Без тебя: Мой худший страх

Глава 1.

Вероника

июль, 2002 год

Раннее утро. Солнце июня 2002 года в этом забытом богом городке с населением в тридцать тысяч было уже безжалостно ярким. Оно заливало потрескавшийся асфальт двора старой городской больницы, построенной еще при Брежневе, и слепило глаза.

Вероника, протирая сонные глаза, торопливо шла через этот двор, сжимая в руке пластиковый пакет со вторым завтраком – два бутерброда с сыром и яблоко. На ней было чуть великоватое платье, в сумке лежала отглаженная форма и синяя медицинская шапочка. Густые светло-русые волосы девушка собрала в неидеальный пучок. Ей было девятнадцать, и это была ее первая летняя практика после второго курса медколледжа. Не просто учебная, а полноценная работа младшей медсестрой в терапии.

Отделение встретило ее знакомым коктейлем запахов: лекарства, хлорка, тушенка из пищеблока, сладковатый запах больных. Дежурная ночная сестра, кивнув, ушла. А вот из процедурной, звучно стуча каблуками, вышла Валентина Петровна, старшая медсестра отделения. Женщина лет пятидесяти, с лицом, на котором вечное недовольство застыло морщинами, и пронзительным взглядом.

– Опоздала, Смирнова, – голос у нее был низкий, властный. – На пять минут. Думаешь, тут санаторий?

– Автобус задержался, Валентина Петровна, простите, – сглотнув комок в горле, пробормотала Вероника. Она знала, что пришла ровно к семи тридцати, как и положено.

– Без "простите". Молодые совсем расслабились. Иди в процедурную. И давай быстро, пока я не вернулась с планерки.

Вероника кивнула. Ей предстоит разобрать три огромных металлических короба с инструментами, которые после дежурной сестры надо было вынимать, сортировать и раскладывать. Работа тяжелая, монотонная, и пальцы в тонких перчатках быстро покрывались красными полосами от решеток.

В помещении стояла ужасная духота. Через час, когда Вероника, вспотевшая, закончила, Валентина Петровна, проходя мимо, бросила, не глядя:

– Теперь в палаты, подавать завтрак. Сейчас на тебе все с восьмой по пятнадцатую. И поторапливайся, а то все остынет.

Дедовщина. Это слово Вероника знала из армейских рассказов дедушки. Здесь, в женском коллективе больницы, она была не такой откровенной, но оттого не менее унизительной. Ей сваливали самую грязную работу: мытье палат после выписки, смену белья у лежачих больных, бесконечные поручения "сбегай туда, принеси это". В общем все, чем должны заниматься санитарки.

Ее редко пускали к интересным процедурам, а если и пускали, то только ассистировать, молча подавая вату и шприцы. На планерках ее замечания, вычитанные в учебнике, игнорировали.

– Теория, Смирнова, это хорошо, но у нас тут практика, от которой жизни зависят, – говорила Валентина Петровна, и другие опытные медсестры согласно кивали.

Работа была адски тяжелой физически. Ноги гудели к обеду, спина ныла, а к вечеру часто слезились глаза. Она видела много боли, беспомощности, страха. Иногда – смерть. От этого сжималось сердце и хотелось плакать в тишине подсобки.

Но странное дело – она любила эту работу. Эти редкие моменты, ради которых, казалось, все и стоило терпеть. Когда бабушка Серафима Николаевна из 8-й палаты, которую Вероника каждый день терпеливо кормила с ложки – бабушке было тяжело кушать самой, вдруг слабо улыбалась и гладила ее по руке.

Когда молодой парень после аппендицита, которого она два дня уговаривала вставать, наконец сделал несколько шагов и шутливо поклонился ей, как рыцарь. Когда она правильно, с первого раза, взяла сложный анализ из вены у испуганного ребенка, и его мать со слезами благодарила ее. В эти секунды ее униформа становилась доспехами.

Вероника чувствовала себя полезной. Нужной. Она помогала. И этот острый, сладкий укол осознания своей нужности был сильнее усталости и обид.

В редкую минуту затишья, прячась в сестринской за журналом назначений, она думала не о работе. Она мечтала о пятнице. После смены она встретится с Ленкой, своей школьной подругой. Они пойдут в новый, единственный в городе компьютерный клуб, выпьют по чашке растворимого кофе и будут болтать обо всем на свете.

А еще… еще она жадно мечтала выкроить время на книгу. Прошлой ночью она дочитала до места, где героиня, такая же простая девушка, наконец-то встречала свою любовь. Это был не бульварный роман, а хорошая, добрая история от зарубежной писательницы, которую она взяла в библиотеке.

Мама, Ольга Николаевна, школьный учитель русского и литературы, презрительно фыркала, видя эти книги:

– Опять эти любовные сопли, Вероника? Когда уже возьмешь что-то серьезное? Толстого перечитай! Эти истории только голову задурят, проблем не оберешься!

Смена тянулась бесконечно. Подача, уборка, беготня с подносами, заполнение бумаг, выговоры Валентины Петровны за неидеально заправленную кровать… Уже к шести часам Вероника чувствовала себя выжатым лимоном.

Когда-нибудь, когда ее допустят до реально работы, она сможет брать больше смен. Накопит денег и снимет квартиру. Может, через пару лет сможет поступить и отучиться на врача…

Смена закончилась в восемь. Дорога домой в переполненном автобусе была мучением. Но вот она, ее улица, ее пятиэтажка. Ключ щелкал в замке.

В квартире пахло пирогами. Мама, Ольга Николаевна, была дома – для учителей уже начался летний отпуск. Она сидела в кресле в гостиной с томиком Чехова, но взгляд ее был направлен в окно. Она была стройной, подтянутой женщиной с идеальной, как у диктора, речью и такой же идеальной, но холодной улыбкой.

– Ну как, набегалась? – спросила мама, оценивающе оглядев дочь. Вероника выглядела уставшей, волосы растрепались.

– Нормально, – коротко бросила Вероника, снимая обувь. Она не хотела говорить. Любой рассказ о работе мама встречала или нравоучениями врод "надо быть жестче, покажи характер"), или вздохами "и зачем ты в эту медицину полезла, я же говорила – в педагогику!".

Глава 2.

Москва.

Студия пахла пылью и свежей краской. Запах нежилого, только что собранного пространства, где ещё не поселились ни души, ни привычки. Два дня назад рабочие вынесли последние леса и катушки с проводами. Сегодня закончили уборку студии и завезли технику. Лев Волков откинулся в кресле режиссёра монтажа, кинув взгляд на ещё заклеенный плёнкой пульт. Он смотрел на множество пустых, тёмных мониторов, отражавших его усталое, но лихорадочно возбуждённое лицо.

Завтра снимают пилот. Новое шоу "Отцы и дети", где разбираются проблемы в отношениях родителей, переживающих о будущем молодежи, и детей, которые хотят сами строить свою судьбу — может, уехать покорять столицу или выбрать другую профессию.

Идея была его, выношенная и выстраданная в общежитии, на лекциях, в курилке института. Проблема поколений, вечная, как мир, но такая взрывоопасная именно сейчас, в начале нового тысячелетия. Отцы, пережившие перестройку и цепляющиеся за остатки стабильности. Дети, рождённые уже в другой стране, с глазами, полными амбиций и страха одновременно.

Он знал это на своей шкуре. Он и был таким ребёнком, который сбежал от своего отца-инженера, спивающегося в захолустье, в Москву, где можно было стать кем угодно. Хотя бы на экране.

Дверь в студию открылась без стука. Он узнал шаги – быстрые, чёткие, с лёгким стуком каблуков по линолеуму, который уже завтра заглушит ковёр. Соня.

Она шла по студии, как по своему будущему владению, оценивающим взглядом скользя по новым декорациям, похожим на гостиную успешной, но бездушной семьи. На ней был идеально сидящий тёмно-серый костюм, белая блузка, расстёгнутая на одну пуговицу. Ни намёка на усталость после четырнадцатичасового дня. В руках она несла два бумажных стаканчика.

– Эспрессо. Без сахара. Чтобы не спать, – её голос прозвучал в пустом пространстве гулко и властно. Она поставила стаканчик перед ним, не глядя, и села на край стола для монтажа, скрещивая ноги. – Команда будет здесь к девяти утра. Ты должен быть в форме.

– Я в форме, – пробурчал Лев, делая глоток обжигающей горечи. – Просто смотрю. Впитываю.

– Впитывать надо рейтинги, а не атмосферу, – парировала Соня. Её взгляд, холодный и аналитический, скользнул по его фигуре. – Ты выглядишь как провинциальный поэт в минуту вдохновения. Расслабься. Всё уже куплено и согласовано. Завтра ты просто отработаешь свою роль. Роль ведущего, который всё понимает и всем сочувствует.

Несмотря на то, что девушка улыбалась, в её словах не было насмешки — лишь констатация фактов. Тридцатилетняя София Бережная, дочь депутата и протеже главного продюсера канала, видела мир как шахматную доску, где люди были фигурами, а чувства – тактикой.

Она разглядела во Льве потенциал три года назад, когда он, зеленый стажёр с третьего курса журфака, вломился на совещание с горящими глазами и сырой, но дерзкой идеей.

Соня понаблюдала за ним. Парень был очень способным — его любила камера, он чуствовал себя уверенно. Лев умело привлекал к себе все внимание окружающих. Он не был клоуном — харизматичный, голубоглазый, он знал, как выгодно себя продать, а потому занимался спортом и следил за внешностью.

Так Соня разглядела не просто талант даже, а жадность. Жажду вырваться, доказать, заявить о себе. И решила сделать его своим проектом. Самой выгодной инвестицией.

После выпуска из университета, он начал работать на телеканале на полную ставку. За год Лев успел помелькать в нескольких проектах и хорошо себя заррекомендовал.

– Без твоей помощи, конечно, ничего бы не вышло, – сказал Лев, глядя в тёмный экран, где угадывалось его отражение. В голосе прозвучала заученная, ритуальная благодарность. Часть их негласного договора.

– Не забывай об этом, – ответила Соня, и в её голосе внезапно проскользнули игривые нотки. Она провела пальцем по краю стола, приблизившись к нему. – Я вложила в тебя немало своего времени. И своего влияния. Приходилось даже папе рассказывать, какой у нас на канале перспективный мальчик.

Лев почувствовал знакомое, двойственное чувство. Признательность, смешанную с раздражением. Он откинулся в кресле, глядя на её прекрасное, бесстрастное лицо, освещённое синим светом дежурной лампы.

– В МГИМО я поступил сам. Год пахал и учился, но вступительные сдал, – сказал он тихо, но отчётливо. – На канал меня взяли по итогам конкурса. Идея шоу – моя. Я пробился сюда сам.

Соня улыбнулась. Улыбка была красивой и абсолютно пустой.

– Милый. Ты пробился туда, куда я тебе открыла дверь. В Москве тысячи таких же голодных, талантливых мальчиков. Они моют полы в офисах и разносят кофе. А ты сидишь в новой студии и завтра станешь лицом очень перспективного проекта. Не путай причину и следствие.

Он не стал спорить. Спорить с Соней было бессмысленно. Её уверенность зиждилась не на аргументах, а на фундаменте семейного положения и счёта в банке. Вместо ответа он встал, подошёл к декорации – стилизованному книжному стеллажу с бутафорскими томами. Положил ладонь на гладкий, холодный пластик.

– Я думаю о том, откуда я выбрался, – сказал он, больше себе, чем ей. Голос в пустой студии звучал гулко, исповедально. – Этот город… ты бы даже названия его не запомнила. Там можно было сдохнуть. Стать таким же, как все. Жениться в двадцать два, работать на дряхлеющем заводе, пить сначала по выходным, а потом после смены. Я был всего лишь парнем из КВН. Смешил народ в дворце культуры. А потом сел на электричку и уехал. Сдал вступительные.

В голове, проскочила мысль, яркая и чёткая: «Вопреки всему». Вопреки пьяным выходкам отца. Вопреки молчаливому упрёку в глазах матери, которая все детство боялась за него, но ушла слишком рано. Вопреки этому провинциальному болоту, которое засасывало с невероятной силой. Он вырвался. Своим умом, своей наглостью, своей волей.

– И добился многого, – продолжил он, обернувшись к ней. – Сам.