Бесстыдница

1

19 июня, пятница.
Я схожу с ума. Я точно схожу с ума, если пишу это в дневник. Если вообще думаю об этом. Если до сих пор тру ладонь, как будто там до сих пор горит.
Сегодня утром я чуть не опоздала на собеседование. Проспала. Собралась за три минуты — рекорд, даже для меня. Схватила ключи, телефон, вылетела. Папку забыла. Сумку тоже оставила дома. Голова с утра не варит совершенно. Но всё это я поняла уже в лифте.
Всё остальное я поняла в лифте тоже. Всё, что случилось дальше. Всё, что я не могу перестать прокручивать.
И белья на мне не было. Тоже осознанно. Тоже по привычке. Потому что я люблю чувствовать ткань юбки на голой коже, любила — до сегодня. Это всегда было моим секретом, моим маленьким бунтом, моей силой.
Сегодня это стало моей уязвимостью. И он это увидел.
Я не знаю, как это объяснить. Я не знаю, как объяснить себе, почему я до сих пор чувствую его взгляд на своём бедре. Почему мне становится жарко, когда я вспоминаю, как он смотрел. И почему мне не стыдно — или стыдно, но это чувство совсем не то, каким должно быть.
Надо записать по порядку. Пока не забыла детали. Хотя я их не забуду. Я никогда ничего не забываю, когда дело касается таких моментов.

Я опаздываю. Тридцать секунд решают всё — встреча с гендиректором переносилась с прошлой недели трижды, и если я опоздаю сейчас, второго шанса мне не дадут.
В лифт влетаю на пределе возможностей своих шпилек. В руке — только телефон. Сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках. Я пытаюсь отдышаться и хотя бы мысленно собраться, повторяю про себя ключевые тезисы из резюме, но мысли разбегаются, как тараканы.
Он уже стоит у панели. Стильная прическа. Стильная сумка. Высокий, в пиджаке, который сидит на нём так идеально, что мне хочется немедленно его снять. Я всегда так реагирую на мужчин в хороших костюмах. Всегда знала, что это во мне какая-то поломка. Что нормальные женщины смотрят на лицо, на глаза, на улыбку. А я смотрю на то, как сидит ткань на плечах, на то, как пиджак облегает спину, сужается к талии, и думаю: интересно, какая у него кожа под этим пиджаком? Тёплая? Гладкая? Хочется ли провести по ней пальцами?
Он нажимает двадцать первый. Движение уверенное, спокойное. Рука красивая, с длинными пальцами.
Я — двадцатый.
Лифт едет. Тишина. Я перевожу дыхание, провожу рукой по юбке, поправляя несуществующие складки, и только тогда замечаю: папка с резюме осталась на комоде, дома. Чёрт. Чёрт! Ладно, скажу, что вышлю электронную версию. Скажу, что так даже современнее. Скажу...
А следом приходит осознание, от которого у меня холодеет внутри.
Сумки нет. Вообще. Дома, на тумбе, рядом с ключами, которые я схватила в последнюю секунду.
И белья нет. Тоже дома. Тоже осознанно. Потому что я люблю чувствовать ткань юбки на голой коже. Потому что мне нравится знать, что под этой строгой офисной одеждой — только я. Никаких барьеров. Никакой защиты. Это всегда казалось мне моим маленьким бунтом, моим секретом, моей силой.
А теперь это моя уязвимость. И я только что вспомнила, какой сегодня день. Какой именно. Я чувствую это телом раньше, чем мозг успевает оформить мысль — лёгкая влажность, предательское тепло. И понимаю: гладкие загорелые ноги. Черная юбка. И ничего между мной и её тканью.
Я чувствую его взгляд раньше, чем понимаю, что случилось. Просто кожей чувствую — тяжёлый, тёплый, остановившийся. Он смотрит не на лицо. Вниз. На внутреннюю сторону моего бедра.
Я замираю и скашиваю глаза вниз. Кровь приливает к щекам, к ушам, к шее. Там, куда он смотрит, куда смотрю я — тонкая тёмная полоса. Маленький предательский след, который невозможно не заметить. Катастрофа!
Понял ли он? Всё, что я так тщательно скрывала под тканью юбки и иллюзией приличия. Всё, что было только моим секретом — отсутствие белья, моя маленькая слабость, моя свобода. И то, что эта свобода сейчас обернулась против меня.
Я не могу пошевелиться. Стою и смотрю на него, как кролик на удава. В голове пустота, только одна мысль бьётся: он видит? Он знает? Он знает, что под этой юбкой ничего нет, и знает, что сейчас происходит?
Что он думает? Осуждает? Считает меня неряхой, дурой, которая не умеет планировать, вести элементарный подстчет дням? Или... Интересно, что он вообще видит, когда смотрит на женщину в такой момент? Жалость? Брезгливость? Или что-то другое?
Он достаёт из сумки тампон в упаковке и маленькие влажные салфетки. Протягивает мне. Посмотрел прямо в глаза — и у меня перехватывает дыхание. У него серые глаза. Очень светлые, почти прозрачные. И в них нет ни насмешки, ни осуждения. Только спокойное понимание. В ответ на мой выразительный взгляд, произносит:
— Джентельмен должен быть готов ко всему. — Потом добавляет с легкой улыбкой: — У меня сестра. Приучила.
Я беру. Пальцы дрожат — мелко, противно, как у школьницы на экзамене. Он замечает. Конечно, замечает. Он вообще, кажется, замечает всё. И от этого понимания внутри разливается странное тепло. Или это просто стыд так жжёт?
— Не торопитесь, — говорит он тихо. — Я подожду.
Он не отворачивается от меня. А у меня внезапно нет сил потребовать.
Смотрит, как я достаю салфетку. Как провожу по коже. Я чувствую его взгляд спиной сильнее, чем прикосновение влажной ткани. Каждая клеточка, каждый миллиметр, на котором останавливается его взгляд, вспыхивает. Мне должно быть стыдно. Мне стыдно. Но сквозь стыд прорастает что-то ещё.
Мне жарко. Мне интересно, что он видит. Мне интересно, хочет ли он смотреть дальше. Хочет ли увидеть больше, чем эта полоска кожи, которую я сейчас торопливо вытираю. Хочет ли представить, как я выгляжу без одежды — не только без белья, а совсем.
Это не нормально. Я знаю, что это неправильно. Нормальные женщины не возбуждаются от того, что на них смотрят в моменты уязвимости. Нормальные женщины хотят, чтобы их жалели, или чтобы им помогали, или чтобы их оставили в покое.
Я хочу, чтобы он смотрел. Хочу, чтобы запомнил. Хочу, чтобы потом, когда лифт откроется и мы разойдёмся, он думал обо мне. О том, какая я. О том, что могло бы быть.
Я справляюсь за десять секунд. Использованную салфетку заворачиваю, сжимаю в кулаке так, что ногти впиваются в ладонь. Чёрт, как нелепо. Как унизительно. Стою перед красивым мужчиной в идеальном костюме, сжимаю в руке использованную салфетку и упаковку, и молюсь, чтобы лифт скорее приехал. И чтобы не приезжал никогда.
— Не выбросить, — говорю я. Голос сел. Предательски сел, выдавая меня с головой. Хриплый, низкий, чужой.
Он шагает ближе. Совсем близко. Я чувствую запах его парфюма — свежий, с нотками бергамота и чего-то тёплого, древесного. Чувствую тепло его тела. Достаточно протянуть руку — и можно коснуться.
Он достаёт из внутреннего кармана визитницу, вкладывает карточку мне в ладонь — поверх испачканной салфетки.
— Мусорка через холл налево. Удачи на собеседовании. Если нужна будет помощь - звоните, не стесняйтесь.
Его пальцы задерживаются на моих пальцах. Одно лишнее мгновение. Я перестаю дышать.
Он тоже не дышит. Я слышу. Вижу, как расширяются его зрачки. Как взгляд на секунду опускается на мои губы и возвращается к глазам.
Что это было? Случайность? Любезность? Или он тоже почувствовал то, что чувствую я? Эту дурацкую, неуместную, невозможную искру между нами?
Двери открываются. Я выхожу. Ноги не слушаются, колени дрожат. Читаю имя на визитке, когда лифт уже уехал.
Алексей Андреевич. Ниже — должность. Руководитель проектного департамента.
У меня всё ещё дрожат руки. Я выбрасываю салфетку в мусорку налево от лифта. Прячу визитку в карман жакета — к сердцу.
Я должна забыть это имя. Я должна пройти собеседование и надеяться, что мы больше никогда не встретимся.
Хватаю проходящую девушку за рукав и спрашиваю, где туалет. Она смотрит на мои встревоженные глаза, понятливо кивает и показывает. Лечу туда галопом. Я опаздываю.
Дура. Какая же я дура.

2

Я должна собраться. У меня собеседование. Эту мантру я повторяю про себя уже в туалете, глядя на свое отражение. Черная юбка-карандаш, строгая блузка, жакет. Безупречный макияж. Глаза не бегают. Я готова.
Подхожу к ресепшену, называю фамилию. Девушка с идеальной улыбкой сверяется с монитором:
— Генеральный директор отсутствует. Но вас ждут, двадцать первый этаж, переговорная «Сигма». Лифт направо.
— Спасибо, — говорю я, хотя лифт — ровно тот, из которого я только что вышла.
Нажимаю кнопку вызова и смотрю, как загораются цифры над дверями. Тот самый лифт. С той самой зеркальной стеной, в которую он смотрел, пока я приводила себя в порядок. Он стоял позади. Высокий. Дорогой костюм. Спокойные, уверенные руки.
Двери открываются. Я захожу. Одна.
И вдруг меня накрывает.
Его запах. Он остался в этом лифте. Свежий, дорогой парфюм с нотками дерева и чего-то цитрусового. Я вдыхаю глубоко, как наркоманка, и зажмуриваюсь.
Что со мной? Почему я стою в пустом лифте и нюхаю воздух, как собака? Почему я всё ещё чувствую его пальцы на своей ладони, когда пять минут назад он протянул мне визитку? Это прикосновение длилось долю секунды, но его кожа, кажется, до сих пор горит на моей коже огнём.
Дзынь. Двадцать первый этаж. Двери открываются.
Выхожу в холл, заставленный мягкими диванами и живыми растениями. Стеклянные стены кабинетов, люди в костюмах. Офис моей мечты. Никто не обращает на меня внимания.
И вдруг я чувствую это.
Лёгкое дуновение воздуха от кондиционера. Оно скользит по моим ногам, забирается под юбку. Я чувствую его на голой коже — там, где не должно быть ничего, кроме ткани.
Я без белья.
Эта мысль обжигает током. Я иду по офису, полному людей, и под этой строгой юбкой — ничего. Только я. Только моя кожа. Только воздух, который касается меня там, где никто не должен касаться.
У меня перехватывает дыхание.
Я сжимаю бедра, иду быстрее. Сердце колотится где-то в горле. Я чувствую каждое движение ткани — как она скользит, как обтягивает, как на секунду прижимается там, между ног, когда я делаю шаг. Трение становится главным звуком в моей вселенной. Ткань юбки трется о нежную кожу бедер, клитор уже набух и требует внимания. Каждый шаг — это маленькая ласка, от которой внизу живота разливается тягучее, горячее томление.
Все смотрят. Никто не знает. Никто не видит. Но я знаю. Я чувствую.
И мне это нравится. Боже, как мне это нравится. Это неправильно. Это безумие. Я иду на собеседование, а думаю только о том, что любой, кто посмотрит чуть внимательнее, кто заметит, как ткань облегает мои ягодицы, — поймёт. Догадается. Увидит, как под тканью очерчивается каждая впадинка, каждая складочка.
Я хочу, чтобы он догадался.
Он. Тот мужчина из лифта. Я представляю, как он смотрит на меня сейчас. Как его взгляд скользит по моей спине, опускается ниже, задерживается на моей заднице, обтянутой юбкой, под которой ничего нет. Он смотрит и видит, как я иду. Как мои бедра покачиваются чуть шире, чем нужно. И он понимает. Он догадывается. Его руки сжимаются в кулаки от желания подойти, развернуть меня, прижать к стене, задрать эту чертову юбку и...
Переговорная «Сигма» в конце коридора. Иду и чувствую, как колотится сердце. От каждого шага волна возбуждения накатывает всё сильнее. Я влажная. Я теку. Я чувствую, как эта влага собирается там, делая кожу скользкой. И думаю: а вдруг он почувствует это? Вдруг у него такое обоняние, что он уловит этот тонкий, терпкий запах моего возбуждения, который, как мне кажется, пропитал уже весь воздух вокруг меня?
Открываю дверь.
За столом переговоров сидит он.
Тот самый мужчина из лифта.
Замираю на пороге. Мир останавливается. Он поднимает глаза от документов, и я вижу в них узнавание. То самое, короткое, опасное. Он тоже помнит. Он тоже чувствует.
Сажусь напротив него. Кладу руки на стол, чтобы они не дрожали. Юбка, когда я сажусь, задирается выше колена. Я чувствую, как край стола холодом касается моих ног. Чувствую, как воздух из кондиционера теперь ласкает не только щиколотки, но и гораздо выше. Я без белья. А он сидит напротив.
— Здравствуйте, — говорит он так, словно это не он дал мне тампон. — Меня зовут Алексей Андреевич.
Его голос низкий, вибрирующий. Он проникает прямо в низ живота. Пока он говорит о финансовом директоре и руководителе проекта, я смотрю на его рот. На то, как двигаются его губы. И представляю, как эти губы будут целовать меня. Сначала шею, медленно, чувственно, спускаясь к ключицам. Потом грудь, беря в рот сосок, который сейчас, под тканью блузки и жакета, уже затвердел до боли.
Он смотрит на меня. Профессионально. Но я ловлю его взгляд — на секунду он задерживается на моей груди. Он словно видит, как под тонкой тканью блузки набухли соски, как они предательски упираются в подкладку жакета. Моё тело выдаёт меня. И от этого возбуждение становится невыносимым.
— Расскажите о вашем опыте, — говорит он.
Я начинаю рассказывать. Слова льются сами. Но мозг работает на две параллельные программы. Одна — про бюджеты и управление проектами. Вторая...
Вторая — про то, как я хочу, чтобы он раздвинул мне ноги прямо на этом полированном столе.
Я сдвигаю бедра под столом. Медленно. Чувствую, как внутренние мышцы сжимаются в сладкой судороге от этого давления. Жарко. Очень жарко. Влажно так, что, кажется, если я сейчас встану, на черном кожаном сиденье стула останется влажный след.
Я хочу, чтобы он знал наверняка.
Я делаю паузу в середине фразы, во рту пересохло, и я невольно облизываю губы. Он смотрит. Его взгляд прикован к моему рту. Зрачки расширены. Он переводит взгляд на мои руки, которые сжимают ручку. Я чуть заметно раздвигаю колени. На сантиметр. На два. Воздух под столом становится гуще.
Я смотрю на его руки. Большие, с длинными пальцами. И думаю о том, как эти руки будут сжимать меня. Как эти пальцы войдут в меня. Сначала один, потом два... Медленно, глубоко, заполняя пустоту, которая сейчас пульсирует там, внизу.
— У вас есть вопросы ко мне? — спрашивает он. Голос его чуть сел, стал хриплым.
— Да, — говорю я. — Расскажите о команде. С кем мне предстоит работать?
Он начинает рассказывать. Но я уже не слышу слов. Я вижу только его губы. И представляю их на своей шее, на груди, на животе... ниже. Я представляю, как он садится на колени прямо здесь, в этом строгом кабинете, раздвигает мои ноги и целует меня там. Языком, медленно, дразняще, находя самый чувствительный бугорок, обводя его, заставляя меня выгнуться и закричать. Я сжимаю бедра под столом так сильно, что дрожь проходит по всему телу. Почти оргазм. Почти.
Он замолкает. Смотрит на меня. Долго, изучающе.
— У вас всё в порядке? — спрашивает он, и в его глазах я читаю не просто вопрос, а утверждение. Догадку. Он знает. Или почти знает. Он чувствует то же, что и я. Это электричество между нами можно резать ножом.
— Да, — выдыхаю я. — Всё хорошо.
Вру. Я горю. Я пульсирую в такт сердцебиению. Я хочу его так, что у меня сводит живот. Это безумие.
Он закрывает папку. Смотрит на меня.
— Я позвоню сегодня, — говорит он.
Эти три слова звучат как обещание. Не только о работе.
Я встаю. Юбка, я знаю это, задирается выше, обнажая заднюю поверхность бедра. Я не поправляю её. Пусть видит. Пусть представит, какая там кожа на ощупь — горячая, влажная от возбуждения.
Выхожу из переговорной и чувствую его взгляд спиной.
В коридоре прислоняюсь к стене. Сердце готово вырваться. Между ног пульсирует сладкая, ноющая боль. Я сжимаю бедра, пытаясь унять её, но это лишь разжигает огонь сильнее.
Иду обратно. Мимо людей. Каждый шаг юбки — пытка и наслаждение. Ткань трется о набухший клитор, посылая разряды тока в позвоночник. Я чувствую, как моя влага уже, наверное, проступила на ткани с обратной стороны.
Захожу в лифт. Тот самый. Еду вниз. Одна.
Смотрю на себя в зеркало — щеки пылают, глаза блестят диким, голодным блеском, губы припухли от того, как я их кусала.
Я не выдерживаю.
Опускаю руку вниз. Кладу ладонь на юбку прямо там, между ног. Чувствую жар, который, кажется, прожигает ткань. Чувствую влагу. Чувствую, как сильно и часто бьется пульс в самом чувствительном месте. Я надавливаю ладонью, и по телу проходит судорога почти случившегося оргазма.
Закрываю глаза. Представляю, что это его рука. Что он прижал меня к зеркальной стене этого же лифта, задрал юбку и вошел в меня резко, глубоко, заставляя смотреть в глаза своему отражению.
Двери открываются. Пустой холл.
Я выхожу, еле держась на ватных ногах.
Вечером звонок. Его голос в трубке заставляет меня снова сжать ноги.
— Вы приняты, — говорит он. Пауза. — Выходите с понедельника.
— Спасибо, Алексей Андреевич, — отвечаю я, и в моем голосе звучит обещание.
— Не за что, — отвечает он и после паузы добавляет: — Жду.
В трубке гудки.
Я ложусь на кровать, задираю юбку до пояса и, глядя в потолок, представляя его руки на своем теле, довожу себя до исступления. Оргамм накрывает волной, выгибая спину и заставляя кусать подушку, чтобы не закричать.
С понедельника я выхожу. И я знаю, что случиться может всё, что угодно. Ну и пусть.

3

В воскресенье вечером лежу в ванне и смотрю на своё тело. Провожу руками по маленькой груди, по животу, по бёдрам и думаю: увидит ли он это когда-нибудь?
Потом думаю о другом. О том, что завтра я снова буду без белья. Я уже решила. Я не могу иначе.
Я хочу ходить по офису, полному людей, и знать, что под этой строгой одеждой — ничего. Что любой мужчина, который посмотрит на меня, — не знает. Но я знаю. И он... если он посмотрит... может, он догадается.
Я хочу, чтобы Алексей Андреевич догадался. Мои руки там, где я хочу чувствовать его.
Кончаю быстро, закусив губу, чтобы не закричать.

В понедельник надеваю самую строгую юбку, самую закрытую блузку. Застёгиваюсь на все пуговицы.
Бельё не надеваю. Все же встала перед зеркалом утром, покрутила в руках кружевные стринги, потом идеально гладкие бежевые трусики-невидимки... и швырнула их обратно в ящик. Пусть. Если он захочет проверить — пусть проверит.
Выхожу из дома. Иду по улице. Чувствую ветер. Чувствую, как юбка облегает. Чувствую каждый шаг.
В метро полно людей. Я стою, держась за поручень, и чувствую, как вагон покачивается. Как люди толкаются. Как кто-то стоит сзади — мужчина, я не вижу лица.
Я без белья. Он стоит вплотную. Он не знает. Но я знаю.
У меня перехватывает дыхание.
Выхожу из метро. Иду к офису. В лифте поднимаюсь на свой этаж.
Я переступаю порог офиса, и сердце ухает куда-то вниз живота. Буквально. Потому что под черной юбкой — снова ничего.
Девушка на ресепшене та же, с идеальной улыбкой. Сегодня она провожает меня не к лифту, а к Анне Сергеевне из отдела персонала.
— Добро пожаловать! — щебечет Анна Сергеевна, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами и идеально начесанным каре. — Пойдемте, я покажу вам рабочее место, познакомлю с ребятами.
Ребята.
Я иду за ней по длинному коридору и чувствую каждый шаг. Юбка обтягивает бедра, ткань льнет к коже, и каждое движение напоминает: ты голая под этим строгим костюмом. Тайна, которую никто не знает. Кроме него. Если он догадался.
— Это ваш стол, — Анна Сергеевна указывает на аккуратное рабочее место в опенспейсе, отделенное от других парой перегородок. Все же я не рядовой манагер. Монитор, подставка для ручек, даже горшочек с суккулентом. Мило. — Сейчас я позову коллег, они введут вас в курс дела. Процедуры приема рабочего места, знакомство с сотрудниками отдела, с корпоративной CRM. Рутина, но без нее никуда.
Рутина. Если бы она знала, какая у меня сейчас рутина под юбкой. Я сжимаю бедра под столом, садясь на крутящийся стул. Офисное кресло, обтянутое тканью. Интересно, чувствуется на таких влага? Надеюсь, нет.
Первым подходит высокий блондин, чуть старше меня, в очках в тонкой оправе, от которых он выглядит интеллигентно и немного по-мальчишески. Голубоглазый. Такой тип обычно нравится мамам на знакомстве с женихами дочерей. Представляется Кириллом.
— Привет! Я буду показывать тебе CRM, — он улыбается открыто, дружелюбно, но я ловлю его взгляд. Скользнул по вырезу блузки. На секунду задержался. Потом по ногам. Профессионально-непрофессиональный взгляд, который мужчины бросают на новую женщину в коллективе, оценивая. — Ты надолго к нам? Или как транзитный пункт?
Шутит. Флиртует легко, без нажима.
— Посмотрим, — улыбаюсь в ответ. — Если CRM не убьет.
Он смеется, наклоняется ближе к монитору, и я чувствую его запах — хороший парфюм, свежий, но какой-то... обычный. Не тот. Не дерево и цитрус. Я машинально сравниваю. И внутри что-то щелкает: нет, не он.
Кирилл рассказывает про интерфейс, про то, как заводить сделки, про воронку продаж. Я киваю, записываю, но краем глаза замечаю, как он смотрит на мои руки, когда я печатаю. На губы, когда я переспрашиваю. Он заинтересован. Это приятно. Приятно чувствовать, что ты нравишься, что ты желанна. Легкий трепет от того, что симпатичный мужчина рядом и он хочет тебя чуть больше, чем просто коллегу. Но это только кожа. Только поверхность. Глубины нет. Внизу живота тихо, пусто, никакого жара.
— Спасибо, Кирилл, — говорю я, когда он заканчивает. — Очень доступно.
— Обращайся в любое время, — он чуть задерживает взгляд. — В любое. Я всегда на связи.
Потом подходит Елена, руководитель смежного отдела. Женщина лет сорока, стильная, ухоженная, в дорогом костюме и с идеальным маникюром. Она будет курировать мои первые проекты. С ней мы обсуждаем документы, регламенты, сроки. Деловито, четко, без лишних эмоций.
И пока она говорит, я смотрю на нее и думаю: а она? Ходит без белья? Или Марина из бухгалтерии, которая принесла мне чай, явно желая подружиться? Или та девчонка в отделе маркетинга, что смеется в углу?
Я оглядываю опенспейс. Женщины в строгих юбках, в брюках, в платьях. Кто-то на каблуках, кто-то в лодочках. Интересно, многие ли из них знают это чувство? Чувство свободы и риска, когда под тонкой тканью — только ты, только кожа, только воздух? Или я одна такая извращенка, которая пришла на новую работу с тайным эротическим квестом?
Елена заканчивает инструктаж, улыбается сухо, но доброжелательно.
— Справишься. Если что — пиши в корпоративный мессенджер. Там же вся команда, добавим тебя в чаты. Но это чуть позже.
Команда. В том числе он.
Я киваю, открываю почту, делаю вид, что изучаю документы. А сама потихоньку рассматриваю офис. Где его кабинет? На двадцать первом этаже, где была переговорная «Сигма», там, кажется, руководство. Он финансовый директор. У него наверняка отдельный. Со стеклянными стенами? Или глухой, чтобы никто не видел?
Фантазия рисует: я захожу к нему с отчетом. Закрываю дверь. Он встает из-за стола, подходит... И тут перед глазами возникает Кирилл с новой порцией информации.
— Тут еще нюанс по сделкам, — говорит он, снова наклоняясь к монитору. Слишком близко. Его рука почти касается моей, когда он показывает на экране. — Видишь?
Вижу. И вижу, как он смотрит на мои волосы. На шею. Как вдыхает запах. Ему нравится. Он хочет. Это читается в каждом жесте.
Кофе-брейк. Выхожу в зону отдыха, наливаю капучино из автоматической машины. Тут же подходит еще один — Павел, из IT, мне уже про него шепнули. Лет тридцать, легкая небритость, футболка под пиджаком, нагловатый взгляд.
— Новая кровь? — улыбается, опираясь на стойку рядом. — Добро пожаловать в ад. У нас тут весело: дедлайны горят, кофе кончается, а принтер жрет бумагу с голодухи. Но мы держимся.
— Звучит обнадеживающе, — улыбаюсь в ответ.
— Держись меня, — он подмигивает. — Я тут главный по решению проблем. Любых, — делает многозначительную паузу.
Понятно. Еще один. Тоже симпатичный, тоже с искрами в глазах, тоже оценивает, прощупывает почву. Мне приятно. Честно. Это поднимает самооценку, когда на тебя вешаются трое мужчин за первые два часа. Это как легкое шампанское — игристое, веселое, ни к чему не обязывающее.
Но внизу живота по-прежнему пусто. Ни жара, ни дрожи, ни этого сладкого томления, от которого подкашиваются ноги. Никто из них не заставляет меня сжимать бедра под столом, думая о том, что я без белья. Никто не заставляет влагу выступать на коже только от взгляда.
Я думаю о нем.
Где он? Почему не вышел? Почему не спустился в опенспейс? Он же знает, что я сегодня выхожу. Он же сам сказал: «Жду». Или это было просто дежурное «до понедельника»?
Обед. Иду в столовую одна, сажусь за свободный столик. Через минуту рядом приземляется Кирилл. «Не против?» Садится напротив, болтает о пустяках, шутит, рассказывает байки про офис. Павел проходит мимо, кивает, бросает взгляд на нас и кривит губы — ревнует, что ли? Забавно.
Я улыбаюсь, поддерживаю разговор, но внутри — вибрация. Тихая, постоянная, как ток в проводах. Я здесь не ради обеда, не ради CRM, не ради Кирилла с его голубыми глазами.
Я здесь ради лифта. Ради встречи. Ради момента, когда мы окажемся одни.
После обеда захожу в туалетную комнату. Закрываю кабинку, присаживаюсь на унитаз. Провожу рукой по внутренней стороне бедра — кожа горячая, влажная. Я провожу пальцами выше, касаюсь там, и по телу проходит дрожь. Пальцы скользят легко — слишком легко. Я возбуждена. Весь день. Только от мыслей.
Прикрываю глаза. Алексей. Где ты? Когда я тебя увижу?
Меняю тампон, вытираюсь, выхожу из кабинки, мою руки, смотрю на себя в зеркало. Глаза блестят, щеки розовые. Выгляжу так, будто уже... Нет. Еще нет. Но скоро.
Возвращаюсь в опенспейс. Сажусь за стол, открываю CRM. И вдруг чувствую — взгляд. Тяжелый, прожигающий.
Поднимаю голову.
Он стоит у входа в опенспейс. Разговаривает с кем-то из руководителей. Смотрит на меня.
Наши глаза встречаются на секунду. Одну. Две.
Он чуть заметно кивает. Один раз. Медленно. И отворачивается, продолжая разговор.
У меня перехватывает дыхание. Сердце пропускает удар. Под юбкой становится горячо и влажно моментально, будто он прикоснулся ко мне.
Я опускаю глаза в монитор и вижу только одну строчку в CRM: «Сделка в работе».
Да. Сделка в работе. Моя с ним.
Жду. Скоро лифт. Скоро вечер. Скоро мы останемся одни.

4

Понедельник. 17 июля

Я никогда раньше не вела дневник. В школе считала это сентиментальной глупостью, в университете — просто не хватало времени. Мне тридцать два года, у меня ипотека и ответственная должность, и я сижу в кровати в час ночи и пишу, потому что не могу уснуть.
Я думаю о мужчине, которого видела сегодня ровно четырнадцать минут.
Если бы кто-нибудь сказал мне год назад, что я буду вести дневник и записывать в него количество слов, сказанных мужчиной в дорогом пиджаке, я бы рассмеялась. Я бы сказала: «Я не из тех женщин, которые теряют голову из-за красивых запонок».
Я из тех. Оказалось, я из тех.
Мне страшно. Мне жарко. Мне интересно, что будет завтра. Уже две недели одно и то же состояние. Мне нравится ожидание.
И я знаю, что будет завтра. Завтра я снова пойду к кофемашине, которая варит отвратительный кофе и плюётся паром в неудобный момент. Я буду стоять там и ждать его шагов.
Я уже жду. Каждую секунду.

Я наливаю американо и ненавижу себя.
Ненавижу за то, что стою здесь. За то, что выбрала эту кофе-машину, хотя на нашем этаже их две, и вторая — ближе к моему кабинету. За то, что опять надела эту юбку. За то, что последние пять минут поправляю волосы перед зеркальной вставкой на холодильнике с водой, делая вид, что проверяю макияж.
Я не проверяю макияж. Я жду его.
Это унизительно. Я взрослая женщина. У меня MBA и ипотека. Я вела проекты с бюджетом в несколько миллионов и умею орать на подрядчиков так, что у них трясутся коленки. А сейчас я стою у чёртовой кофеварки и прикусываю губу, чтобы сделать её краснее, потому что через десять секунд, возможно, сюда зайдёт мужчина в идеально сидящем пиджаке.
И я слышу эти шаги.
Я узнаю их за секунду до того, как он появляется в дверях. У него особая походка — уверенная, но не тяжёлая. Так ходят люди, которые никогда никуда не опаздывают и никогда ни перед кем не оправдываются.
Я не оборачиваюсь.
Если я обернусь, он увидит. Увидит, что я стояла здесь и ждала. Что я пришла за пять минут до своего обычного времени, только чтобы успеть к кофе до планерки. Что я выбрала эту чёртову машину не потому, что она варит лучше — она варит хуже, она плюётся и вечно забивается, — а потому, что она рядом с его кабинетом.
Я смотрю на свою чашку. Американо. Чёрный. Горький. Как и вся моя жизнь последний месяц.
— Доброе утро.
Его голос раздаётся прямо над ухом.
У меня внутри всё падает куда-то вниз, в район желудка, и там начинает сворачиваться в тугой, горячий узел.
— Доброе, — отвечаю я.
Мой голос звучит ровно. Я горжусь собой. Я умею держать лицо. Я десять лет училась держать лицо, и теперь даже когда внутри меня цунами и землетрясение, снаружи — лёгкая заинтересованность человека, который решает, взять ли соевое молоко.
Он подходит вплотную.
Я чувствую его. Не касаюсь, нет — между нами всё ещё воздух, сантиметр, приличия. Но я чувствую тепло его груди сквозь тонкую ткань блузки. Я чувствую запах его парфюма — древесный, с горчинкой, дорогой. Я чувствую, как он наклоняет голову, чтобы посмотреть на панель управления.
Его рука ложится на стойку рядом с моей.
Его пальцы накрывают мои пальцы.
Я перестаю дышать.
— Две ложки, — говорит он в самое ухо. — Получится горький.
Я смотрю на наши руки. Его ладонь — широкая, с длинными пальцами, без кольца — накрывает мою, загораживая, удерживая. Я смотрю на эту картинку и думаю только об одном: какого чёрта?
Какого чёрта он это делает? Каждый день? Каждую чёртову проклятую секунду, когда мы оказываемся рядом?
Он знает, что я люблю горький. Я сказала это один раз, почти месяц назад, когда мы впервые столкнулись здесь. Я сказала: «Я люблю горький». И он запомнил.
Он запомнил.
Это ничего не значит. Это просто совпадение. Он запоминает всё — я видела его в работе, он помнит цифры, имена, сроки, обещания. Это профессиональная деформация. Это не имеет отношения ко мне.
Но тогда почему он не убирает руку?
— Я люблю горький, — выдыхаю я.
Мой голос сел. Предательски сел, как у девочки-подростка, которая впервые говорит с мальчиком по телефону. Мне тридцать два года. Я защищала диплом перед комиссией из пяти профессоров и не запнулась ни разу. А сейчас я не могу сказать три слова, чтобы они не дрожали.
Я смотрю в его сторону. Краем глаза. Осторожно.
Он смотрит на меня.
Нет. Не на меня. На мои губы.
Я перестаю думать. Вообще. В голове белый шум, как у телевизора без сигнала. Я чувствую только его взгляд на своих губах — физически, как прикосновение, как поцелуй, как предвкушение поцелуя.
Что он там видит?
У меня тонкие губы. Я всегда считала это недостатком. В школе дразнили «ниточками», в универе подруги вздыхали над пухлыми ртами моделей с обложек. Я научилась красить их так, чтобы казались полнее, но всё равно — это моя ахиллесова пята, моя не-идеальность, моё вечное «можно было бы и получше».
А он смотрит на них так, будто они — единственное, что существует в этом мире.
Может, ему нравятся тонкие? Может, он из тех мужчин, которые не любят силикон и перебор? Может, он вообще смотрит не поэтому, а потому что у меня осталась помада на зубах?
Я быстро облизываю губы.
Его взгляд темнеет.
О боже. О боже, что я делаю. Это же хуже. Это же провокация. Я не хотела провоцировать, я просто проверила, нет ли там крошек от утреннего круассана, который я жевала на бегу, потому что опять проспала, потому что опять не спала полночи, думая о нём.
— Две ложки, — повторяет он.
Голос низкий. Чуть хриплый. Как будто ему тоже трудно говорить.
Или мне кажется. Наверное, мне кажется. Я столько раз дорисовывала в своей голове его интерес ко мне, что уже не отличаю реальность от фантазий.
Это опасно. Это очень опасно. Я здесь работаю. У меня контракт, испытательный срок, мне нельзя провалить проект. А я стою и таю от того, что начальник положил руку рядом с моей.
Соберись, Настя.
— Спасибо, — говорю я.
Я должна отодвинуться. Я должна вежливо улыбнуться, забрать свой кофе и уйти. Я профессионал. Я справлялась с ситуациями и посложнее.
Я не двигаюсь.
Его большой палец медленно гладит костяшку моего мизинца.
Один миллиметр. Одно движение. Полсекунды.
У меня подкашиваются колени.
Я смотрю на его руку. На идеально сидящий пиджак. На запонки — серебро, простые, без вычурности. На часы. Я не разбираюсь в часах, но эти выглядят так, что, наверное, стоят как моя квартира.
Интересно, какая у него кожа под этим пиджаком?
Я представляю, как расстёгиваю запонки. Медленно. Одну за другой. Как сдвигаю ткань с его запястья и вижу вены, сухожилия, пульс. Как прикасаюсь губами к этому месту, и чувствую солоноватый вкус его кожи, и слышу, как меняется его дыхание.
У меня сейчас сердце пробьёт грудную клетку.
Это неправильно. Это совершенно, абсолютно, катастрофически неправильно. Я должна думать о презентации, а не о том, как буду раздевать начальника прямо в переговорной. Я должна запоминать цифры по сметному отчёту, а не считать секунды, которые его палец остаётся на моей руке.
Раз. Два. Три.
Он убирает руку.
За секунду до того, как за поворотом слышатся голоса коллег.
Идеальный тайминг. Он всегда всё делает с идеальным таймингом. Наверное, у него встроенный радар: когда можно — и когда нельзя ни в коем случае.
Забирает свою чашку. Уходит.
Даже не оборачивается.
Я остаюсь одна у кофемашины. Смотрю на свою чашку. Пальцы всё ещё помнят тепло его пальцев. Я боюсь нажать на кнопку — боюсь, что он услышит, как стучат мои костяшки о пластик.
Я боюсь, что он услышит, как стучит моё сердце.
Я наливаю кофе. Рука не дрожит. Я смотрю на свою руку и ненавижу её за то, что она такая спокойная, такая профессиональная, такая «у меня всё под контролем».
Ничего у меня не под контролем.
Я выхожу из-за перегородки и сталкиваюсь с Петровым. Петров что-то говорит про планерку, про слайды, про вчерашний билд. Я киваю. Я улыбаюсь. Я отвечаю односложно, но по делу.
Никто не замечает, что у меня горят щёки.
Никто не замечает, что я сжимаю чашку так, что она вот-вот пойдёт трещинами.
Никто не знает, что пять секунд назад я мысленно раздевала нашего финдиректора и он, кажется, был не против.
Я захожу в переговорную.
Он сидит начале длинного стола. Ровный. Спокойный. Идеальный.
Даже не смотрит в мою сторону.
Я сажусь напротив. Открываю ноутбук. Смотрю на экран и ничего не вижу.
Кофе горчит. Я люблю горький.
Я делаю глоток и чувствую вкус его пальцев на своих губах.
Я никогда не пробовала его пальцы. Я вообще никогда его не касалась — по-настоящему, не случайно, не в лифте и не у кофемашины. Я не знаю, какие они на вкус. Я не знаю, какая у него кожа.
Я только знаю, что хочу узнать.
И это самое страшное.

5

Вторник. Плюс две недели.
Я купила эту тетрадь год назад, чтобы записывать рабочие идеи. Теперь это дневник моей шизофрении. Пишу и боюсь, что кто-нибудь прочитает. Хотя кого я обманываю — я боюсь, что НИКТО не прочитает. Что эта тетрадь сгорит в моих руках, так и не рассказав никому, как я медленно схожу с ума по мужчине, который трогает меня ногой под столом и даже не смотрит в глаза после.
Сегодня двадцать минут. Двадцать минут его туфля на моей ноге. Я считала. Я вообще теперь всё считаю: сколько длится взгляд, сколько секунд проходит между его «здравствуйте» и «до свидания», сколько сантиметров остаётся между нами в лифте.
Интересно, он делает это со мной, потому что я доступна? Потому что я рядом? Потому что я не замужем и ни с кем не встречаюсь (откуда он, чёрт возьми, это знает?)? Или потому что я — это я? Потому что ему нужна именно я, Лиза, а не просто любая юбка на планерке?
Боже, как же жалко это звучит. «Именно я». Какая разница, кто именно, когда под столом происходит ТАКОЕ?
Я смотрела на него сегодня, пока он говорил про спринт. Он красивый. Это не объективно, это вообще ни разу не объективно, но для меня он — как наркотик. Линия челюсти, когда он поворачивает голову к Петрову. Пальцы, когда он поправляет очки. Губы, когда он произносит «мы должны уложиться в сроки». Я хочу, чтобы эти губы произносили моё имя. Не на планерке. Не при всех. Ночью. Шёпотом. С той хрипотцой, которая иногда проскальзывает, когда он устаёт.
Я схожу с ума. Я это знаю. Я это пишу и знаю. Но остановиться не могу.
Завтра среда. Планерки по средам нет. Целый день без него. Целый день без касаний. Как я это переживу?
Идиотский вопрос. Переживу. Я сильная. Я пять лет тащу эти проекты, я решаю проблемы, я держу удар. Я сильная.
Просто сейчас я хочу быть слабой. В его руках. Под его губами. Хотя бы на минуту.

Сегодня я впервые позволила себе назвать это игрой. Не глупостью, не ошибкой, не временным помутнением рассудка, которое пройдет, как только выветрится кофеин из крови. А именно игрой. В которой у нас двоих есть тайный свод правил, и мы пишем его прямо сейчас, в реальном времени, кончиками пальцев и взглядами, которые никто не ловит.
Он проводит планерку. Сидит не во главе стола, а в начале длинного края. Демонстрация корпоративной демократии. Я — с краю, напротив. Между нами — чуть больше метра полированного дерева, но я чувствую его так, будто он сидит рядом. Будто его рука уже лежит на моём колене.
Я стараюсь не смотреть на него. Правда стараюсь. Потому что когда я смотрю на него, я забываю, что нужно кивать и делать вид, что слушаю. Я забываю, что здесь есть другие люди. Я забываю своё имя.
Стучу по клавишам. Фиксирую тезисы.
Пункт первый: оптимизация запросов к БД. (БД? База данных. Я ещё помню слова).
Пункт второй: интеграция с CRM до конца квартала.
Пункт третий: его губы.
Какие они на ощупь? Утром, когда он только проснулся? Он из тех, кто просыпается идеальным? Или, может быть, по утрам он уязвим: тёплый, растрёпанный, с припухшими со сна губами, пахнущими зубной пастой и им самим? Или он из тех, кто встаёт за час до будильника, чтобы уложить волосы и сделать вид, что пресс у него от природы такой, будто высеченный из мрамора?
Пункт четвёртый: бюджет на разработку (срочно сократить расходы на тестирование).
Пункт пятый: где у него самая чувствительная кожа? На внутренней стороне запястья, которую я вижу, когда он поправляет рукав пиджака? На шее, чуть выше воротничка рубашки? Или там, куда не заглядывает солнце?
Я смотрю в свои записи и вижу только его лицо. Оно всплывает перед глазами, как навязчивое видение. Линии скул, которые я хочу провести языком. Губы, которые я хочу укусить. Глаза, которые я хочу видеть затуманенными страстью — моей страстью.
— ...и поэтому мы сдвигаем сроки тестирования, — доносится голос Петрова откуда-то из другого измерения.
Я киваю. Уверенно. Киваю так, будто одобряю ядерный удар. Я не слышала ни слова. Я знать не знаю, куда и зачем мы сдвигаем сроки. Надеюсь, Петров не предложил сдвинуть их в 1941-й, потому что я бы и на это кивнула.
Он расспрашивает о спринте. Ровно. Спокойно. Идеально выверенным тоном. Его голос — это мёд. Тягучий, тёплый, янтарный мёд, который льётся мне прямо в уши, затекает в мысли, парализует волю. Я слушаю и думаю: каким тоном он говорит «я соскучился»? Он вообще это кому-нибудь говорит? Или он из тех, кто считает, что чувства нужно доказывать делом? Интересно, какими делами он доказывает... Или это всё только для офиса? Идеальная маска.
Он смотрит презентацию. На меня — ноль внимания. Ноль градусов. Абсолютный ноль. Слушает Петрова спокойно. Идеально. Как будто ему всё равно. Как будто его пальцы не гладили мои несколько минут назад.
Я слушаю его голос, когда он задаёт уточняющие вопросы. Низкий, ровный, чуть хрипловатый. И думаю о том, как этот голос будет звучать, когда он окажется во мне. Будет ли он стонать? Будет ли он говорить моё имя? Будет ли он шептать что-то грязное, отчего у меня подкашиваются колени?
Я сжимаю бедра под столом. Сильнее. До дрожи.
Потому что я без белья. Подчиняясь корпоративному стилю я вынуждена носить хотя бы чулки. Но, конечно, это только чулки. Без белья. Я всегда теперь без белья. Я хожу по этому офису, полному людей, и знаю, что под этой строгой юбкой — ничего. Только я. Только моя кожа. Только влажный жар, который становится сильнее с каждой секундой, когда я смотрю на него.
Я представляю, как он замечает. Как его взгляд опускается ниже, на мои бёдра, на юбку, которая обтягивает так, что видно каждую линию. Как он догадывается. Как понимает, что я здесь, перед всеми, сижу голая под одеждой.
Для него.
Я хочу, чтобы он знал.
А потом я чувствую это.
Его туфля касается моей щиколотки. Безошибочно точно, как по навигатору. Как будто всё это время, пока он слушал доклад Петрова, он думал только об одном: где сейчас моя нога.
Я замираю. Сердце пропускает удар, потом разгоняется до скорости звука.
Не смотрю на него. Сжимаю ручку. Это моя любимая ручка. «Паркер». Мамин подарок на защиту диплома. Ручка, которая пережила пять лет работы, десятки отчётов, сотни совещаний. Сейчас её пластиковый бокс жалобно скрипит под моими пальцами. Мама будет в шоке, если узнает, что я раздавила её символ моей успешной карьеры, потому что мой начальник трогает меня ногой под столом.
Хотя... Мама, наверное, была бы счастлива. Она уже пять лет достаёт меня вопросами, когда я приведу в дом «хорошего мальчика». Алексей Андреевич — хороший мальчик? У него костюм за полторы тысячи долларов, часы, о которых я боюсь даже думать, и безупречные манеры. Мама бы сказала: «Лизонька, какой мужчина!»
Если бы он был мальчиком. И если бы он был хорошим.
Пластик впивается в пальцы, но я не чувствую боли. Я чувствую только это прикосновение. Тонкий носок его туфли на моей лодыжке. С внутренней стороны.
Он продолжает говорить. Голос всё так же спокоен. Ни намёка на дрожь.
А его стопа тем временем медленно ползёт вверх по моей икре. Медленно. Изучающе. Сантиметр за сантиметром. Останавливается прямо под коленом. В ложбинке.
Я перестаю дышать. Воздух кончился. В лёгких вакуум. В ушах — звон.
Щёки полыхают так, что, наверное, можно прикуривать. Я смотрю в свои записи и не вижу ни одной буквы — только цветные пятна. Внутри меня — цунами. Взрыв на макаронной фабрике. Короткое замыкание в мозгу. Я боюсь, что это слышно. Что Петров сейчас поднимет голову и скажет: «Елизавета, у вас сердечный приступ?» Что все увидят, как бешено пульсирует жилка у меня на виске. Что все поймут, почему я сижу, неестественно выпрямившись и раздвинув колени на этот чёртов миллиметр.
Никто не замечает.
Петров спорит с бэкендером до хрипоты. Катя строчит в ноутбуке, не поднимая головы. Стажёр рисует в блокноте домики, прикрываясь папкой с отчётами. Им всем плевать. Они в своей реальности, где есть API, баги и сроки.
А я — в своей. Где под столом происходит медленное, тщательно спланированное преступление.
Я ненавижу его. Ненавижу за эту власть. За то, что он делает это со мной, а я не могу даже пискнуть. За то, что он делает это при всех, используя мою трусость и моё безумие. За то, что он ни разу не посмотрел на меня, ни разу не дал мне шанса взглядом сказать «нет». И за то, что мне это нравится. Мне это чудовищно, до дрожи, до скрежета зубовного нравится.
Я хочу, чтобы он убрал ногу. Прямо сейчас. Чтобы этот кошмар кончился. Я хочу, чтобы он поднял ещё выше, коснулся там, где никто и никогда не касался на работе. Я хочу, чтобы он делал это каждый день, каждую грёбаную планерку, пока я не потеряю сознание от недостатка кислорода.
Его носок упирается мне прямо под колено. Туда, где кожа тоньше всего. Где пульс — вот он, бьётся в нескольких миллиметрах от поверхности. Я чувствую тепло его туфли сквозь колготки. Чувствую невесомое, но недвусмысленное давление. Чувствую, как он чуть сильнее надавливает — проверяет, не передумала ли я. Не отодвинусь ли.
Я не отодвигаюсь.
Я сижу, пригвождённая к стулу его желанием и своим. Смотрю прямо перед собой, на экран с презентацией. Ручка механически выводит в блокноте: «API — до четверга». API. Application Programming Interface. Я это знаю. Я это сто раз объясняла стажёрам. Сейчас для меня API — это просто три буквы. Я вообще не помню, что это такое. Пять лет в IT. Управляю разработкой сложных систем. А сейчас я не могу вспомнить, как расшифровывается эта чёртова аббревиатура, потому что его нога двигается выше.