Бесстыдница

1

19 июля, пятница.
Я схожу с ума. Я точно схожу с ума, если пишу это в дневник. Если вообще думаю об этом. Если до сих пор тру ладонь, как будто там до сих пор горит.
Сегодня утром я чуть не опоздала на собеседование. Проспала. Собралась за три минуты — рекорд, даже для меня. Схватила ключи, телефон, вылетела. Папку забыла. Сумку тоже оставила дома. Голова с утра не варит совершенно. Но всё это я поняла уже в лифте.
Всё остальное я поняла в лифте тоже. Всё, что случилось дальше. Всё, что я не могу перестать прокручивать.
И белья на мне не было. Тоже осознанно. Тоже по привычке. Потому что я люблю чувствовать ткань юбки на голой коже, любила — до сегодня. Это всегда было моим секретом, моим маленьким бунтом, моей силой.
Сегодня это стало моей уязвимостью. И он это увидел.
Я не знаю, как это объяснить. Я не знаю, как объяснить себе, почему я до сих пор чувствую его взгляд на своём бедре. Почему мне становится жарко, когда я вспоминаю, как он смотрел. И почему мне не стыдно — или стыдно, но это чувство совсем не то, каким должно быть.
Надо записать по порядку. Пока не забыла детали. Хотя я их не забуду. Я никогда ничего не забываю, когда дело касается таких моментов.

Я опаздываю. Тридцать секунд решают всё — встреча с гендиректором переносилась с прошлой недели трижды, и если я опоздаю сейчас, второго шанса мне не дадут.
В лифт влетаю на пределе возможностей своих шпилек. В руке — только телефон. Сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках. Я пытаюсь отдышаться и хотя бы мысленно собраться, повторяю про себя ключевые тезисы из резюме, но мысли разбегаются, как тараканы.
Он уже стоит у панели. Стильная прическа. Стильная сумка. Высокий, в пиджаке, который сидит на нём так идеально, что мне хочется немедленно его снять. Я всегда так реагирую на мужчин в хороших костюмах. Всегда знала, что это во мне какая-то поломка. Что нормальные женщины смотрят на лицо, на глаза, на улыбку. А я смотрю на то, как сидит ткань на плечах, на то, как пиджак облегает спину, сужается к талии, и думаю: интересно, какая у него кожа под этим пиджаком? Тёплая? Гладкая? Хочется ли провести по ней пальцами?
Он нажимает двадцать первый. Движение уверенное, спокойное. Рука красивая, с длинными пальцами.
Я — двадцатый.
Лифт едет. Тишина. Я перевожу дыхание, провожу рукой по юбке, поправляя несуществующие складки, и только тогда замечаю: папка с резюме осталась на комоде, дома. Чёрт. Чёрт! Ладно, скажу, что вышлю электронную версию. Скажу, что так даже современнее. Скажу...
А следом приходит осознание, от которого у меня холодеет внутри.
Сумки нет. Вообще. Дома, на тумбе, рядом с ключами, которые я схватила в последнюю секунду.
И белья нет. Тоже дома. Тоже осознанно. Потому что я люблю чувствовать ткань юбки на голой коже. Потому что мне нравится знать, что под этой строгой офисной одеждой — только я. Никаких барьеров. Никакой защиты. Это всегда казалось мне моим маленьким бунтом, моим секретом, моей силой.
А теперь это моя уязвимость. И я только что вспомнила, какой сегодня день. Какой именно. Я чувствую это телом раньше, чем мозг успевает оформить мысль — лёгкая влажность, предательское тепло. И понимаю: гладкие загорелые ноги. Черная юбка. И ничего между мной и её тканью.
Я чувствую его взгляд раньше, чем понимаю, что случилось. Просто кожей чувствую — тяжёлый, тёплый, остановившийся. Он смотрит не на лицо. Вниз. На внутреннюю сторону моего бедра.
Я замираю и скашиваю глаза вниз. Кровь приливает к щекам, к ушам, к шее. Там, куда он смотрит, куда смотрю я — тонкая тёмная полоса. Маленький предательский след, который невозможно не заметить. Катастрофа!
Понял ли он? Всё, что я так тщательно скрывала под тканью юбки и иллюзией приличия. Всё, что было только моим секретом — отсутствие белья, моя маленькая слабость, моя свобода. И то, что эта свобода сейчас обернулась против меня.
Я не могу пошевелиться. Стою и смотрю на него, как кролик на удава. В голове пустота, только одна мысль бьётся: он видит? Он знает? Он знает, что под этой юбкой ничего нет, и знает, что сейчас происходит?
Что он думает? Осуждает? Считает меня неряхой, дурой, которая не умеет планировать, вести элементарный подстчет дням? Или... Интересно, что он вообще видит, когда смотрит на женщину в такой момент? Жалость? Брезгливость? Или что-то другое?
Он достаёт из сумки тампон в упаковке и маленькие влажные салфетки. Протягивает мне. Посмотрел прямо в глаза — и у меня перехватывает дыхание. У него серые глаза. Очень светлые, почти прозрачные. И в них нет ни насмешки, ни осуждения. Только спокойное понимание. В ответ на мой выразительный взгляд, произносит:
— Джентельмен должен быть готов ко всему. — Потом добавляет с легкой улыбкой: — У меня сестра. Приучила.
Я беру. Пальцы дрожат — мелко, противно, как у школьницы на экзамене. Он замечает. Конечно, замечает. Он вообще, кажется, замечает всё. И от этого понимания внутри разливается странное тепло. Или это просто стыд так жжёт?
— Не торопитесь, — говорит он тихо. — Я подожду.
Он не отворачивается от меня. А у меня внезапно нет сил потребовать.
Смотрит, как я достаю салфетку. Как провожу по коже. Я чувствую его взгляд спиной сильнее, чем прикосновение влажной ткани. Каждая клеточка, каждый миллиметр, на котором останавливается его взгляд, вспыхивает. Мне должно быть стыдно. Мне стыдно. Но сквозь стыд прорастает что-то ещё.
Мне жарко. Мне интересно, что он видит. Мне интересно, хочет ли он смотреть дальше. Хочет ли увидеть больше, чем эта полоска кожи, которую я сейчас торопливо вытираю. Хочет ли представить, как я выгляжу без одежды — не только без белья, а совсем.
Это не нормально. Я знаю, что это неправильно. Нормальные женщины не возбуждаются от того, что на них смотрят в моменты уязвимости. Нормальные женщины хотят, чтобы их жалели, или чтобы им помогали, или чтобы их оставили в покое.
Я хочу, чтобы он смотрел. Хочу, чтобы запомнил. Хочу, чтобы потом, когда лифт откроется и мы разойдёмся, он думал обо мне. О том, какая я. О том, что могло бы быть.
Я справляюсь за десять секунд. Использованную салфетку заворачиваю, сжимаю в кулаке так, что ногти впиваются в ладонь. Чёрт, как нелепо. Как унизительно. Стою перед красивым мужчиной в идеальном костюме, сжимаю в руке использованную салфетку и упаковку, и молюсь, чтобы лифт скорее приехал. И чтобы не приезжал никогда.
— Не выбросить, — говорю я. Голос сел. Предательски сел, выдавая меня с головой. Хриплый, низкий, чужой.
Он шагает ближе. Совсем близко. Я чувствую запах его парфюма — свежий, с нотками бергамота и чего-то тёплого, древесного. Чувствую тепло его тела. Достаточно протянуть руку — и можно коснуться.
Он достаёт из внутреннего кармана визитницу, вкладывает карточку мне в ладонь — поверх испачканной салфетки.
— Мусорка через холл налево. Удачи на собеседовании. Если нужна будет помощь - звоните, не стесняйтесь.
Его пальцы задерживаются на моих пальцах. Одно лишнее мгновение. Я перестаю дышать.
Он тоже не дышит. Я слышу. Вижу, как расширяются его зрачки. Как взгляд на секунду опускается на мои губы и возвращается к глазам.
Что это было? Случайность? Любезность? Или он тоже почувствовал то, что чувствую я? Эту дурацкую, неуместную, невозможную искру между нами?
Двери открываются. Я выхожу. Ноги не слушаются, колени дрожат. Читаю имя на визитке, когда лифт уже уехал.
Алексей Андреевич. Ниже — должность. Финансовый директор.
У меня всё ещё дрожат руки. Я выбрасываю салфетку в мусорку налево от лифта. Прячу визитку в карман жакета — к сердцу.
Я должна забыть это имя. Я должна пройти собеседование и надеяться, что мы больше никогда не встретимся.
Хватаю проходящую девушку за рукав и спрашиваю, где туалет. Она смотрит на мои встревоженные глаза, понятливо кивает и показывает. Лечу туда галопом. Я опаздываю.
Дура. Какая же я дура.