу спустя несколько минут подбрасывает, и я хватаюсь рукой за самодельный деревянный борт. Мы оказываемся на пригорке, а затем лошадь ускоряется под уклоном. Я хватаюсь за прикорнувшую Ирэн, придерживая ее, чтобы не упала, а сама впереди вижу, что мы практически достигли места назначения.

Меня накрывает облегчением, но когда мы подъезжаем к метровым, криво сделанным деревянным воротам, я натягиваю капюшон поглубже. Замечаю, как из деревянных изб с любопытством выскакивает ребятня, а за ними и их родители, и от чужого внимания по коже проходит мороз.

– В моих воспоминаниях родной край остался зеленым и достаточно небедным, – бормочет Эйва, растерянно глядя по обе стороны телеги.

– Ты уехала несколько десятков лет назад, Эйва, много воды с тех пор утекло. Через год после твоего отъезда князь Свят почил, и его место сын занял. Разруха по всему княжеству пошла, а уж как наша княгиня после батюшки своего владетельницей стала, так и зажили мы снова честь по чести. И урожай пошел, и поборы стали божеские. Уже лет пять как наша деревня Кукуево – самая образцовая в округе.

Пока Эйва причитает, что в Родене всё совсем по другому, я ежусь от чужих взглядов. Кажется, будто местные внимательно наблюдают именно за мной. Им так и хочется сдернуть с меня капюшон, и от страха я даже касаюсь ткани на всякий случай, если вдруг кто-то захочет ко мне прикоснуться. Ирэн, видимо, чувствует, что вокруг изменилась обстановка, и просыпается. Сонно моргает, приподнимается и прижимается всем тельцем ко мне, явно ища защиты.

Я глажу ее по худой тонкокостной спине, а сама беспокоюсь о будущем. Всю дорогу я была так заморочена своей внешностью, что совершенно не думала о том, как мы будем тут жить. Точнее, на какие деньги.

В прошлой жизни я бы с легкостью нашла себе подработку, хорошие бухгалтеры на дороге не валяются. Как только я думаю об этом, выпрямляюсь и чувствую прилив сил. А ведь все мои знания всегда со мной, а это значит, что и здесь ничто не мешает мне попытать удачу и устроиться куда-нибудь вести счет. Вряд ли в этом мире есть такая профессия, как бухгалтер, но вот счетоводы на вес золота во все времена, эпохи и на все миры.

– Юродивая, что ли? – слышу я чужой шепот, который звучит отнюдь не тихо. Либо же у меня просто обострился слух.

– Главное, чтобы не писаная красавица, Ратибор.

– Тише ты. Даже слова этого поганого тут не произноси, не поминай всуе, – шикает на свою женщину мужчина, но как бы я ни пыталась выяснить, кто вел беседу, все местные жители для меня на одно лицо.

Мне становится тревожно, но я не понимаю, по какой причине. То ли непонятная реакция супружеской пары, то ли странно чувство, что за нами следят. Я дергаю плечом, сбрасывая глупое наваждение. За нами наблюдает вся деревня, немудрено, что у меня разыгралось воображение.

– Слышу сплетни кукуевские, Миролюба, что же такое творится у вас, что люди красавиц боятся? Испокон веков наоборот было заведено. Даже нашу бабку за ее уродство с деревни в лес погнали, с лешими жить, – вдруг говорит вслух Эйва, когда мы удаляемся от центра деревни и едем дальше, в ту часть деревни, где уже немноголюдно, а вокруг царит еще большая разруха. Покосившиеся крыши соломенных домов, дыры вместо целых окон, заколоченные криво спиленными досками двери – всё выглядит так, будто здесь не живут по меньшей мере лет двадцать.

Я навостряю уши в ожидании ответа Миролюбы, и мое сердце отчего-то начинает колотиться сильнее. А вот интуиция по мере движения телеги буквально воет, что мы едем в западню, но я отгоняю эти мысли куда подальше. Сейчас это наш единственный шанс на спокойную жизнь.

– Красавица – это горе в семье, Эйва. Давно ты у нас не была, вот и не знаешь, что порядки уже как лет десять поменялись. Родители, как только у них дочь рождается, ликуют, если обычная или рябая. Лишь бы работящая, а не ликом прекрасная. Таких у нас не привечают, они на семью беду кличут. Не видать иначе ни благоденствия, ни урожая. Вот в прошлом году кузнец наш Митька привез из города жену-красавицу, так у нас весь урожай сгнил за неделю.

Глава 10

Домик, который достался Эйве от брата, выглядит сносно. Не настолько плохо, как остальные. По крайней мере, крыша цела и не выглядит так, будто вот-вот сгниет и погребет нас во сне под собой.

Эйва не дает нам зайти в дом, пока не достает бутылку молока, а затем наливает ее в миску, которая уже лежит у двери.

Всё это время не покидало ощущение, что кто-то наблюдал за нами, но с тех пор, как я сняла капюшон, чувство чужой слежки пропало. Будто кто-то потерял к нам интерес.

По коже проходит мороз от страшной догадки, что все эти метаморфозы, которые произошли с деревней за последние десятки лет, неспроста.

В голову лезут разные мысли и воспоминания о страшных сказках, что на ночь рассказывала мне бабуля, так любившая славянский фольклор, но я отгоняю все эти мысли куда подальше. Вижу, что мое нервозное состояние передается и Ирэн, которая жмется ко мне, обнимая за ноги. Оглядывается так, будто с любого укрытия вот-вот выскочит враг.

– Всё хорошо, Ирэн. Здесь мы в безопасности, – говорю я, а сама покачиваю новорожденную дочку на руках.

Я не до конца осознаю, что я ее мать. Ведь беременной я проходила всего три дня, а затем ребенка у меня отобрали, так что вживаться в роль настоящей матери мне еще предстоит.

– Здесь так темно, мама, – шепчет Ирэн, ее никак не отпускает тревога.

– Сейчас день, – с недоумением отвечаю я и смотрю по сторонам.

Домик Эйвы находится чуть в отдалении от остальных, у самого края деревни Кукуево, но рядом проживает как раз ее сестра с мужем, которые пообещали помочь мне с работой, как только мы тут обживемся, так что я надеюсь на лучшее.

Пока Эйва что-то приговаривает, размешивая в молоке мед, я прослеживаю за взглядом Ирэн и вижу на отшибе еще один домик. Еще более мрачный, чем я видела здесь. Несмотря на то, что фасад светлый, не покидает чувство, словно от дома веет холодом.

– А там кто живет? – с интересом спрашиваю я у Миролюбы, которая отпускает мужа, а сама остается с нами, хочет помочь с уборкой.

Домовая хмурится, недовольная моим любопытством, и неохотно переводит взгляд на горизонт. На лбу проступает складочка, а вокруг глаз – гусиные лапки. Она вся как-то съеживается, а руки прижимает к телу с такой силой, словно боится чего-то, а я молча жду ответа.

– Ведьма там живет, – хмыкает Миролюба и вдруг опускает взгляд на Ирэн. – Детей она шибко любит, покрасивше да помоложе.

Ее глаза вдруг блеснули на солнце, и я с тревогой задвинула старшую дочь себе за спину.

– Бага-Яга, что ли? – хмыкаю я насмешливо, вдруг вспомнив страшилки про старую злую ведьму, живущую в лесу в доме на курьих ножках.

Миролюба не отвечает, смотрит на меня как-то странно, а когда открывает рот, явно желая меня предостеречь, нас окликает закончившая с приготовлениями Эйва.

– Хватит лясы точить, приступаем к делу.

Оказалось, что пригласить в дом домовую – не особо сложное дело. Однако, как мне потом объяснила Эйва, чем вкуснее угощение, тем сильнее будет связь домовой с домом.

Когда она выпила всё молоко, мы наконец смогли войти внутрь.

Домик одноэтажный, но с тремя комнатами и одной кладовой с погребом, который наполовину полон соленьями еще с зимней поры.

– Василий поставил запрет что-либо брать без разрешения хозяев, – слегка недовольно гундит Миролюба, с какой-то жадностью оглядывая набитые банками полки погреба. – У нас с Первушей три голодных рта, а урожай в том году не особо порадовал. Надеюсь, ты поделишься по-сестрински хотя бы половиной провианта.

Я едва не задыхаюсь от наглости, с которой Миролюба наседает на сестру, но к счастью, Эйва закрывает погреб и задумчиво молчит. Не сразу отвечает.

– Мы родственники, Миролюба, но и у меня тут три голодных рта. А нам еще и устроиться нужно. Неизвестно, когда Белослава найдет работу, а до тех пор мы разбрасываться едой не будем.

Эйва пытливо смотрит на сестру, словно знает все ее слабости, и та хоть и недовольно морщится, но кивает, понимая, что тронуть чужое без спроса не может.

– Я поговорю с Первушей, чтобы с утра мигом по деревне прошелся. Грамотных у нас мало, так что работенка для твоей хозяйки найдется. Ежели не врет она о своих умениях, конечно.

Меня проницательно осматривают, пытаясь вывести на чистую воду, но мне скрывать нечего, так что я спокойно выдерживаю хищный взгляд Миролюбы. Если бы не брезгливость, с которой она вглядывается в мое лицо, я бы поверила в ее чистые намерения, но та зависть, с которой она смотрела сверху вниз на сборы бывшего домового этого дома, выдает ее с потрохами.

– А ты сама не хочешь пойти в услужение к Светлане, Эйва? Дочери нашего головы нужна еще одна горничная, так что я могу тебя посоветовать. Она прислушается ко мне.

Несмотря на то, что я никого здесь не знаю, и незнакомые чужие имена мне ни о чем не говорят, всё равно внимательно вслушиваюсь в то, что говорит Миролюба. Черпаю любые знания, которые могут мне пригодиться в этом мире.

– Я уже слишком стара для этого, Мира. Ты лучше Белославу с собой возьми, если счетовод никому не нужен будет.

– Я не могу советовать того, в ком не уверена, Эйва. Да и на днях к нам проверка из самого Царьграда прибывает, бояре не станут рисковать и брать в дом непроверенного человека.

Я настороженно замираю, так как меня с головой накрывает странное предчувствие. Подушечки пальцев покалывают, и я сжимаю ладони в кулаки, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения.

– Что за проверка? – интересуется Эйва и ведет нас дальше изучать комнаты.

На удивление вокруг не пыльно, словно бывший домовой перед смертью сделал генеральную уборку, одна в некоторых местах не мешало бы сделать перестановку. Слишком много лишних вещей, которым не место в жилом доме. Тот же топор почему-то стоит у входной двери, на что я обращаю внимание первым делом, но никак не могу понять, для чего он там находится;

– Говорят, в наших краях чудище болотное поселилось, но сказки это. Наша княгиня Ольга отправляла нам гвардейцев, те не нашли ничего.

Глава 11

Тук-тук-тук.

От стука болит голова, и я накрываюсь подушкой.

– Чертовы соседи и их ремонт, – бормочу, пытаясь отгородиться от шума, а когда слышу голоса, отбрасываю подушку и подрываюсь, глядя по сторонам.

Я лежу на тахте, укрываясь старым пахнущим сыростью одеялом, на кровати сопит уставшая Ирэн, а дочка, которой я до сих пор не дала имя, спит в старенькой деревянной люльке, которой поделилась с нами Миролюба.

Я не заблуждаюсь насчет ее доброты. Она из тех, кто оказывает услуги, чтобы загнать других в долги, а потом успешно вытягивать из нас то, что ей будет нужно.

Судя по взгляду и поведению Эйвы, она прекрасно знает натуру своей сестры.

Проверив детей, я встаю с постели и медленно иду к приоткрытой двери. С этой комнаты открывается вид на входную дверь, у которой стоит Эйва, разговаривающая с непрошеными гостями.

– Да как же так? Нам негде, – хмуро говорит домовая, а я украдкой рассматриваю крупную женщину с замысловатой прической и таким высокомерным выражением лица, словно она по меньше мере княгиня.

Ее розовое платье до того пышное, будто под ним – еще несколько слоев ткани, отчего она похожа на поросенка.

Двумя пальцами она держит пергамент перед лицом Эйвы, а мужчина рядом почесывает свой острый подбородок, но молчит. На фоне своей спутницы он выглядит излишне долговязым и худым, а его костюм будто на два размера больше, уж слишком сильно висят плечи.

Не покидает ощущение, что они оба стараются выглядеть презентабельно, но их потуги вызывают лишь смех.

– Придется ужаться, Эйва. Это приказ княгини Ольги, ты что, не видишь? Мы давно не виделись, но я помню, ты прекрасно умеешь читать. Будет тебе, не прибедняйся. Тебе есть где поселить богатыря, даже я вынуждена потесниться. А у меня, между прочим, живет дочь с мужем и тремя детьми, сын с женой, да и мы с мужем, и это всего пять комнат.

– У меня три, из которых жилые только две, – отвечает Эйва и, наконец, отвлекается от чтения пергамента, поднимает голову. – У меня тут племянница и двое деток, одна из которых родилась меньше декады назад. До сорока дней нельзя принимать никаких гостей.

– Пережитки прошлого! – припечатывает женщина в розовом и сворачивает документ, хлопает себя по ляжкам и качает головой, поджимая в упрямстве губы. – Подготовь комнату до конца дня. Вечером будет расселение. Идем, Федя, у нас еще много дел.

Они уходят, не слушая никаких возражений, и я выхожу из укрытия, когда Эйва закрывает за ними дверь.

– Что происходит? С нами будет кто-то жить? Миролюба была права?

– К сожалению, так и есть. Нужно будет сегодня закончить всю уборку. Выделим ему старую спальню моего брата, а нам придется потесниться в бывшей мастерской. Перетащим туда мою кровать, я буду жить с вами, пока богатыри не уедут восвояси к императору.

Сон как рукой снимает, и мы приступаем к уборке. Ирэн я не бужу, несмотря на то, что в этом мире с детьми не церемонятся и приучают к труду с детства. Вот только я считаю, что в таком возрасте их еще нужно баловать, а если и поручать домашние дела, то такие, которые не требуют физической силы. В конце концов, детский организм еще растет, и именно сейчас большой риск нанести ему серьезный вред.

Эйва не настаивает, так что мы управляемся в четыре руки.

Ирэн просыпается ближе к обеду, а вот младшенькая чуть пораньше, так что я успеваю покормить ее в тишине.

– Как назовешь?

Эйва с интересом разглядывает младенца у меня на руках, когда я иду в кухню на ароматный запах, от которого урчит желудок. Домовая пожарила картошку с луком, и я едва сдерживаю улыбку, вспомнив вдруг лето в деревне у бабули.

– Любава, – вдруг приходит мне на ум знакомое имя, отзывается в груди теплотой.

– Любава, красивое имя, – кивает Эйва, а вот Ирэн странно поглядывает на младшую сестру.

В ее глазах нет гнева или ревности, лишь любопытство и непонимание, так что я кладу уснувшую Любаву на перину у печи, а сама сажусь на стульчик и глажу старшую дочь по спине. Пытаюсь дать понять, что ей не о чем переживать.

Я сама стала в свое время жертвой разной материнской любви, поэтому четко даю себе понять, что мне нужно контролировать себя и относиться к девочкам одинаково, не провоцируя никого на ревность и обиды.

К вечеру дом блистает чистотой, чего нельзя сказать о нас. Благо к дому пристроена пристройка, где прежний хозяин сделал баню, так что, натаскав воды, мы затопили ее и смыли с себя, наконец, грязь и усталость последних дней.

Постиранные простыни к вечеру благодаря палящему солнцу полностью высохли, так что сегодня мы будем спать чистыми на свежем.

Благодаря бане и травяным настойкам Эйвы мое лицо выглядит не таким страшным и пугающим, так как мне удается избавиться от струпьев и старой кожи, но смотреть на себя в зеркало всё равно неприятно. Красные пятна и оставшиеся свежие гнойнички не оставляют сомнения, что природа у такой гнили – чужое проклятие. В прошлой жизни я в подобное не верила, но сейчас уже ничему не удивляюсь.

– Как обживемся, я съезжу к своей старой подруге из соседней деревни, она снимет с тебя заговор, – успокаивает меня Эйва, и я настороженно замираю.

– Она ведьма?

– Нет. Не вздумай ходить к местной на отшибе. Сглаз она, может, и снимет, но заберет самое дорогое. Никогда не заключай сделки с темными. Никогда.

Голос домовой звучит зловеще, и по моей спине проходит дрожь. Я сглатываю, но снова закидать ее вопросами не могу.

Раздается стук в дверь. И судя по силе, кулак у гостя пудовый и тяжелый.

Эйва ворчит, пока идет открывать незваному посетителю, а я наблюдаю за тем, как она открывает дверь.

Из-за внушительной комплекции богатыря, мой взгляд не может его охватить, и мне не сразу удается поднять глаза выше, а когда я смотрю на волевое лицо с квадратным подбородком, отступаю на несколько шагов назад. Этого мужчину я знаю еще из прошлой жизни.

– Илья?