Без протокола

Часть 1. Саша.

Саша.

Ненавижу просыпаться по утрам с тех пор, как весь университет узнал про наши с Леонидом отношения. Вероятно, никому бы не было до этого дела, окажись он студентом, как и я, но он был моим преподавателем по истории театра. Поэтому все вышло так, как вышло.

Моя подруга, ну я считала, что она подруга, рассказала в деканате о моем романе с Леонидом и понеслось. Вызовы в деканат, дисциплинарные комиссии и треснувшие розовые очки, чьи стекла впились в мои глаза, разрушаю ту иллюзию, в которой я жила последние полгода. Леонид, которого я видела исключительно как невероятно заботливого мужчину, стал жестоким предателем. Он выставил меня идиоткой, неспособной контролировать свои чувства, заявив, что я была инициатором наших отношений.

Не была.

Был он. Он попросил меня остаться после пары по истории Древней Греции, когда мы только начали изучать Гомеровский период. Леонид хвалил меня за то, что я умею задавать правильные вопросы и мыслить чуть шире, чем другие студенты. Тогда я не обратила на это внимания, но было приятно, ведь меня хвалил преподаватель, которого многие студентки считали привлекательным несмотря на его возраст и семейное положение.

Я не была всеми другими. Я видела в нем преподавателя, который преподает увлекательный предмет и учит нас мыслить. Но с каждым новым днем было все сложнее игнорировать его знаки внимания. Простые, ненавязчивые, но стабильные. Один раз он предложил подвезти меня до дома — был ливень, вызвать такси я не смогла, а тащиться к станции метро означало промокнуть до нитки.

Именно тогда, в шумной московской пробке, я впервые посмотрела на него иначе. Как на мужчину, у которого есть чувство юмора, харизма и притягательность. Он ухаживал за собой, подбирал стильную одежду.

Но меня привлекло не это, а его запах. Он пах не так как пахли другие мужчины, с которыми я общалась. Парни с потока пахли кофе, табаком и дешевым дезодорантом из праздничных наборов. Преподаватели почти также, только чаще использовали парфюм. Судя по запаху свежести, как от постельного белья, аромат им подбирали жены. С Леонидом Каримовым все было иначе.

Аромат, который исходил от него, я не спутаю ни с чем. Он слишком специфичный и запоминающийся. От него пахло кипарисовой рощей — той, что растет на склонах гор, где воздух холодный и прозрачный. Я закрывала глаза и чувствовала себя где-то в Греции, на Пелопоннесе, среди древних святилищ. Мне казалось, что этот запах — доказательство его подлинности, его связи с чем-то вечным, настоящим, с его предметом, который он вел с огромным энтузиазмом.

Запах был стойким. Я пробовала вывести его тремя разными гелями для стирки, но даже запах лаванды, справившийся с табаком и потом, не мог нейтрализовать парфюм Леонида. Мой друг Макс сказал, что это просто психосоматика и на самом деле вещи ничем не пахнут. Что я просто вбила себе в голову то, чего уже нет. Но я отмахивалась, продолжала стирать вещи, а потом просто выкинула и купила новые. К счастью, мама всегда переводила мне приличные суммы, да и сама я тоже подрабатывала, когда была такая возможность.

Комиссия была неделю назад. С тех пор каждое утро стало для меня пыткой. От занятий меня отстранили до тех пор, пока я не пообщаюсь с психотерапевтом и не получу заключение о своей психологической стабильности. Университетский психолог записала меня на прием к некому Себастьяну Штейну. Сегодня в четыре. Сейчас почти полдень. Осталось совсем немного времени.

Я не хотела говорить с кем-то о том, что случилось между мной и Леонидом после того, как он подвез меня, но выбора мне не оставили. Или прием, или отчисление. Такой себе расклад.

Пришлось встать с кровати и прервать увлекательное рассматривание трещин на потолке, начать сборы на сеанс. Добираться больше часа даже на метро. Еще и пересадка с одной ветки на другую. Такси я вызывать не хотела, так как считала это пустой тратой денег в текущей ситуации. Погода хоть и сырая, но без осадков, да и в запасе есть время.

Влезаю в серый мешковатый свитер. Когда мама привезла его из Италии, то он был симпатичнее. Сейчас потерял былое величие, но я его просто обожала, так что оставила и продолжала носить. Еще джинсы. Самые простые. Черные. Узкие. Ботинки, куртка и шапка — неизменные атрибуты для середины февраля, когда снег еще лежит, а по утрам особенно скользко.

Свитер не пах Леонидом. Он не нравился ему. Он всегда говорил мне о том, что в нем я, как в мешке, и что я слишком красивая, чтобы прятать свое тело за подобными вещами. Так что свитер пролежал в глубине шкафа все наши отношения, пока я выгуливала платья, юбки и блузки, находившие одобрение к Каримова.

Мне снова хотелось быть собой, но я уже не знала, кто я на самом деле. Во мне не было той девочки, которой папа с детства прививал любовь к искусству, и которая с горящими глазами несла свои документы в приемную комиссию престижного университета. Не было и той, которая смеялась над шутками друзей, смотрела с ними идиотские сериалы и ела пиццу. Я стала другой, но какой, так и не смогла понять.

В вагоне метро почти нет людей. Многие еще на работе, учебе, где-то в гуще событий своей собственной жизни, а я… я на обочине своей. Просто наблюдатель. У которого отобрали право голоса и возможности делать выбор. Я рухнула на сидение, пыталась слушать музыку, но она лилась сквозь меня, текст оставался набором звуков, который не получалось собрать воедино.

Башня “Меркурий” тянулась в серое, хмурое небо, с которого пали редкие снежные хлопья. Администратор указала мне на лифт и напомнила нужный этаж — шестьдесят девятый. Как иронично, для офиса психотерапевта с профилем по расстройствам в сексуальной сфере. Интересно, он специально так подбирал или само вышло?

Кабина из стали казалась мне клеткой, в которой меня заперли перед тем, как запустить сюда хищником. Я прикрыла глаза, но ощущение тревоги от этого только усилилось. Казалось, что даже через гудение я слышу голос Леонида, который приказывает мне раздеться и лечь на кровать, дать ему запястья, чтобы он сковал их наручниками. Кабина тормозит на том моменте, когда я уже ощутила его руки на своей шее и наступающее после этого удушье.