Бессмертие в пяльцах

Глава первая - О бессмертии, которое некуда применить.

Самое обидное в бессмертии заключается вовсе не в отсутствии смерти. К этому привыкаешь довольно быстро, особенно если у тебя достаточно времени, а у меня его предостаточно. Настоящая проблема в том, что ты лишён возможности умереть красиво.

Никакого финального монолога. Ни трагического падения с башни, ни изумлённых врагов, которые, пронзив тебя мечом, внезапно осознают масштаб твоей личности и, возможно, даже испытывают уважение. Никакой кульминации. Я проверял.

Падать больно. Умирать — нет.

Я бессмертен. И, что особенно раздражает, нахожусь в превосходной форме, если подобное выражение вообще применимо к существу, которое давно утратило пульс, дыхание и прочие признаки биологической активности.

Люди склонны романтизировать бессмертие. Они представляют его как бесконечную череду возможностей, подвигов и новых горизонтов. Это заблуждение. Бессмертие — это когда у тебя есть вечность, но ни одного плана на вечер. Когда ты успел перечитать все свои книги — без исключения. Некоторые дважды. Одну, особенно занудную монографию по структурной дематериализации, я по ошибке прочёл трижды, поскольку каждый раз надеялся, что в конце появится смысл.

Он не появился.

Я живу в высокой тёмной башне, стоящей посреди глуши, настолько удалённой от всего живого, что даже эхо здесь звучит неуверенно. Камни пропитаны сыростью и старыми чарами, впитавшимися в кладку так глубоко, что они уже неотделимы от самой материи стен.

Ветер воет в бойницах так старательно, будто проходит прослушивание на должность «Зловещий фон № 1».

Иногда я почти готов выдать ему контракт.

Настоящий Зловещий фон № 1, впрочем, уже существует. Лёгкое гудение магического поля, настроенное мною несколько столетий назад, создаёт атмосферу угрожающей серьёзности независимо от происходящего. Даже если я просто стою у окна и размышляю о тщетности бытия, фон продолжает гудеть с профессиональной самоотдачей. Я оставляю его включённым большую часть времени. Не из необходимости, а из принципа. Величие требует акустики.

Винтовая лестница скрипит с таким надрывом, будто каждый подъём — её личная трагедия. Когда я поднимаюсь наверх, она жалуется всем своим каменным телом, издавая звук, напоминающий протяжный вздох существа, уставшего от вечности. Иногда мне кажется, что если я однажды перестану пользоваться лестницей, она испытает облегчение, сравнимое с освобождением от древнего проклятия.

На третьем пролёте лежит треснувший череп. Я уронил его триста лет назад во время особенно вдохновенного ритуала. С тех пор он смотрит на меня с немым упрёком. Удобный собеседник. Никогда не перебивает и всегда согласен с моими аргументами, что делает его, пожалуй, лучшим из возможных слушателей.

Я — Лич. Повелитель мёртвых. Архитектор распада. Хранитель запретных знаний, многие из которых уже утратили актуальность, поскольку мир, который они разрушали, давно перестал существовать.

И, по совместительству, единственный постоянный посетитель собственной башни.

Вокруг неё выстроены тринадцать кругов защитных печатей. Их сияние незримо для случайного взгляда, но я ощущаю каждую из них так же отчётливо, как когда-то ощущал собственные пальцы.

Руна Пепельного Распада активна и стабильна.
Руна Безысходности мягко пульсирует, поддерживая общий фон мрачности.
Руна Абсолютного Превосходства сияет особенно ярко. Она ничего не делает, однако приятно знать, что она существует.

Каждое условное утро я совершаю обход, проверяя их целостность. Свет сюда приходит редко и без энтузиазма, словно выполняет неприятную обязанность, поэтому понятие времени в башне условно. Тем не менее порядок остаётся важной частью магической дисциплины.

Последние четыреста лет никто не пытался меня убить.

Один рыцарь однажды приблизился к подножию башни. Он долго смотрел вверх, явно размышляя о судьбе и долге. Затем посмотрел на небо. Начинался дождь. После короткого внутреннего диалога он развернулся и ушёл.

Смерть, как выяснилось, теряет привлекательность в плохую погоду.

Тишина постепенно стала моим главным противником. Мы сосуществуем в напряжённом равновесии. Она расширяется, заполняя пространство, я же пытаюсь удержать границы разума от окончательного растворения в ней. Иногда я усиливаю Зловещий фон № 1, чтобы убедиться, что мир всё ещё реагирует на моё присутствие. Он гудит, вибрирует, создаёт ощущение грандиозности происходящего. Ничего при этом не происходит.

В дальнем углу библиотеки стоит сундук. Деревянный, резной, с орнаментом, подозрительно напоминающим цветочные мотивы. Я всегда находил их чрезмерно жизнерадостными.

Сундук принадлежал моей прабабушке.

В нашей семье эксцентричность передавалась по наследству. Один прадед специализировался на массовых проклятиях. Тётя коллекционировала призванных демонов, причём каждому давала имя. Прабабушка вышивала. И занималась некромантией.

Долгое время я считал это причудой. Несерьёзным ответвлением великой традиции тёмного искусства.

В тот день тишина стала особенно вязкой. Даже Зловещий фон № 1 звучал как-то неуверенно, словно сомневался в собственной зловещести. Я подошёл к сундуку и открыл его.

Замок щёлкнул так, будто давно ждал этого момента.

Внутри лежали пяльцы, аккуратно смотанные катушки нитей, схемы узоров и тетрадь в плотной обложке.

«Практическое руководство по совмещению некромантии и вышивки крестиком».

Я сел. Не от потрясения, а из соображений внутреннего равновесия. Даже великому личу иногда полезно присесть.

На первой странице значилось:

«Если заклинание не держится, проверь узор. Крестик всегда ложится сверху слева направо. Даже смерть уважает порядок. Если не уважает, значит, ты ошибся».

Я позволил себе лёгкую усмешку. Смерть не соблюдает даже очередь. Я знаком с ней лично.

Следующая запись оказалась менее безобидной:

«Если ты читаешь это, значит, тебе скучно. Скука — первый симптом самодовольства».