Без тебя. Любовь длиною в жизнь

Глава 1.1. Татьяна

Глава 1. Татьяна

Стамбул, 1987 год

Наша группа из двенадцати человек с искусствоведческого и исторического факультетов стоит у ворот крепости Румели Хисары.

Игорь Вениаминович, профессор, который сопровождает нас в поездке на стажировку, человек с лицом уставшего пророка и вечно перепачканным мелом пиджаком, уже полчаса вещает о стратегическом значении этого места для османов. Я слушаю вполуха. Точнее, я пытаюсь слушать, но Стамбул атакует меня со всех сторон, и защищаться бесполезно.

Пряный, густой воздух пахнет морем, жареным мясом и чем-то сладким – возможно, рахат-лукумом, который продают в лавках у подножия холма. Крики чаек смешиваются с призывами муэдзина, и от этого всего у меня внутри что-то щемит и поёт. Я ждала этой поездки пять лет. С тех пор как впервые увидела фотографию собора Святой Софии в старом альбоме отцовского друга. С тех пор как прочла несколько книг Орхана Памука и влюбилась в эту страну заочно.

И мне повезло! Я попала в тщательно отобранную небольшую группу студентов с двух факультетов, которую направили на стажировку в Турцию. Пришлось пройти через такое количество проверок, бесед и наставлений, что у любого отбило бы желание ехать в капстрану.

Но не у меня. Загранпаспорт в потайном кармане сумочки, а я – здесь!

И моя кожа впитывает это солнце, этот ветер, этот крик чаек, и я понимаю, что часть меня уже никогда не уедет из Стамбула.

– Рудина! Вы меня слушаете? – голос Игоря Вениаминовича пробивается сквозь мои мысли.

– Так точно, – автоматически отвечаю я, поправляя на плече тяжёлую сумку с этюдником. – Мехмед Завоеватель построил крепость за четыре месяца, чтобы перекрыть Босфор и ускорить падение Константинополя.

Профессор довольно кивает и возвращается к своим объяснениям. А я снова отключаюсь.

Мы стоим на самой верхней точке крепости. Отсюда Босфор виден как на ладони – серо-голубая лента, по которой снуют паромы, рыбацкие лодки, огромные танкеры. Европа на одном берегу, Азия – на другом. Я смотрю на этот пролив и чувствую, как внутри меня расширяется что-то, чему нет названия.

Я опускаю взгляд ниже.

У старых пушек, вполоборота ко мне стоит молодой мужчина. Сердце неожиданно начинает биться быстрее, ладони потеют. Я не знаю, сколько проходит времени. Может, секунда. Может, вечность. Я просто смотрю на него и не могу отвести глаз.

Он высокий – даже отсюда, сверху, это видно. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги в простых светлых брюках. Белая рубашка с закатанными рукавами открывает сильные, загорелые предплечья. Ветер треплет его чёрные волосы, и он не поправляет их – словно не замечает.

Он стоит как человек, который знает, что этот город – его. И в то же время – как человек, который заново открывает его для себя. Он смотрит на Босфор. И в его позе есть что-то… щемящее. Словно он вернулся после долгой разлуки и теперь не может насытиться.

– Рудина, бога ради, что там такого интересного? – Ольга, моя соседка по комнате в гостинице, дёргает меня за рукав. – Профессор уже косо смотрит.

– Извини, – бормочу я, заставляя себя отвести взгляд. – Задумалась.

Ольга что-то говорит о планах на вечер, о том, что надо успеть на базар до закрытия. Я киваю, не слушая. Краем глаза я всё ещё слежу за ним.

Да что со мной такое? Никогда не пялилась на незнакомых парней. А тут прям наваждение какое-то. Да ещё в чужой стране.

Он поворачивается. И теперь я вижу его лицо.

Дышать становится трудно. Чёрные глубокие глаза, как этот Босфор в час заката. Резкие, благородные черты. Тонкий нос, чёткая линия скул, губы, которые сейчас сжаты в спокойную, чуть задумчивую линию. Он красив той красотой, которая завораживает с первого взгляда. Но дело не в правильности черт. Дело в том, что исходит от него. Сила. Уверенность. И одновременно – какая-то мальчишеская, почти уязвимая жадность к жизни.

Ему, наверное, лет двадцать пять – чуть старше меня. Но он кажется взрослее всех мужчин, которых я знала. Словно уже прожил несколько жизней.

Он вдруг вскидывает голову и смотрит прямо на меня.

Я замираю.

Наши взгляды встречаются. На одно бесконечное мгновение. В его глазах – вопрос, удивление, интерес. Я, наверное, выгляжу странно – девушка с дурацким этюдником, застывшая на верхней площадке крепости, с волосами, которые ветер превратил в соломенное безобразие, с раскрасневшимися от солнца щеками.

Я первая отвожу глаза. Сердце колотится где-то в горле.

Игорь Вениаминович, наконец, заканчивает лекцию и объявляет час свободного времени. Мы можем делать зарисовки, фотографии, просто гулять. Студенты разбредаются кто куда. Ольга убегает искать ракурс для фото.

А я поднимаюсь выше. К самой крайней точке, откуда открывается вид, от которого захватывает дух. Каменные ступени здесь старые, стёртые, неровные – за пятьсот лет по ним прошли тысячи ног. Я достаю фотоаппарат – отцовский «Зенит», тяжёлый, с поцарапанным корпусом. Когда-то он подарил мне его со словами: «Лови миг! Жизнь быстротечна, а память – навсегда».

Я навожу резкость. Видоискатель выхватывает кусочек реальности: зубчатые стены, тёмную воду пролива, размытый силуэт азиатского берега в дымке. Щёлк. Ещё щёлк. Ещё.

Мне нужно поймать этот кадр. Тот самый. Чтобы было всё: и камень, и вода, и небо, и это щемящее чувство вечности, которое здесь разлито в воздухе.

Я делаю шаг назад, пытаясь вместить в кадр всю башню целиком. Ещё шаг.

Каблук проскальзывает по краю ступени.

Воздух уходит из лёгких. Мир кувыркается, теряет очертания. Я падаю. Спиной назад. Вниз. В пропасть каменной лестницы.

Глава 1.2.

Сознание сжимается в крошечную точку. Я успеваю подумать только об одном: «Фотоаппарат!». Глупо, но это последнее, что проносится в голове. Папин «Зенит». Сколько снимков Стамбула он уже вместил. Сколько ещё мог бы...

Удар... Но не о камень.

Я врезаюсь во что-то твёрдое, горячее, живое. Меня обхватывают руки. Сильные, стальные, они смыкаются вокруг моей талии, останавливая падение. Фотоаппарат больно бьёт по рёбрам.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом разгоняется в панический галоп.

Тишина. Только ветер. Только чайки. Только гул в ушах.

Я чувствую спиной чью-то грудь. Чьи-то руки всё ещё держат меня, не давая осесть на ступени. Чьё-то дыхание – частое, взволнованное – касается моей макушки.

– Korkma («Не бойся» - прим. автора), – голос низкий, хриплый от напряжения. – Не бойся. Я держу.

Сначала турецкий, который я немного учила по русско-турецкому разговорнику перед поездкой в страну. Потом чистейший английский. Понятный, знакомый по университету. И эти руки. Боже, эти руки.

Я не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть. Я боюсь, что если обернусь, то это исчезнет. Что я всё-таки упала, ударилась и теперь лежу на камнях, а это просто предсмертный сон.

– Фотоаппарат… – почему-то говорю я, испуганно.

Мужчина за моей спиной делает короткий выдох – кажется, это смешок.

Я соображаю, что он, скорее всего, не понимает русский. А я не знаю, как сказать по-турецки.

– Фотоаппарат цел. Вы тоже. Хотя могли бы сначала спросить о себе, – продолжает он на английском.

К счастью, английским я владею неплохо, не зря ходила в университете на дополнительные занятия.

Медленно, очень медленно я поворачиваю голову.

Это он.

Мужчина из моих видений на верхней площадке. Стоит вплотную ко мне, всё ещё поддерживая за талию. Его лицо так близко, что я вижу каждую чёрную ресницу, тень от них на скулах. Вижу тонкую белую полоску шрама над левой бровью. Вижу, как расширены его зрачки – от адреналина, от испуга, от того, что только что произошло.

Он быстро дышит, как будто пробежал стометровку. Я чувствую его горячее дыхание на своей коже. Он смотрит на меня. Прямо. Открыто. В его чёрных глазах – смесь тревоги, облегчения и чего-то ещё. Чего-то, от чего у меня внутри всё обрывается.

– Живая? – спрашивает он тихо, и его горячее дыхание касается моего уха.

Я киваю. Говорить не могу.

– Точно?

– Точно.

Он не отпускает.

Мы стоим так посреди каменной лестницы, прижатые друг к другу. Я чувствую жар его тела сквозь легкую ткань своего платья. Чувствую запах – чистый, свежий, с нотками цитруса и ещё чего-то неуловимого, тёплого, мужского. Чувствую, как бьётся его сердце – или это моё так гулко отдаётся во всём теле?

– Вы всегда падаете с крепостей? – спрашивает он иронично. В голосе появляется хрипотца.

– Только когда за мной следят, – выдыхаю я.

Он замирает на секунду. А потом улыбается.

Боже. Эта улыбка. Она меняет его лицо полностью – из серьёзного, почти сурового, оно становится мальчишеским, озорным, тёплым. В уголках глаз собираются лучики морщин. И я понимаю, что пропала. Окончательно и бесповоротно.

– Я не следил, – говорит он. – Я просто… увидел. И не смог отвести взгляд.

Его руки на моей талии чуть заметно дрожат. От напряжения? От того, что только что меня поймал? Или от чего-то другого?

– Может, поставите меня на ноги? – шепчу я.

– Может, не надо? – отвечает он. И снова эта улыбка.

– Татьяна! – визг Ольги режет воздух, как сирена. – Тань, ты где? Ты чего там застыла? Игорь Вениаминович группу собирает!

Я вздрагиваю. Он тоже.

Его руки медленно, неохотно разжимаются. Он отступает на шаг, но не уходит – протягивает руку, помогая мне окончательно выпрямиться, проверить, стою ли я твёрдо.

Я стою. Колени дрожат, но стою. Фотоаппарат висит на шее целехонький. Папин «Зенит» уцелел.

– Тешекюр эдерим («Спасибо» – прим. автора), – с трудом вспоминаю я фразу из разговорника. – Спасибо, вы спасли меня. И фотоаппарат.

– Фотоаппарат я не спасал, – усмехается он.

– Зря. Это подарок отца.

Он смотрит на «Зенит», потом снова на меня. И в его взгляде появляется что-то какая-то теплота. Почти нежность.

– Тогда я счастлив, что спас вас обоих.

Ольга уже бежит по лестнице, размахивая руками. Ещё минута – и она будет здесь.

Мужчина бросает быстрый взгляд через моё плечо – туда, откуда приближается Ольга. И снова смотрит на меня. В его чёрных глазах мелькает что-то похожее на сожаление. И решимость.

– Татьяна, – произносит он. Медленно, будто пробуя моё имя на вкус. – Я Кая. Кая Озкан.

Он протягивает руку. Я вкладываю свою – ладонь у него сухая, горячая, сильная. Он задерживает мою руку в своей. Я не вырываю.

– Вы надолго в Стамбуле?

– На два месяца. Мы на стажировке.

Он кивает, словно что-то прикидывая в уме.

– Завтра в это же время я буду здесь, – говорит он просто. Без тени сомнения. Без вопроса. Как человек, привыкший назначать и получать. – У тех пушек, где вы меня увидели. Приходите. Я покажу вам Стамбул так, как не покажет ни один гид.

Я замираю в нерешительности.

– Я…

– Танька! – Ольга влетает в пространство между нами, запыхавшаяся, сияющая любопытством. – Ты чего застыла? Я уже испугалась! Ты в порядке? А это кто?

Парень отпускает мою руку. Отступает на шаг, но взгляда не отводит.

– Ваша подруга чуть не упала, – объясняет он ровно. – Мне повезло оказаться рядом.

Ольга переводит взгляд с меня на него и обратно. В её глазах загорается охотничий интерес.

– Ой, а вы, наверное, турок? А говорите по-английски... А где вы так научились?

– Оль! – шиплю я, дёргая её за рукав.

Но Кая только улыбается – той самой тёплой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.

– Учился в Америке. Приятно познакомиться. Берегите подругу, – он снова смотрит на меня. – И помните: завтра. В это же время. Я буду ждать.