Без креста.

В семье Самцовых всё текло как по маслу. Виктор Петрович служил в милиции, Ольга Васильевна учительствовала в школе. Сын Артём рос тихим, уважительным мальчиком, не доставлял хлопот. Жили небогато, но справно — не хуже людей.

И кому какое дело, что за этим благополучием стояла одна-единственная потеря, о которой в доме не говорили вслух? Сын, погибший в восемнадцать лет. Просто однажды ночью, после встречи с девушкой, возвращался из соседней деревни. Ураган, ветер оборвал провода, темнота — шагнул на оголённый кабель, и нет человека. От такого горя не отмахиваются, оно в доме навсегда. Мать тогда поседела в один день, отца едва отходили.

А потом, когда уже и не ждали, родилась Светлана. Поздний ребёнок, вымоленный, выстраданный. Ей отдавали всё, не жалея. Ольга Васильевна, помня о погибшем сыне, боялась за дочь каждую минуту, души в ней не чаяла. Одевала лучше всех, в золото, в дорогие тряпки, телефоны меняла каждый месяц. И росла Светлана в холе, в уверенности, что мир ей должен по гроб жизни. Окончила финансово-экономический университет, в студенчестве искала богатых принцев, но те либо не попадались, либо быстро исчезали. Смотрела на других свысока — себя высоко ставила.

Устроилась экономистом, купила трёхкомнатную квартиру в новостройке. Жизнь, казалось, налаживалась. Ремонт доверила бригаде строителей, среди которых выделялся мастер Игорь — весёлый, обаятельный парень, лёгкий на подъём. «Сделаем тебе квартиру — как для куколки! — пообещал он в первый же день.

— Будешь с мужем любоваться видом с пятнадцатого этажа».

— «Мужа у меня нет», — холодно ответила Светлана.

«Вот как! — удивился Игорь. — А кандидаты есть? Может, запишусь в претенденты?»

— «Хм, — усмехнулась она. — Рабочий класс в кандидаты не берём».

— «Ого! — рассмеялся он. — А в виде исключения? Я не пью, не курю, холостой. Мастер на все руки. Квартира, машина есть. Где ещё такого найдёшь?» Он наклонился и шепнул ей на ухо: «А ещё я сексуальный и люблю делать детишек. Правда, пока без опыта».

Светлана расхохоталась — не ожидала от себя. Через месяц они стали встречаться, через год — жить вместе. Когда забеременела, Игорь предложил пожениться. «Ладно, — нехотя согласилась она.

— Но ребёнка воспитываешь сам».

Так и вышло. После рождения сына Тимофея Игорь взял отпуск по уходу, а Светлана вернулась на работу. Но семейная жизнь скоро дала трещину. Она ждала от жизни не пелёнок и мужниных забот, а море, пляж на Канарах, достатка и красивой жизни. Игорь, по её мнению, был мелок. Она пилила его за каждую копейку, за то, что сидит с ребёнком, вместо того чтобы делать карьеру. А потом и вовсе отправила сына к своим старикам — матери с отцом. Мол, им не трудно, они рады.

Игорь терпел, молчал, но однажды подал на развод. Светлана даже бровью не повела. А он уехал на заработки в Россию, запил там и вскоре умер. Глупо, нелепо, как-то незаметно для всех. И только тогда Светлану впервые кольнуло: что-то пошло не так. Но боль эту она заглушила быстро.

В том же году умер отец. А она уже нашла себе нового мужа — банковского служащего Кирилла, старше на пятнадцать лет, с положением. Тот сразу поставил условие: сын не с нами. Светлана и не спорила. Тимофей так и остался у бабушки. Ольга Васильевна, уже старая, больная, одна поднимала мальчишку. Через год Светлана продала квартиру и укатила с Кириллом в Америку. Мать рыдала, умоляла не бросать ребёнка, но дочь лишь отмахивалась: «Как устроимся — сразу заберём!»

В Балтиморе жизнь оказалась не сахар. Работа уборщицей, муж, с которым быстро стало тошно, равнодушие к сыну, о котором напоминала лишь мать в редких телефонных звонках. Звонки становились всё реже. «Может, в детдом его?» — как-то обронила Светлана в разговоре с матерью. Ольга Васильевна тогда онемела, а потом твёрдо сказала: «Никогда. Он мой».

И растила. Тянула из последних сил. Помогали соседи, молодая семья Кравцовых. Их дочка Катя дружила с Тимофеем, а сами Настя и Богдан стали для старухи почти родными. Заходили, приносили продукты, чинили кран на кухне. Тимофей пошёл во второй класс.

А потом Ольга Васильевна умерла. Просто упала за обедом, схватившись за сердце. Соседи хоронили. Светлану дозваться не смогли — то ли телефон не отвечал, то ли она уже сменила номер. Тимофея хотели определить в детдом, но Кравцовы, посоветовавшись, оформили опеку. А потом и усыновили. Мальчишка врос в их семью, в их жизнь, понемногу забывая лицо матери.

Она приехала в конце мая, когда Тимофею уже пошёл двенадцатый год. Сошла с такси у старого дома, где прошло её детство, и на минуту замерла. Дом обветшал, краска на скамейках облупилась, тополя разрослись так, что закрыли полнеба. Что-то кольнуло под сердцем — не боль даже, смутная, давно забытая тянущая нота. Здесь она бегала в школу, здесь мать окликала её с балкона: «Света, домой!» Здесь всё было просто, бедно, но было своё, живое. Теперь всё чужое.

На скамейке сидели бабки — те же, что и двадцать лет назад, только сморщились, ссохлись, стали похожи на грибы-дождевики. Они повернули головы одновременно, провожая незнакомую нарядную женщину цепкими взглядами. Одна, самая старая, вдруг привстала, вглядываясь.

— Ты... Светка, что ль? Самцова?

Светлана кивнула.

— Ты к маме? — в лоб спросила старуха, и вопрос прозвучал как приговор. — Так нету мамы-то. Померла она. Давно уж.