Без права на ошибку.

Сборник расссказов публикуется полностью..

Розы для Ольги

На пустой остановке, на краю города, трое. Ночь, ветер, фонарь мигает. Двое — как из-под земли выросли: один — толстый, быком стоит, Бульдогом кличут. Другой — долговязый, со шрамом во всю щеку — Меченый. А между ними — Артем. Умное у него лицо, руки чистые, архитектор. А тут — влип.

— Давай, Пифагор, раздевайся, — Бульдог хрипит, будто глотку наждаком протер. — Правила знаешь. Денег нет — конверт вскрывай.

Проиграл Артем крупно. Не деньгами — жизнью, можно сказать. В этом их нем клубе «Фортуна» так: либо плати в общак, либо задание выполняй. А задания — дурацкие, до потери пульса.

Артем, стиснув зубы, стаскивает пиджак, рубашку. Ветер холодный, по коже мурашки. Стыд — жгучий, белый.

— Не копайся! — Меченый щербато ухмыляется. — Время-то идет.

Конверт вскрыл. Прочел. Сердце в пятки ушло. «Оказаться в указанном месте в полной наготе. Найти женщину, посадить на плечи и доставить до дома. 10 минут».

— Задание-то какое… душевное! — Бульдог фыркнул. — Ну, давай, Пифагор работай!

Стоит Артем голый на ветру. И думает: «До чего же докатился. Идиот». В голове — туман. Год назад это казалось игрой, острым чувством. Теперь — капкан.

Минуты ползут. Улица мертвая. И вдруг — автобус. Хрипит, останавливается. Вышла одна — женщина, усталая, сумку через плечо перекинула. К пятиэтажке идет.

Артем, забыв про всё, рванул. Подбежал, схватил за плечо. Она обернулась — и глаза её, добрые, усталые, вдруг остекленели от ужаса.

— Молчи! — прошипел Артем, и сам испугался своего голоса. — Садись на плечи! Быстро! Крикнешь — убью!

Она, плача, закинула ногу. Он взвалил её — легкая, будто пуховая. И побежал к подъезду, что она сквозь рыдания выкрикнула. Бежал, спотыкаясь, ноги о камень бились, в душе — помойка. Ненавидел себя лютой ненавистью.

В подъезд ворвался, к двери приперся. Она с плеч слезла, к стене прижалась, трясется.

Сзади на лестнице хлопают. Бульдог с Меченым. Они ушли, а смех ещё долго звенел у меня в ушах.

— Молодчага! — кричали они на прощание. — Жди перевод!

…А через три дня стоял Артем у той же двери. Не с пустыми руками — торт в коробке дорогой да букет роз, алых, как стыд. Сердце колотилось: щелчок сейчас получит или милицию увидит.

Дверь открылась. Она — Ольгой её звать — увидела его и шаг назад сделала. Но не закричала. Глаза — усталые, но уже не испуганные. Спросила тихо:

— Вы?..

— Я, — Артем прошептал, протягивая цветы. — Артем. Пришел… извиниться. Объяснить, если дадите.

Она посмотрела на него, на розы, вздохнула.

— Объяснять, знать, долго, — сказала наконец. — Заходите. Чай пить будете?

Он вошел. И выложил всё. Про клуб, про дурость свою, про адреналин, что суррогатом жизни был. Не оправдывался — каялся.

Она слушала. Врач-терапевт, Ольга. Усталая, добрая. Чай пили долго. Потом говорили еще.

А вышло так, что с той дикой ночи и началось у них всё настоящее. Поженились потом. Артем с «Фортуной» завязал навсегда.

Понял он вот что: самый большой риск — не в дурацких пари. А в том, чтобы найти в себе силы извиниться. И самый большой куш — не в деньгах. Он у него теперь дома живет, чай по утрам варит. Ольгой звать.

Зарубка

Этот вечер она запомнила навсегда. Как зарубку на дереве — глубоко, до белого ствола. Светке, деревенской девчонке, парикмахерше из сельской «бытовухи», было девятнадцать. И — с первого взгляда, что называется. Участковый, капитан милиции, из другого города переведенный. Смешливый, глаза быстрые. И — влез, червем. Не выковырнешь.

Все было как у людей. Любил бурно, цветы, конфеты в коробках. Она парила, не ходила. Слова говорил — не из тех, что в селе слышаны. Гуляли ночами, магнитофон «Весна» таскали, под Высоцкого притопывали.

Подруги шептали, ехидничали: «Мент он, Светка. Лицемер. Кобель». Она не слушала. Химическая завивка пышной волной, счастье пьяное, голова кружится. А потом она сказала. Тихо, вполголоса, будто признаваясь в краже: «Серёж, я… Ребенок. Распишемся?»

Лицо у него, всегда светлое, подвижное, вдруг осело. Замело пеплом. Стало чужим, казенным.

—Делай аборт. Слова упали, как камешки в пустой колодец. Глухо.

—Карьеру мне завалить хочешь? С ума сошла!

Она сидела, руки на коленях, и смотрела куда-то мимо него. Поняла одно — виновата. Всеми клетками, всей своей деревенской простотой — виновата.

Его офицерские сапоги растоптали ее радость в грязь. Уговорил, конечно-но. Ласками, будущим: «Вот майором стану — всё устроим». После аборта она лежала пластом. Он приходил, виновато мялся у двери, гостинцы оставлял — откуп.

Вроде бы наладилось. Да не то. Встречи стали редкие, будничные. Словно два пассажира в переполненном автобусе — рядом, да не вместе. Потом он и вовсе сказал, глядя поверх ее головы: «Надоела. Устал. Разные мы».