Без тебя. Любовь длиною в жизнь

Глава 1.1. Татьяна

Стамбул, 1987 год

Наша группа из двенадцати человек с искусствоведческого и исторического факультетов стоит у ворот крепости Румели Хисары.

Игорь Вениаминович, профессор, который сопровождает нас в поездке на стажировку, человек с лицом уставшего пророка и вечно перепачканным мелом пиджаком, уже полчаса вещает о стратегическом значении этого места для османов. Я слушаю вполуха. Точнее, я пытаюсь слушать, но Стамбул атакует меня со всех сторон, и защищаться бесполезно.

Пряный, густой воздух пахнет морем, жареным мясом и чем-то сладким – возможно, рахат-лукумом, который продают в лавках у подножия холма. Крики чаек смешиваются с призывами муэдзина, и от этого всего у меня внутри что-то щемит и поёт. Я ждала этой поездки пять лет. С тех пор как впервые увидела фотографию собора Святой Софии в старом альбоме отцовского друга. С тех пор как прочла несколько книг Орхана Памука и влюбилась в эту страну заочно.

И мне повезло! Я попала в тщательно отобранную небольшую группу студентов с двух факультетов, которую направили на стажировку в Турцию. Пришлось пройти через такое количество проверок, бесед и наставлений, что у любого отбило бы желание ехать в капстрану.

Но не у меня. Загранпаспорт в потайном кармане сумочки, а я – здесь!

И моя кожа впитывает это солнце, этот ветер, этот крик чаек, и я понимаю, что часть меня уже никогда не уедет из Стамбула.

– Рудина! Вы меня слушаете? – голос Игоря Вениаминовича пробивается сквозь мои мысли.

– Так точно, – автоматически отвечаю я, поправляя на плече тяжёлую сумку с этюдником. – Мехмед Завоеватель построил крепость за четыре месяца, чтобы перекрыть Босфор и ускорить падение Константинополя.

Профессор довольно кивает и возвращается к своим объяснениям. А я снова отключаюсь.

Мы стоим на самой верхней точке крепости. Отсюда Босфор виден как на ладони – серо-голубая лента, по которой снуют паромы, рыбацкие лодки, огромные танкеры. Европа на одном берегу, Азия – на другом. Я смотрю на этот пролив и чувствую, как внутри меня расширяется что-то, чему нет названия.

Я опускаю взгляд ниже.

У старых пушек, вполоборота ко мне стоит молодой мужчина. Сердце неожиданно начинает биться быстрее, ладони потеют. Я не знаю, сколько проходит времени. Может, секунда. Может, вечность. Я просто смотрю на него и не могу отвести глаз.

Он высокий – даже отсюда, сверху, это видно. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги в простых светлых брюках. Белая рубашка с закатанными рукавами открывает сильные, загорелые предплечья. Ветер треплет его чёрные волосы, и он не поправляет их – словно не замечает.

Он стоит как человек, который знает, что этот город – его. И в то же время – как человек, который заново открывает его для себя. Он смотрит на Босфор. И в его позе есть что-то… щемящее. Словно он вернулся после долгой разлуки и теперь не может насытиться.

– Рудина, бога ради, что там такого интересного? – Ольга, моя соседка по комнате в гостинице, дёргает меня за рукав. – Профессор уже косо смотрит.

– Извини, – бормочу я, заставляя себя отвести взгляд. – Задумалась.

Ольга что-то говорит о планах на вечер, о том, что надо успеть на базар до закрытия. Я киваю, не слушая. Краем глаза я всё ещё слежу за ним.

Да что со мной такое? Никогда не пялилась на незнакомых парней. А тут прям наваждение какое-то. Да ещё в чужой стране.

Он поворачивается. И теперь я вижу его лицо.

Дышать становится трудно. Чёрные глубокие глаза, как этот Босфор в час заката. Резкие, благородные черты. Тонкий нос, чёткая линия скул, губы, которые сейчас сжаты в спокойную, чуть задумчивую линию. Он красив той красотой, которая завораживает с первого взгляда. Но дело не в правильности черт. Дело в том, что исходит от него. Сила. Уверенность. И одновременно – какая-то мальчишеская, почти уязвимая жадность к жизни.

Ему, наверное, лет двадцать пять – чуть старше меня. Но он кажется взрослее всех мужчин, которых я знала. Словно уже прожил несколько жизней.

Он вдруг вскидывает голову и смотрит прямо на меня.

Я замираю.

Наши взгляды встречаются. На одно бесконечное мгновение. В его глазах – вопрос, удивление, интерес. Я, наверное, выгляжу странно – девушка с дурацким этюдником, застывшая на верхней площадке крепости, с волосами, которые ветер превратил в соломенное безобразие, с раскрасневшимися от солнца щеками.

Я первая отвожу глаза. Сердце колотится где-то в горле.

Игорь Вениаминович, наконец, заканчивает лекцию и объявляет час свободного времени. Мы можем делать зарисовки, фотографии, просто гулять. Студенты разбредаются кто куда. Ольга убегает искать ракурс для фото.

А я поднимаюсь выше. К самой крайней точке, откуда открывается вид, от которого захватывает дух. Каменные ступени здесь старые, стёртые, неровные – за пятьсот лет по ним прошли тысячи ног. Я достаю фотоаппарат – отцовский «Зенит», тяжёлый, с поцарапанным корпусом. Когда-то он подарил мне его со словами: «Лови миг! Жизнь быстротечна, а память – навсегда».

Я навожу резкость. Видоискатель выхватывает кусочек реальности: зубчатые стены, тёмную воду пролива, размытый силуэт азиатского берега в дымке. Щёлк. Ещё щёлк. Ещё.

Мне нужно поймать этот кадр. Тот самый. Чтобы было всё: и камень, и вода, и небо, и это щемящее чувство вечности, которое здесь разлито в воздухе.

Я делаю шаг назад, пытаясь вместить в кадр всю башню целиком. Ещё шаг.

Каблук проскальзывает по краю ступени.

Воздух уходит из лёгких. Мир кувыркается, теряет очертания. Я падаю. Спиной назад. Вниз. В пропасть каменной лестницы.

Глава 1.2.

Сознание сжимается в крошечную точку. Я успеваю подумать только об одном: «Фотоаппарат!». Глупо, но это последнее, что проносится в голове. Папин «Зенит». Сколько снимков Стамбула он уже вместил. Сколько ещё мог бы...

Удар... Но не о камень.

Я врезаюсь во что-то твёрдое, горячее, живое. Меня обхватывают руки. Сильные, стальные, они смыкаются вокруг моей талии, останавливая падение. Фотоаппарат больно бьёт по рёбрам.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом разгоняется в панический галоп.

Тишина. Только ветер. Только чайки. Только гул в ушах.

Я чувствую спиной чью-то грудь. Чьи-то руки всё ещё держат меня, не давая осесть на ступени. Чьё-то дыхание – частое, взволнованное – касается моей макушки.

– Korkma («Не бойся» - прим. автора), – голос низкий, хриплый от напряжения. – Не бойся. Я держу.

Сначала турецкий, который я немного учила по русско-турецкому разговорнику перед поездкой в страну. Потом чистейший английский. Понятный, знакомый по университету. И эти руки. Боже, эти руки.

Я не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть. Я боюсь, что если обернусь, то это исчезнет. Что я всё-таки упала, ударилась и теперь лежу на камнях, а это просто предсмертный сон.

– Фотоаппарат… – почему-то говорю я, испуганно.

Мужчина за моей спиной делает короткий выдох – кажется, это смешок.

Я соображаю, что он, скорее всего, не понимает русский. А я не знаю, как сказать по-турецки.

– Фотоаппарат цел. Вы тоже. Хотя могли бы сначала спросить о себе, – продолжает он на английском.

К счастью, английским я владею неплохо, не зря ходила в университете на дополнительные занятия.

Медленно, очень медленно я поворачиваю голову.

Это он.

Мужчина из моих видений на верхней площадке. Стоит вплотную ко мне, всё ещё поддерживая за талию. Его лицо так близко, что я вижу каждую чёрную ресницу, тень от них на скулах. Вижу тонкую белую полоску шрама над левой бровью. Вижу, как расширены его зрачки – от адреналина, от испуга, от того, что только что произошло.

Он быстро дышит, как будто пробежал стометровку. Я чувствую его горячее дыхание на своей коже. Он смотрит на меня. Прямо. Открыто. В его чёрных глазах – смесь тревоги, облегчения и чего-то ещё. Чего-то, от чего у меня внутри всё обрывается.

– Живая? – спрашивает он тихо, и его горячее дыхание касается моего уха.

Я киваю. Говорить не могу.

– Точно?

– Точно.

Он не отпускает.

Мы стоим так посреди каменной лестницы, прижатые друг к другу. Я чувствую жар его тела сквозь легкую ткань своего платья. Чувствую запах – чистый, свежий, с нотками цитруса и ещё чего-то неуловимого, тёплого, мужского. Чувствую, как бьётся его сердце – или это моё так гулко отдаётся во всём теле?

– Вы всегда падаете с крепостей? – спрашивает он иронично. В голосе появляется хрипотца.

– Только когда за мной следят, – выдыхаю я.

Он замирает на секунду. А потом улыбается.

Боже. Эта улыбка. Она меняет его лицо полностью – из серьёзного, почти сурового, оно становится мальчишеским, озорным, тёплым. В уголках глаз собираются лучики морщин. И я понимаю, что пропала. Окончательно и бесповоротно.

– Я не следил, – говорит он. – Я просто… увидел. И не смог отвести взгляд.

Его руки на моей талии чуть заметно дрожат. От напряжения? От того, что только что меня поймал? Или от чего-то другого?

– Может, поставите меня на ноги? – шепчу я.

– Может, не надо? – отвечает он. И снова эта улыбка.

– Татьяна! – визг Ольги режет воздух, как сирена. – Тань, ты где? Ты чего там застыла? Игорь Вениаминович группу собирает!

Я вздрагиваю. Он тоже.

Его руки медленно, неохотно разжимаются. Он отступает на шаг, но не уходит – протягивает руку, помогая мне окончательно выпрямиться, проверить, стою ли я твёрдо.

Я стою. Колени дрожат, но стою. Фотоаппарат висит на шее целехонький. Папин «Зенит» уцелел.

– Тешекюр эдерим («Спасибо» – прим. автора), – с трудом вспоминаю я фразу из разговорника. – Спасибо, вы спасли меня. И фотоаппарат.

– Фотоаппарат я не спасал, – усмехается он.

– Зря. Это подарок отца.

Он смотрит на «Зенит», потом снова на меня. И в его взгляде появляется что-то какая-то теплота. Почти нежность.

– Тогда я счастлив, что спас вас обоих.

Ольга уже бежит по лестнице, размахивая руками. Ещё минута – и она будет здесь.

Мужчина бросает быстрый взгляд через моё плечо – туда, откуда приближается Ольга. И снова смотрит на меня. В его чёрных глазах мелькает что-то похожее на сожаление. И решимость.

– Татьяна, – произносит он. Медленно, будто пробуя моё имя на вкус. – Я Кая. Кая Озкан.

Он протягивает руку. Я вкладываю свою – ладонь у него сухая, горячая, сильная. Он задерживает мою руку в своей. Я не вырываю.

– Вы надолго в Стамбуле?

– На два месяца. Мы на стажировке.

Он кивает, словно что-то прикидывая в уме.

– Завтра в это же время я буду здесь, – говорит он просто. Без тени сомнения. Без вопроса. Как человек, привыкший назначать и получать. – У тех пушек, где вы меня увидели. Приходите. Я покажу вам Стамбул так, как не покажет ни один гид.

Я замираю в нерешительности.

– Я…

– Танька! – Ольга влетает в пространство между нами, запыхавшаяся, сияющая любопытством. – Ты чего застыла? Я уже испугалась! Ты в порядке? А это кто?

Парень отпускает мою руку. Отступает на шаг, но взгляда не отводит.

– Ваша подруга чуть не упала, – объясняет он ровно. – Мне повезло оказаться рядом.

Ольга переводит взгляд с меня на него и обратно. В её глазах загорается охотничий интерес.

– Ой, а вы, наверное, турок? А говорите по-английски... А где вы так научились?

– Оль! – шиплю я, дёргая её за рукав.

Но Кая только улыбается – той самой тёплой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.

– Учился в Америке. Приятно познакомиться. Берегите подругу, – он снова смотрит на меня. – И помните: завтра. В это же время. Я буду ждать.

Глава 2. Кая

Стамбул, 1987 год

Я вернулся домой.

Шесть лет. Шесть долбаных лет в Штатах, где я учился не потому что хотел, а потому что так надо. Отцу нужно, чтобы наследник знал современный бизнес. Матери – чтобы «отшлифовал манеры». Дед благословил перед смертью: «Ты – будущее рода, Кая. Не подведи».

Я не подвёл. Закончил с отличием. Нахватался связей. Научился улыбаться нужным людям и убивать взглядом ненужных. Вернулся другим человеком – тем, кого они хотели видеть.

Но внутри, под новеньким костюмом от итальянского портного, под маской вежливой уверенности, живёт тот же мальчишка, который рыдал, когда дед впервые привёл его в Румели Хисары и рассказал, как Мехмед Завоеватель брал Константинополь. Тот, кто клялся себе, что никогда не уедет из этого города.

Я уехал. Но я вернулся. И теперь не могу насытиться.

Каждое утро я выбираю новое место. Галатская башня. Айя-София. Рынок специй. И сегодня – снова крепость. Моя крепость. Место, где дедова рука лежала на моём плече, тяжёлая и надёжная, и его голос говорил о величии, о крови, о долге.

Я стою у старых пушек, смотрю на Босфор и просто дышу. Вдыхаю этот воздух – смесь соли, выхлопов паромов, жареных каштанов и чего-то древнего, что живёт в этих камнях. И чувствую, как бетонная плита, которая шесть лет давила мне на грудь, потихоньку трескается.

Здесь хорошо. Здесь я – дома.

Сверху доносится шум – очередная экскурсия. Студенты, судя по говору, иностранцы. Я не оборачиваюсь. Мне всё равно. Пусть смотрят, пусть фотографируют, пусть восторгаются. Этот город принадлежит всем. Но мой – только мне.

Я поднимаю голову на величественные стены и… вижу девушку.

Она стоит на верхней площадке. Среди толпы студентов, судя по всему. Русые волосы, отливающие на солнце золотом. Ветер превратил их в безумный ореол вокруг головы. Она что-то записывает, потом поднимает глаза и смотрит на Босфор.

И в этом взгляде – всё. Весь тот восторг, вся та жадность, которую я сам чувствую. Она не просто смотрит. Она впитывает.

Я отворачиваюсь. Смотрю на Босфор и кричащих чаек. Но внутри чувствую такое же волнение, как на воде передо мной. Нет. Не могу удержаться.

Снова поворачиваюсь и поднимаю голову.

И встречаюсь взглядом с девушкой.

Я забываю дышать.

Секунда. Две. Мы смотрим друг на друга, и я не могу отвести глаз. Она отворачивается первая и исчезает в толпе.

А я стою как дурак, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Что это? Просто случайный взгляд? Туристка, каких тысячи?

Я остаюсь внизу, не могу уйти. Сажусь на каменный выступ, делаю вид, что любуюсь видом. А сам краем глаза слежу за толпой.

Они спускаются. Гомонят, щёлкают фотоаппаратами, тыкают пальцами в старые пушки. Экскурсовод, усталый, с мелом на пиджаке, что-то вещает.

Её среди них нет.

Я собираюсь уходить, разочарованный, и тут замечаю движение наверху. Она поднимается выше. К самой крайней точке, где ступени старые и стёртые. Идёт одна, отделившись от группы.

Я медленно поднимаюсь по ступеням, иду туда, проталкиваясь сквозь гомонящую толпу.

Она достаёт фотоаппарат, наводит на башню. Снимает. Ещё. Ещё. Пятится назад, пытаясь поймать какой-то особый кадр. Ещё шаг.

– Осторожно, – шепчу я. Она меня не слышит. Я ускоряюсь, перепрыгивая через несколько ступенек.

Ещё шаг.

И вдруг её нога соскальзывает с края ступеньки, и я вижу, как её тело теряет равновесие.

Сердце останавливается.

Я не думаю. Я не успеваю думать. Одним прыжком я покрываю оставшееся расстояние между нами и ловлю её.

Я смыкаю руки, прижимаю её к себе, вжимаю в себя, чтобы остановить падение. Чтобы не дать ей разбиться об эти проклятые камни.

Мы замираем.

Тишина. Только ветер. Только чайки. Только стук сердца.

Я чувствую своей грудью её спину. Чувствую, как дрожит её тело. Чувствую запах её волос – чистый, свежий, незнакомый. И такой родной, будто я знал его всегда.

– Korkma, – выдыхаю я хрипло. Потом соображаю, что она наверняка не знает турецкий. Перехожу на английский, обычно его понимают все. – Не бойся. Я держу.

Она не шевелится. Молчит. Я чувствую, как бешено колотится её сердце. Или это моё так хочет выпрыгнуть из груди?

Она что-то тихо говорит. Тонко. Испуганно. По-детски. Это русский? Слово похоже на фотоаппарат.

Я выдыхаю. Почти смеюсь. Господи, она думает о фотоаппарате.

– Фотоаппарат цел. Вы – тоже. Хотя могли бы сначала спросить о себе.

Она медленно поворачивает голову. И я вижу её лицо.

Близко. Так близко, что можно разглядеть каждую веснушку на носу. Каждую ресницу. Каждую морщинку на губах, высушенных ветром.

Серые глаза. Нет, серо-голубые. Как небо над Босфором в пасмурный день. Распахнутые, испуганные, но уже загорающиеся чем-то другим. Чем-то, от чего у меня внутри всё переворачивается.

Она красивая. Не той гладкой, отполированной красотой, к которой я привык в Америке. А настоящей. Живой. С этим румянцем на щеках, со спутанными ветром золотистыми прядями, с этим дурацким фотоаппаратом на шее.

– Живая? – спрашиваю я тихо.

Она кивает. Похоже, она понимает английский. Уже легче.

– Точно?

– Точно.

Я не отпускаю. Не могу. Мои руки всё ещё сжимают её талию, и мне кажется, если я разожму их, она исчезнет. Растворится. Окажется сном.

Мы стоим так посреди лестницы, прижавшись друг к другу. Я чувствую жар её тела сквозь летнее платьице. Чувствую, как вздымается и опускается её грудь. Чувствую, что со мной происходит что-то, чему нет названия.

– Вы всегда падаете с крепостей? – спрашиваю я, усмехаясь.

– Только когда за мной следят, – выдыхает она.

Я замираю. А потом улыбаюсь.

Боже, я улыбаюсь. Впервые за долгое время. Впервые с тех пор, как вернулся в этот город.

– Я не следил, – говорю я. – Я просто… увидел. И не смог отвести взгляд.

Это правда. Чистая правда.

Глава 3. Татьяна

Ольга не отстанет. Я знаю это с той секунды, как мы садимся в автобус. Она сидит рядом, сверлит меня взглядом и молчит. Для Ольги молчание – высшая степень пытки. Значит, копит вопросы.

Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. За окном проплывает Босфор. Тёмный уже, вечерний, с россыпью огней на азиатском берегу. Красиво. Всё здесь красиво до невозможности. До боли.

На коленях лежит «Зенит». Я сжимаю его пальцами и жалею, что не успела сфотографировать этого нереально красивого молодого турка.

– Тань, – Ольга не выдерживает на полпути к гостинице. – Ну рассказывай. Кто это? Что это? Я видела, как вы смотрели друг на друга. Вы там чуть не поцеловались, пока я не подошла!

– Оль, заткнись, – говорю я беззлобно. Устало. – Ничего не было. Я упала. Он поймал.

– Упала? – Ольга округляет глаза. – Тань, ты чего? Сильно?

– Нормально. Ступеньки там скользкие. Засмотрелась на башню и шагнула в пустоту. А он… успел.

Я замолкаю. Перед глазами снова это лицо. Чёрные глаза, расширенные от испуга. Руки, сжимающие меня так, будто я – самое дорогое, что у него было. И голос, хриплый от волнения: «Коркма. Не бойся. Я держу».

– Красивый, да? – Ольга толкает меня локтем. – Я только мельком увидела, но такой… породистый. Дорогой, сразу видно. Не из простых.

– Я не заметила.

– Врёшь.

– Оль, отстань, а?

Я отворачиваюсь к окну. Ольга обиженно замолкает. Надолго её не хватит, я знаю. Но хотя бы десять минут тишины у меня есть.

Десять минут, чтобы прокручивать это снова и снова. Его лицо. Его руки. Его глаза, когда он сказал: «Я просто увидел. И не смог отвести взгляд».

Боже, что со мной происходит? Я всегда считала себя рассудительной умной девочкой. Не из тех, что теряют голову от первого встречного красавчика. У меня учёба, диплом, диссертация в перспективе. Я приехала сюда работать, впитывать, учиться. А не влюбляться в турецких мужчин.

Тогда почему я до сих пор чувствую его ладони на своей талии? Почему внутри, под рёбрами, разрастается что-то тёплое и пугающее?

И самое страшное: завтра.

«Завтра в это же время я буду здесь. Приходите. Я покажу вам Стамбул».

Я не пойду. Конечно, не пойду. Это было бы безумием. Я ничего о нём не знаю. Кто он? Чем занимается? Что у него в голове? Может, он коллекционирует туристок? Может, я для него экзотика из России, и он просто решил развлечься?

Нет. Не пойду.

Автобус тормозит у гостиницы. Маленький семейный отель в районе Султанахмет, где поселили нашу группу. Чисто, скромно, с видом на задний двор. Нам, студентам, больше и не надо.

В номере Ольга сразу включает свет, плюхается на кровать и принимает позу следователя.

– Так. Давай по порядку. Как его зовут?

– Кая, – вырывается у меня раньше, чем я успеваю прикусить язык.

– Кая, – Ольга пробует имя на вкус. – Странные у них имена. Коротенькое такое. Как Кай и Герда из Снежной королевы, – смеётся она. – А дальше?

– Озкан. Кая Озкан.

– И что, он просто шёл мимо и поймал тебя?

– Он… стоял внизу. У пушек. Я его ещё днём заметила, сверху. А потом, когда пошла фотографировать, он, видимо, поднялся следом. И оказался рядом.

– Следил, значит, – Ольга многозначительно поднимает бровь. – Тань, а если это маньяк? Ты в чужой стране, одна, а он за тобой ходит.

– Не говори ерунды. Он учился в Америке, говорит на отличном английском. Одет дорого. И вообще… – я замолкаю.

– Что вообще?

– Он… живой. Настоящий.

Ольга смотрит на меня долгим взглядом. Потом вздыхает.

– Танька, влюбилась ты.

– Ничего я не влюбилась.

– Влюбилась. Я же вижу. У тебя глаза горят, как у кошки на воробышка.

Я отворачиваюсь. Начинаю разбирать вещи, лишь бы занять руки.

– Он завтра звал меня в крепость. Сказал, что покажет Стамбул так, как ни один гид не покажет.

– И ты пойдёшь?

– Нет.

– Совсем нет?

– Оль, ну какая встреча? Я его видела первый раз в жизни. Он турок. Я русская. У нас два месяца стажировки, а потом Москва, диплом, жизнь. Мне случайные романы не нужны. Даже с таким красавцем. И потом я не знаю, что у него на уме.

– С таким красавцем, – эхом отзывается Ольга мечтательно. – А если это не случайный роман? Если это судьба?

– Ты в сказки веришь? – усмехаюсь я.

– А ты нет?

Я молчу. Потому что внутри, в самой глубокой тайне, я очень хочу верить. Очень хочу, чтобы завтра, в это же время, я стояла у старых пушек, а он подходил ко мне и улыбался своей тёплой, мальчишеской улыбкой.

Но я не пойду.

– Ладно, – Ольга машет рукой. – Дело твоё. Но я бы пошла. Хоть посмотреть, что это за птица.

– Ты бы пошла, потому что ты дура, – улыбаюсь я. – А я умная.

– Умная, – фыркает Ольга. – Умные – они несчастные обычно.

Ночью я лежу в темноте, смотрю в потолок и слушаю, как за стеной шумит ночной Стамбул. Где-то лают собаки, где-то поёт радио, где-то смеются люди.

Где-то в этом городе есть он. Кая Озкан. Может, тоже не спит. Может, тоже смотрит в потолок и думает обо мне.

Глупости. Конечно, не думает. У него своя жизнь. Свои дела. А я – просто случайная девушка, на которую он обратил внимание.

Я закрываю глаза. И проваливаюсь в сон, где он снова держит меня в руках, и Босфор шумит где-то далеко-далеко.

Утро встречает меня хмурым небом и голосом Игоря Вениаминовича, который барабанит в дверь:

– Подъём, орлы! Через полчаса завтрак, в девять выезжаем в Айя-Софию!

Я вскакиваю, умываюсь ледяной водой, натягиваю джинсы и свитер. Волосы кое-как закалываю в пучок. Ольга ещё возится с макияжем, хотя куда ей, в собор?

– Ты идёшь? – тороплю я.

– Иди, я догоню.

Я спускаюсь в столовую. Наша группа уже в сборе. За одним из столиков сидит Серёжка Ветров, сокурсник с истфака, и смотрит на меня так, будто я только что сошла с обложки журнала.

Серёжа влюблён в меня с первого курса. Это все знают. Он милый, умный, начитанный, с вечно взлохмаченными волосами и застенчивой улыбкой. Мама говорит: «Хороший парень, надёжный. Из нашей среды. Смотри, Таня, не упусти».