Без обязательств с любовью

Глава 1. Правило ледяных глаз

Можно ли любить человека, который уже помолвлен?

Наверное, это неправильный вопрос. В книгах по психологии и в деловом этикете на него есть четкий, рубленый ответ: *нельзя*. Неэтично. Бесперспективно. Но сердце — это не бизнес-план и не квартальный отчет. Ему не прикажешь замолчать, ему не выставишь входящий счет за причиненные неудобства.

А я люблю. Глупо. Безнадежно. Отравляя каждое утро горечью собственного вранья. Он даже не помнит, кто я такая.

Между нами пропасть. Нет, даже не пропасть — тектонический разлом, заполненный ледяной водой корпоративных войн. Я — дочка конкурента, хотя правильнее сказать — приемная дочь. Олеся Владимировна Брянская. Фамилия матери. Мой папа, Александр Сергеевич Соратин, владеет медиаимперией «СораМедиа» уже тридцать лет. Он строил её с нуля, камень за камнем, поднимаясь из грязи регионального телевидения в хрусталь федерального вещания. Он удочерил меня, когда женился на маме, дал всё, но фамилия осталась мамина — словно нить, связующая меня с прошлым, где ещё не было этой лжи.

Сейчас наши родители ведут тихую, вязкую информационную войну без победителей. Компании равны, география влияния одна. Тянут одеяло, разрывая рынок пополам, а заодно и те тонкие нити, что когда-то связывали наши семьи. Когда-то в детстве всё было иначе. Мы жили рядом. Он, Богдан, часто оставался со мной посидеть. Пятнадцатилетний веселый брюнет, а мне было шесть. Я смотрела на него, задрав голову, и думала: «Вот вырасту — замуж пойду только за него».

Девять лет разницы.

Теперь ему тридцать. Богдан Дамирович Князев. Холодный, уверенный, с черными волосами и взглядом, от которого стынет кровь в жилах офисного планктона. У него широкие плечи, узкие бедра и помолвка с одной из влиятельных наследниц. Умница, красавица, с зелеными глазами — я вычитала это в старом интервью. Он предпочитает блондинок с зелеными глазами. Я же — русая, с голубыми. Всё мимо.

Я устроилась к нему секретарем тайно. Отец не знает. Он бы поседел, узнав, что его наследница подает кофе Князеву. Но Богдан вряд ли узнает во мне ту шестилетнюю Лесю. Я изменилась, он изменился. И в этом офисе, среди стекла и металла, действует его личное, выстраданное правило: «Личные подчиненные, которые влюбляются — выгоняются в ту же секунду. Скандалы и сопли мне в приемной не нужны»

Поэтому на моем лице всегда маска. Идеально натянутая кожа улыбки, пустой взгляд. Только внутри, под корсетом из офисной блузки и юбки-карандаш, бьется в истерике живое сердце. Я мазохистка. Я знаю, что он не мой, но каждое утро затягиваю потуже хвост и иду на эту абразуру.

— Олеся, зайдите в кабинет, — раздался из динамика селектора его голос. Низкий, с легкой хрипотцой усталости.

Я вздрогнула. Рефлекс. Поправила юбку, одернула рукава белоснежной блузки, затянула хвост русых кудрей потуже, чтобы ни один волос не выбился из делового рабства. Вдох. Выдох. *Ты просто сотрудник. Ты функция. У тебя нет пола, нет прошлого, нет любви.*

Стук в массивную черную дверь.

— Войдите.

Я вошла, уставившись в точку чуть выше его правого плеча. Правило номер один: *никогда не смотреть в глаза*. В ледяной синеве его зрачков можно утонуть и выдать себя с головой. Выгонит. Конец.

— Богдан Дамирович, вызывали? — голос ровный, планшет прижат к груди как щит.

— Да, Олеся, проходите. Садитесь.

Я села на край стула, спина прямая. Планшет включен, стилус наготове. Он начал диктовать поручения: по поставкам рекламного времени, по суду с мелкими интернет-площадками, по встрече с партнерами из Азии. Я строчила в заметках, но краем глаза, воровато и жадно, смотрела на его руку. Как он крутит в пальцах дорогую ручку «Монблан». Как на запястье, под дорогим манжетом сорочки, напрягаются жилы. Каждый жест выверен, скуп, но чертовски красив. 190 сантиметров ледяной силы.

Я знала о нем всё, что можно найти в интернете и закрытых служебных чатах. Рост, вес, марка одеколона, любимый сорт виски. Всё это знание оседало во мне тяжелым, ненужным кладом.

— ...И как придут документы из филиала в Питере, мне на стол. Сразу же. Не задерживать ни на минуту, — отчеканил он и вдруг замолчал.

Повисла пауза, вязкая, как смола.

— Олеся, — его голос стал ниже. Я почувствовала, как он изучает мой профиль. У меня горели уши. — Вы сегодня рассеянная. Вы витаете где-то. Такого на работе быть не должно. Вы понимаете?

Я сглотнула комок, подступивший к горлу. Вижу тебя насквозь. Мне показалось или он на секунду задержал взгляд на линии моей скулы? Показалось. Сто процентов показалось.

— Извините, Богдан Дамирович, — мой голос прозвучал почти шепотом. — Исправлюсь.

Он отвернулся к монитору, теряя ко мне интерес.

— Идите. Свободны.

Я встала. Планшет чуть не выскользнул из вспотевших ладоней. Я дошла до двери, открыла ее и выскользнула в приемную, только там позволяя себе вдохнуть.

Спина взмокла, а сердце грохотало так, будто я пробежала стометровку. Прислонившись спиной к холодной стене приемной, я закрыла глаза.

*Помнишь, Богдан, как ты качал меня на качелях в старом дворе? Я визжала: «Выше, Бодя, выше!». А ты смеялся. Тот смех теперь заменен стуком клавиатуры и звонками невесты.*

Между нами пропасть. И сегодня я едва не сорвалась в неё прямо на его глазах.

Я прижалась спиной к холодной стене приемной и закрыла глаза, пытаясь унять сердцебиение. Но мысли неслись галопом.

Он скоро женится...Его невеста. Я видела её дважды. Этого хватило, чтобы запомнить каждый миллиметр этого совершенства.

Алина Волконская. Наследница промышленной группы «Волконский металл». Высокая, точёная, с фарфоровой кожей и платиновыми волосами, уложенными волосок к волоску. И эти глаза — изумрудные, холодные, как воды Байкала в феврале. Полное попадание в его типаж. Полное.

В первый раз она приплыла в приёмную как ледокол. Цок-цок-цок — стук её шпилек по мраморному полу разносился эхом, оповещая всех: идёт хозяйка. Я тогда вскочила, поправила воротничок, натянула дежурную улыбку:

Глава 2. После

Я еле спихнула его с себя.

Он был тяжёлый. Мёртвым сном провалился в отключку сразу после того, как кончил. Возбудитель выжег последние силы, и теперь Богдан Дамирович Князев, гроза медиарынка, лежал на кожаном диване абсолютно беспомощный. Губы приоткрыты, дыхание ровное, глубокое. На лбу всё ещё блестела испарина. Одна рука свесилась с дивана, другая безвольно лежала на животе.

Я выбралась из-под него, пошатываясь на ватных ногах. Туфли куда-то делись — одна валялась у двери, вторая под журнальным столиком. Пол был холодным, отрезвляющим. Платье комком лежало на полу. Я подняла его, встряхнула, натянула через голову. Ткань липла к влажной коже, пахла им и мной. Нами.

По внутренней стороне бедра текло. Горячее, вязкое. Я опустила взгляд и замерла. В тусклом жёлтом свете лампы на коже блестели две дорожки: белесая, мутная — его сперма, и розоватая, с прожилками алого — моя кровь. Девственность. То, что я берегла двадцать один год.

Я сглотнула комок в горле и натянула трусики. Кружевные, нежно-персиковые — выбирала утром, не зная, что к ночи они станут свидетелями моего падения. Или вознесения. С какой стороны посмотреть.

Так. Надо привести в порядок и его.

Я повернулась к дивану и застыла. Его брюки были расстёгнуты, ремень болтался, рубашка задрана до груди. И там, в расстёгнутой ширинке, в обрамлении тёмных волос, лежал он. Его член. Всё ещё полувозбуждённый, влажный от меня, огромный даже в покое.

— Боже... — выдохнула я, чувствуя, как краска заливает щёки. — Огроменный...

Я никогда не видела мужского члена вживую. Только на картинках, случайно, и в том фильме, который мы смотрели с девчонками в общаге, хихикая и закрывая глаза ладонями. Но то были картинки. А это... это было реальное, живое, пульсирующее доказательство того, что только что между нами произошло.

*Так, Олеся, соберись. Нужно спасти от позора, вдруг кто заглянет. Убрать в трусы. Привести его в порядок, чтобы утром он не проснулся с голым задом на корпоративном диване.*

Я зажмурилась, протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, взялась за него. Горячий. Бархатистая кожа, под которой чувствовалась стальная твёрдость. Я попыталась заправить его в боксеры — неловко, дрожащими пальцами, стараясь не смотреть и всё равно смотрела, боооже.

И в этот момент его рука взметнулась и схватила моё запястье. Железной хваткой.

Я взвизгнула. Тихо, испуганно, как пойманный зверёк.

Его глаза были открыты. Не до конца — веки тяжёлые, взгляд всё ещё затуманенный остатками вещества и сна. Но он смотрел на меня. Прямо. В самую душу.

— Я... я хотела убрать! — залепетала я, пытаясь вырвать руку. — Привести вас в порядок, чтобы вы... чтобы никто не увидел... я не...

Он не ответил. Вместо этого дёрнул меня за запястье — резко, сильно, притягивая обратно к себе. Я упала на его грудь, и мои губы оказались в миллиметре от его.

— Богдан Дамиро...

Он поцеловал меня.

Не так, как раньше. Не жадно, не голодно, не в бреду отравленного возбуждением сознания. А медленно. Тягуче. Почти... нежно. Его губы были сухими, горячими, но двигались мягко, пробуя меня на вкус, будто в первый раз. Его язык коснулся моей нижней губы — не врываясь, а спрашивая разрешения.

Я замерла. Сердце остановилось, а потом понеслось галопом.

Он целовал меня так, будто знал. Будто помнил. Будто в этом полусне, на границе между дурманом и явью, он видел не секретаршу, не функцию, не мебель. А меня. Олесю.

Поцелуй длился вечность и одну секунду одновременно. Когда он отстранился, его глаза снова закрылись, и дыхание выровнялось. Он провалился обратно в сон, так и не сказав ни слова. Его рука разжалась, отпуская моё запястье.

Я сидела на краю дивана, прижимая пальцы к губам, и чувствовала, как по щекам снова катятся слёзы.

*Он поцеловал меня. Не в бреду. Не под возбудителем. Он проснулся на секунду, увидел меня — и поцеловал.*

Я привела его в порядок — на этот раз быстро, не глядя, сгорая от стыда и чего-то ещё, горячего, что снова разливалось внизу живота. Поправила брюки, застегнула ремень, одёрнула рубашку. Накрыла его пиджаком, как одеялом.

И выскользнула из комнаты отдыха, оставляя его спать.

В коридоре всё ещё гремела музыка. Корпоратив продолжался. Никто не заметил нашего отсутствия. Никто не знал, что только что случилось. А я шла к выходу на ватных ногах, с его вкусом на губах и с одним-единственным вопросом, который будет жечь меня до утра:

Вспомнит ли он?

Музыка из зала била по ушам. Кто-то смеялся, кто-то провозглашал тост. Жизнь продолжалась, будто мир не перевернулся только что с ног на голову.

Нельзя, чтобы его нашли в таком виде.

Эта мысль прорезала туман в голове, как скальпель. Богдан Дамирович Князев, глава империи, помолвленный с наследницей Волконских, лежит в комнате отдыха с явными следами секса на теле. Если кто-то из конкурентов увидит — конец. Если кто-то из своих увидит и проболтается невесте — конец вдвойне. А если кто-то поймёт, что с ним была я...

Меня просто сотрут. Сначала Алина, потом отец, когда узнает, где я работаю и с кем сплю.

Я достала телефон дрожащими пальцами. Экран расплывался перед глазами, пришлось проморгаться. Контакты. Буква «М». Марк.

Марк Ветров. Заместитель Богдана по стратегическому развитию, его правая рука и, кажется, единственный человек в этом змеином клубке, кому Князев действительно доверял. Они дружили с детства. Марк был умён, циничен, остр на язык и, что самое главное, умел держать рот на замке. Я знала это, потому что проработала в приёмной достаточно, чтобы изучить всех, кто входил в ближний круг.

Я набрала сообщение. Буквы прыгали, пальцы не слушались, пришлось перепечатывать дважды.

"Марк, Богдану Дамировичу плохо стало... он в комнате отдыха. Выведи так, чтобы никто не видел. Скорее."

Отправила.

И замерла, глядя на экран. Три точки. Он печатал.

«Понял. Уже иду. Что с ним?»

Глава 3. День после

Следующий день я шла в офис как на эшафот.

Каждый шаг от метро до башни Москва-Сити отдавался где-то в животе. Я не спала ни минуты — лежала, смотрела в потолок, прокручивая в голове вчерашнюю ночь. Его руки. Его голос. Его тело внутри меня. И этот поцелуй — последний, не из бреда, а из какой-то странной, сонной нежности.

Я не знала, чего хочу больше: чтобы он не помнил ничего, или чтобы помнил всё.

Если не помнит — я сохраню работу, маску, возможность быть рядом. Но это будет пытка: знать, что между нами случилось *это*, а для него — пустота, провал, ничего.

Если помнит — он посмотрит на меня иначе. Может быть. А может, посмотрит с отвращением. С досадой. С холодным раздражением: «Секретарша, с которой я переспал по пьяной дури и под возбудителем. Как неудобно. Надо уволить, пока не начались проблемы».

Я прокручивала в голове его правило: «Личные подчинённые, которые влюбляются, выгоняются в ту же секунду». А я не просто влюбилась. Я отдала ему себя. Всю. Полностью. И он имел полное право вышвырнуть меня за это.

Лифт вознёс меня на нужный этаж. Двери открылись, и я вышла в знакомый холл с панорамными окнами на Москву. Всё как обычно. Кофе-машина гудит, где-то звонит телефон, сотрудники снуют с бумагами. Обычный день. Будто мир не рухнул.

Я села на своё место в приёмной. Поправила блузку — белую, свежую, застёгнутую под самое горло, чтобы скрыть красные следы от его щетины на шее. Затянула хвост потуже. Включила компьютер. Занялась привычным делом — разобрала почту, сверила расписание, приготовила документы на подпись. Пальцы двигались автоматически, а внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью.

И вот он вышел из лифта.

Я услышала его шаги раньше, чем увидела. Твёрдые, уверенные, ритмичные. Звук, который я узнала бы из тысячи. Богдан Дамирович Князев шёл по коридору к приёмной и воздух вокруг него, казалось, сгущался и звенел.

Я опустила глаза в монитор, как делала всегда. Правило номер два: не смотреть в глаза. Но периферийным зрением я видела его силуэт — высокий, широкоплечий, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём как вторая кожа. Чёрные волосы уложены идеально, ни следа вчерашнего дурмана. Холодный, собранный, опасный.

Он поравнялся с моим столом — и замер.

Я почувствовала его взгляд. Тяжёлый, изучающий. Он смотрел на меня сверху вниз, и я физически ощущала, как его глаза сканируют мою макушку, мой затянутый хвост, мои плечи, сжавшиеся под его вниманием.

— Олеся, — его голос был ровным, деловым, без единой эмоции. — Зайдите в кабинет.

Я сглотнула. Горло пересохло мгновенно.

— Да, Богдан Дамирович.

Он прошёл в кабинет, оставляя за собой шлейф знакомого парфюма — того самого, который вчера смешивался с запахом его разгорячённого тела. У меня подкосились ноги. Я встала, и между бёдер всё ещё помнило. Его размер. Его тяжесть. То, как он заполнял меня до лёгкой боли, до звёзд перед глазами.

Вошла. Прикрыла за собой дверь. Кабинет был залит утренним солнцем, панорамные окна смотрели на Москву-реку. Он сидел в своём кресле — расслабленно, но я знала: это обманчивая расслабленность хищника. Перед ним на столе лежала раскрытая папка, но он не смотрел в неё. Он смотрел на меня.

— Присаживайтесь, — он кивнул на стул напротив.

Я села на самый край, спина прямая, колени сжаты. Руки сложила на планшете, чтобы он не видел, как дрожат пальцы.

— Олеся, — начал он, и моё имя в его устах прозвучало как удар колокола. — Марк сказал, вы помогли мне вчера. Отвели в комнату отдыха. Написали ему.

Я кивнула. Язык прилип к нёбу.

— Я помню, как вы помогли мне зайти в комнату, — продолжил он, и его взгляд стал острее, цепким. — Помню, что мне было плохо. Душно, жарко, сердце колотилось. А дальше — провал.

Он замолчал, глядя на меня в упор. Я чувствовала, как горят щёки, как краска заливает шею, как предательски колотится сердце где-то в горле.

— Что было дальше, Олеся?

Он серьёзно спрашивает. Он правда не помнит.

Я открыла рот, но слова застряли. Что я должна сказать? «Вы трахнули меня на диване, лишили девственности и кончили внутрь»? «А потом проснулись на секунду и поцеловали меня так, будто любили всю жизнь»?

— Олеся? — в его голосе появилась сталь. — Я слушаю.

— Ну... вы... — мой голос был тихим, срывающимся. — Вы сняли галстук. Пиджак. Сказали, что вам плохо, что подсыпали что-то...

— Дальше.

Я молчала. Краснела. Пылала. Он смотрел на меня, и в его ледяных глазах читалось искреннее непонимание. Он действительно не помнил. Ничего. Вообще. Или просто хотел услышать от меня...

Он вздохнул — коротко, резко — и откинулся на спинку кресла. Его пальцы побарабанили по столу.

— Хорошо, спрошу по-другому, — его голос стал ниже, жёстче, и от этого тона у меня всё сжалось внутри. — Когда я проснулся сегодня утром и пошёл в душ, я обнаружил на себе кровь. На бёдрах. На... в общем, вы понимаете.

Я понимала. О боже, я слишком хорошо понимала.

— Я сопоставил факты, — продолжил он с ледяным спокойствием, будто обсуждал квартальный отчёт. — Мне подсыпали возбудитель — анализ крови, который я сделал сегодня утром, это подтвердил. В комнате отдыха, кроме нас с вами, никого не было. Марк меня вывел, вы уехали. Значит, женщина, с которой я был, судя по всему — это вы.

Он замолчал. Тишина в кабинете стала звенящей, невыносимой.

— Поэтому вопрос у меня один, Олеся Владимировна, — его взгляд впился в меня, и я почувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой к бархату. — С кем я трахался вчера? С вами? И если да, то почему на мне была кровь?

Я покраснела так, что готова была провалиться сквозь пол. Сквозь бетонные перекрытия Москва-Сити. Сквозь земную кору. Куда угодно, лишь бы не сидеть здесь, под этим взглядом, и не отвечать на этот вопрос.

В глазах защипало. Я опустила голову, уставившись в планшет, который лежал на коленях. Буквы расплывались.

— Олеся, — его голос вдруг стал тише. Почти... мягче? — Я не собираюсь вас наказывать. Я хочу понять, что произошло. Вы помогли мне. Возможно, спасли от публичного позора или от проблем со здоровьем — возбудители бывают опасны. Я благодарен. Но я должен знать правду.

Глава 4. Предложение

Я стоял у панорамного окна и смотрел на Москву-реку.

Город внизу жил своей жизнью — машины, люди, спешка, суета. А я стоял на сороковом этаже, в башне из стекла и бетона и чувствовал себя... пустым.

Так было всегда. Сколько я себя помнил. Я жил как машина. Функция. Идеально отлаженный механизм для зарабатывания денег, принятия решений, поглощения конкурентов. Холодный. Эффективный. Мёртвый внутри.

Давно я не чувствовал себя живым.

Алина... Моя невеста. Идеальная женщина с фарфоровой кожей и платиновыми волосами. Наследница промышленной группы, выгодный союз, слияние капиталов. Она красива, умна, умеет держать спину на светских раутах. Всё, что нужно для статуса. Для имиджа. Для продолжения рода, когда придёт время.

Но я её не трогал.

Ни разу.

Она пыталась — в первые месяцы помолвки. Приходила в мою квартиру в откровенном белье, тёрлась бёдрами, шептала что-то жаркое в ухо. А я... я смотрел на неё и ничего не чувствовал. Совсем. Как на красивую вазу. Как на дорогую картину. Хочется поставить на полку и любоваться издалека. Трогать — нет.

Она злилась. Плакала. Устраивала сцены. А потом смирилась. Мы заключили негласное соглашение: на людях — идеальная пара, в жизни — каждый сам по себе. Её это устраивало. Меня тоже. Три месяца до свадьбы. Три месяца до того, как я надену кольцо на палец женщины, которую никогда не захочу.

Трахался я на стороне.

Эскорт. Дорогие девочки из проверенных агентств. В моей личной квартире — не в той, где я жил, а в той, что держал для встреч. Чисто, анонимно, без последствий. Они приходили, делали свою работу, уходили. Я платил. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел в глаза с ожиданием. Никто не просыпался в моей постели утром.

Удобно.

Я думал, что так и должно быть. Что секс — это физиология. Разрядка. Функция организма, как еда или сон. Что я просто устроен иначе — без этих соплей, без страсти, без огня. Холодный. Как всё во мне.

Пока не случилась вчерашняя ночь.

Я стоял у окна, трогал царапину на шее и вспоминал.

Обрывками. Вспышками. Как сквозь мутное стекло.

Мне подсыпали какую-то дрянь в виски. Я почувствовал, как кровь закипает, как жар разливается по телу, как член встаёт так, что больно. Пошёл прочь из зала, подальше от людей. Она догнала меня в коридоре. Олеся. Моя секретарша. Тихая, незаметная, всегда смотрит мимо глаз. Функция. Мебель.

Она помогла мне дойти до комнаты отдыха. Я рухнул на диван, срывая галстук, пиджак. Помню её голос — встревоженный, испуганный: *«Может, врача? Может, воды?»* Помню, как её руки коснулись моего лба — прохладные, осторожные.

А потом — провал. И одновременно — слишком яркие, рваные кадры.

Я стащил с неё платье. Не помню как — просто ткань треснула под пальцами, и она осталась в одном белье. Кружевном, светлом, нежном. Помню, как мои руки сжимали её бёдра — круглые, податливые, дрожащие. Помню её запах — не духов, а её самой. Тёплый, сладковатый, сводящий с ума.

Я вошёл в неё.

Рывком. Резко. Потому что возбудитель жег изнутри, потому что я не мог ждать ни секунды.

И было узко.

Чёрт. Так узко, что я зарычал, сжимая её бёдра до синяков. Она всхлипнула подо мной — тихо, жалобно, но я не остановился.

Я толкался в неё — глубоко, жёстко, с животным рыком. Она стонала подо мной, и её стоны были... другими. Не такими, как у эскортниц. В них была боль. И что-то ещё. Что-то живое, настоящее, чего я не слышал никогда.

Теперь я знаю, что это было.

Девственность.

Она была девственницей.

Я, Богдан Дамирович Князев, тридцатилетний мужик, который трахал эскортниц в съёмной квартире, чтобы не прикасаться к невесте, — я лишил девственности свою секретаршу. Двадцать один год. Тихая, незаметная Олеся, которая всегда смотрит мимо моих глаз.

Я сделал ей больно.

Наверняка. С моим размером, с моим напором, под возбудителем, без подготовки, без нежности — я просто разорвал её. И она терпела. Помогала мне. Спасала меня.

А сегодня утром стояла передо мной с прямой спиной и говорила: «Всё нормально. Вам не о чем переживать. Переживу».

Я сжал кулаки.

Что-то внутри меня — то, что я считал давно умершим, — шевельнулось. Треснуло. Как лёд на реке весной. Я смотрел на Москву-реку и чувствовал... стыд? Вину?

Она не взяла деньги.

Она не устроила истерику.

Она просто вернулась за свой стол и продолжила работать. Разбирать мою почту. Подавать кофе. Смотреть мимо моих глаз.

Кто она такая?

Я повернулся к столу, сел в кресло, открыл папку с документами. Буквы расплывались перед глазами. Я думал о ней. О её голубых глазах, в которые я никогда не смотрел. О её русых кудрях, стянутых в вечный хвост. О её голосе — тихом, ровном, с трещинкой боли, которую она так старательно прятала.

Олеся.

Моя секретарша.

Я закрыл папку. Работа не шла. Впервые за много лет.

Я не мог перестать думать о ней. И это пугало меня больше, чем любые бизнес-риски.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза.

Пиджак давил на плечи. Я ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Пальцы сами потянулись к царапине на шее — тонкой, едва заметной, но всё ещё саднящей при прикосновении. Её след. Её ногти на моей коже.

Я закрыл глаза — и она вернулась.

Не лицо. Лицо я помнил смутно, обрывками: распахнутые голубые глаза, припухшие от поцелуев губы, мокрые дорожки слёз на висках. Нет. Я помнил ощущения.

Узкая.

Чёрт. Так узко, что у меня до сих пор сводило пах при одном воспоминании. Я вошёл в неё одним движением — резко, жадно, потому что возбудитель жег изнутри, потому что я не мог ждать, потому что если бы не вошёл сию секунду, просто сдох бы там, на этом диване. И она приняла меня. Всю длину, всю толщину. Всхлипнула, впилась ногтями в мои плечи, но приняла.

Текла. Горячая. Мокрая. Я чувствовал, как её плоть обхватывает меня — туго, до искр перед глазами. Как она пульсирует вокруг моего члена, сжимаясь и разжимаясь. Как по моим бёдрам течёт что-то горячее — я тогда не понял, что это. Думал, просто смазка. Возбуждение. Теперь знаю: это была кровь. Её кровь. Её девственность на моём члене.