Без срока давности

Она зовет за свой стол. Как обычно, хочет быть в центре внимания. Приезжает к нам раз в год и думает, что весь город должен салюты пускать в честь ее королевского визита. Да пошла она. Говорит, что рада меня видеть, что хочет поболтать. Врет. Врет. Она всегда врет. Я так ей и сказал.

— А какой смысл? Просто сядь со мной и все, я жду, — отвечает.

Теперь точно не пойду. Она думает, что может крутить всеми, как вздумается. Романом и Максом может и могла, но со мной не получится. Даже с пьяным не получится. Тварь.

— Виски возьму и приду, — зачем-то ответил я.

— На всех же, да? – показывает рукой в сторону своих подруг.

Сука. Ну что за сука, а? Улыбается еще. Весело ей.

— Ты со своими шмарами мне вообще никуда не упала.

— Мне со льдом, — подмигнула и ушла.

Барменша вернулась к бару.

— Пять виски с колой. Два стакана им отдайте, — показываю на Романа и Макса, — за остальными сам подойду. Отнесу этим.

Роман и Макс вроде услышали, ржут. Я не нашелся, как объяснить все это, и ушел курить. Они сами и не спросят все равно. Они о ней никогда не говорят, даже если она сидит напротив. Как будто ее нет. Как будто не было.

Ветер на улице противный, резкий. Я пытаюсь прикурить. Сверкнул огонек автогенки в чужих руках. Я затянулся не глядя. Но почувствовал какой-то цветочный запах – опять тварь пришла.

— Ты чего ходишь за мной?

— Курить вышла, Тём. Что ж ты меня прогоняешь постоянно?

— Голос у тебя как был стремный, так и остался.

— Зато на всю республику вещает.

— Я им сочувствую. А сама похорошела. Похудела.

— Спасибо. Ты тоже красавчик. Как всегда.

— Не ври. Я постарел, оброс и спился.

— Ты мне и таким нравишься, Тем.

Студенистый воздух дергался, мусор под ногами слился в радужное пятно. От каждой затяжки я пьянел все сильнее. Голос твари звучал откуда-то далеко, как с того света.

— При Романе только не говори этого, — отвечаю. — Он ревнует. Он тебя любил столько лет. Но сейчас не любит. Мы ему проститутку с Максом купили. Он теперь распечатанный. Но он тебя всю жизнь любил, ты же знаешь?

— А ты?

— Я тебя с первого дня, как увидел, полюбил.

— А сейчас любишь?

— Люблю. Всегда любил.

За меня говорил кто-то другой, не я. Слова сами сыпались. Не то чтобы мне стыдно было, нет — она и сама все знает. Всегда знала. И про Романа, и про Макса. И про меня. Просто говорить об этом было нельзя. Словами — нельзя. У каждого был свой язык. Такие правила игры. Никто их не говорил, но все их знали. А я почему-то нарушил. Но она как будто даже не удивилась.

— А зачем обижаешь меня тогда?

Спрашивает, будто не понимает. Это был мой язык. Она знала, и никогда не пыталась у меня это отобрать. Для трепетного поклонения у нее был Роман. Для драмы — Макс. А я ненавидел ее за первых двоих.

— Тебе ж это нравится.

— Кому же такое может нравиться?

Журналистка херова. Врет. Вытягивает то, что хочет услышать. Хер тебе, сука. И так сказал больше, чем ты заслужила.

– Тебе нравится. Не ври, что не так.

Снял куртку, накинул ей на плечи резко.

— Чтоб не мерзла, тварь.

Она не отвечает. Только улыбается.

— Я была очень рада тебя видеть, Тём. Мне тебя не хватает.

Снимает куртку, отдает мне и уходит.

Я докуриваю и возвращаюсь к своему столу. Роман не смотрит на меня. Макс вертит стакан в руках.

— Я ей всё сказал, — говорю.

— Кому?

— Натахе, кому.

Роман поднимает глаза.

— Тём…

— Что?

— Давай домой, — Макс хлопает по плечу.

Пацаны встают, берут куртки со стула.

– Вы охуели? Если вам за двадцать лет яиц не хватило ей сказать, я-то тут причем?

Макс садится рядом.

— Тём, Натаха умерла год назад. На съемках погибла, подорвалась на мине. Ты чего?

Я смеюсь.

— Хорош.

Роман качает головой.

— Тём, завязывал бы ты со своей херней.

Я смотрю на куртку в своих руках. Она тёплая. Оборачиваюсь на ее стол. Никого.

— Она же говорила со мной, только что — протягиваю куртку Максу. — Потрогай, понюхай! Тут еще духи ее остались.

Макс берет куртку. Они смотрят на нее. Оба. Роман поднял глаза.

— Ну хоть ты успел, — усмехнулся он.

Макс тоже улыбнулся. Пытаются разрядить обстановку. Так же, как и все двадцать лет до этого. Я взял виски, выпил тремя большими глотками. В груди и животе вспыхнуло — то ли от бухла, то ли от презрения.

— Не успел, — я вдохнул рукав и посмотрел на них, осклабившись. — Но хотя бы попытался.