Без тебя никак

Глава 1

Я стою напротив заброшенного завода.

Клянусь, в радиусе километра из живых лишь я и бродячие собаки. Лают, воют в сумерках душераздирающе. Я не из пугливых, но дрожь пробирает. Вечерняя прохлада, запах жжёной резины и дурное предчувствие — тот еще коктейль.

Я приехала сюда не из любопытства и не из смелости.

Десять тысяч долларов — вот что привело меня на этот чертов завод. Одну, почти ночью, чтобы забрать спрятанную посылку.

Определенно, это незаконно. Но назад мне не повернуть. Половину денег мне уже перевели.

Но сейчас я жалею, что взяла этот заказ.

Дверь поддается с трудом, и закрывается за мной с противным скрипом. Я оказываюсь в оглушающей темноте.

Я говорила, что не из пугливых? Враньё. Дыхание моё срывается от ожившего детского кошмара: я одна в густой темноте!

— Спокойно, — шепчу, и включаю фонарик на смартфоне.

Я наизусть запомнила инструкцию заказчика из дарк-чата, и делаю как сказали. Иду через бывшие служебные помещения, то и дело натыкаясь на ржавые детали и сломанную мебель. Как же здесь грязно. Пыльный, заплесневелый запах не позволяет мне забыться и задвинуть страх.

Я спускаюсь на минус первый этаж. И… опять спускаюсь.

В подвал.

Надеюсь, меня ждет не жертвоприношение. Мысленная шутка не веселит и не отвлекает: в нашем городе не так давно прогремела как раз такая новость.

У люка в подвал я замираю на пару секунд, выдыхаю, и тяну проржавевшую крышку на себя.

Спускаюсь я не по приставной лестнице, а по ступеням. Повезло. Я делаю эти семь шагов, подсвечивая путь ярким светом фонарика. Посылка, которую я должна забрать, должна лежать слева, ориентир — синяя пластиковая бочка.

У неё я и останавливаюсь, шокированая. Потому что отчетливо вижу «посылку», которую обязана забрать и держать у себя как минимум три дня, прежде чем передать заказчику.

Моя «посылка» — это крупный связанный по рукам и ногам мужчина в темной футболке и с мешком на голове. Он полулежит, привалившись к стене, и не двигается. Потому что… мертвый?

Дышать моя «посылка» и не должна. Потому что я не за человеком ехала, а за вещью!

Меня начинает колотить, я задыхаюсь от испуга. Бежать отсюда нужно. Бе-жать! Пока рядом с «посылкой» меня не уложили.

Паника лупит по сердцу. Я отступаю, и натыкаюсь на проклятую бочку. Она падает, отталкивается от моих ног, и катится в сторону мужчины. Так шумно это получается, что я вздрагиваю.

И не только я. Связанный тоже дергается, пугая меня еще сильнее. Чуть ли не до вскрика — его я сдерживаю чудом.

Связанный хрипло и дерзко выплевывает:

— Давай уже. Сделай это, тварь!

Живой!

Вместе с этой мыслью из меня рвется невнятный полувсхлип-полусмех, и я заставляю себя собраться. Не смогу я сбежать и бросить связанного человека, как бы мне не хотелось исчезнуть отсюда!

И я подхожу к мужчине, рядом кладу телефон фонариком вверх, и развязываю узел на шее мужчины. Пять секунд теряю на то, чтобы снять мешок с его головы.

— Эй, — шепчу, похлопываю его по щеке, но мужчина даже глаза не открывает. Будто не он минуту назад очень активно признаки жизни подавал.

Чтобы развязать пластиковые узы на его ногах и руках, мне приходится рыскать по подвалу. И в итоге я нахожу в ящике у противоположной стены несколько старых ножей.

Ноги я освобождаю легко, а с руками приходится повозиться — у мужчины не просто связаны запястья, они еще и к трубе привязаны. В темноте не так-то легко справиться, но у меня в итоге получается освободить этого пленника.

Я шумно выдыхаю, и снова тянусь к лицу мужчины, чтобы в чувства его привести. Но одергиваю руку, когда он открывает глаза.

В его лице я вижу отражение своего шока. Мужчина смотрит на меня, чуть щурясь от света фонарика… а точнее, смотрит он на нож в моей руке.

Ой.

А вот теперь и на моё лицо. Надеюсь, драматичный фэшн-макияж его не испугает.

— Бл*дь, — давится мужчина вдохом.

— Не совсем. Надеюсь, ты сможешь дойти до машины, потому что унести тебя моих сил не хватит.

Он кивает. Но ноги его затекли, не слушаются, и несколько попыток встать проваливаются. Лишь пятая попытка оказывается успешной. Я приобнимаю мужчину, и мы идём. Медленно, тело к телу, мне приходится взять значительную часть его веса на себя, и мы оба задыхаемся от усталости и боли, когда выходим с завода.

И оба, будто сговорившись, с наслаждением вдыхаем прохладный вечерний воздух.

Окрестности завода больше не пугают, и даже бродячие собаки — ах, милые, подвывающие бродячие собаки! Лайте громче, только не сожрите меня.

Я жива.

И я влипла как никогда раньше!

— Еще десяток шагов, — предупреждаю я мужчину, готовящегося рухнуть прямо на меня.

Вцепляюсь в него крепче, обхватываю за спину. Запястье моё липнет к его майке, и пачкается кровью.

Кажется, я делаю ему больно, зато обморок мужчина откладывает до лучших времен. Потому я не нежничаю, не щажу его. Лишь бы не отключился. Он выдыхает сквозь зубы, жмурится, и позволяет мне вести его дальше, к машине.

Когда я укладываю его на задние сидения, спрашиваю:

— Как тебя зовут?

— Артём, — хрипит сорванным голосом.

А я сажусь за руль. Быстро обтираю запястья и плечи от чужой крови, и захожу в дарк-чат.

«Посылку забрала. Но мы так не договаривались!» — пишу подрагивающими пальцами, а заботливый Т9 исправляет ошибки.

«Вези его к себе» — тут же поступает ответ.

Я беззвучно усмехаюсь. К себе? Полумертвого? Или он уже?..

Оглядываюсь назад, и с облегчением понимаю, что грудная клетка Артёма слабо поднимается и опускается. Дышит, значит живой.

— Артём, — зову его, но тот не отвечает.

В панике руки слабеют, соскальзывают с руля. И я в очередной раз костерю себя нещадно за то, что подрядилась на такую подработку. Забрала посылку, молодец какая!

Я сжимаю, разжимаю кулаки, завожу машину, и выезжаю из этого очаровательного места. А когда оказываюсь на окружной, Артём глухо стонет от боли. Он дергается, и я нервно оборачиваюсь: футболка его слегка задралась, и неприглядно демонстрирует что на нём живого места нет.

Глава 2

Иного выхода, кроме как обратиться к сестре, я не нахожу.

— Привет. Не разбудила? — спрашиваю после её «алло»

— Нет. Что-то случилось?

— Мне нужна небольшая консультация, если тебе не сложно. Врачебная, — я пытаюсь придумать, что скажу сестре дальше

Она медик, и сказочкой не удовлетворится. Либо выкладывать ей всё, либо дать необходимый минимум — только так!

— Моего друга избили, и я хочу ему помочь. Но не умею. Максимум, что я могу — обработать перекисью порезы, а тут посерьезнее дело.

— Позвони в скорую, или отвези его в больницу, — тон Ве́сны уже полон укоризны, а ведь разговор только начался.

— Нельзя в больницу. Не спрашивай почему, просто нельзя. Он у меня дома, избитый. И… он без сознания. Приходит в себя, потом отключается. Я не знаю, что делать. Ты поможешь?

— Ты не ради консультации позвонила, а ради того, чтобы я приехала, да? — я отлично знаю, что Ве́сна сейчас губы поджимает.

И, как обычно, осуждает!

— А ты приедешь? — спрашиваю с надеждой.

— Чемоданчик дома возьму, и приеду. Примерно полчаса, и я буду у тебя. Адрес тот же?

— Я бы сказала, если бы переехала.

— Я в этом не уверена. Жди, — говорит, и отключается.

Я нервно жду её приезда, о котором, надеюсь, заказчик не узнает. Мы не очень-то ладим с Ве́сной, но проблем для сестры я не желаю. Я успеваю протереть влажными полотенцами лицо и торс Артёма, выбросить разрезанную футболку и переодеться, как приезжает сестра.

— Веди к своему другу, — по-деловому говорит мне Ве́сна, едва переступая порог.

Я и веду. Путь недолог, у меня студия. При виде Артёма сестра поджимает губы, а потом цедит:

— Гордана, ты как всегда! Что случилось? И кто это? Идем, я помою руки, а ты расскажешь.

Она ставит чемоданчик у кровати, идет в уборную, и мне приходится идти следом за ней.

— Ну!

— Это мой приятель Артём. Он подрался, и ему плохо. Сознание теряет, стонет, кровь кое-где не останавливается. Вроде бы бредить начинал, но я не уверена.

— Скорую…

— Нет, — перебиваю. — Нельзя в скорую, и в больницу его везти нельзя. Ты помоги!

— Объяснить ситуацию не хочешь?

Я качаю головой. Объяснить я, может, и хотела бы, но не могу. Потому что сама, дура, виновата.

— Ну разумеется, — раздражается Весна, и принимается осматривать, ощупывать и всячески, на мой взгляд, издеваться над Артёмом.

Но она не голосит что всё пропало, а значит труп в моей квартире отменяется. Наверное. Но мне уже не страшно, мир упорядочивается, из-за хаоса проступают очертания разумности.

Сердце чуть замедляет безумный ритм, и даже руки перестают дрожать. Я прихожу в себя.

Я обязательно справлюсь.

И Артём, обматеривший меня, и перепутавший с проституткой, тоже справится. За три дня ему станет легче, а потом его заберут.

Надеюсь.

Скорее бы эти дни пролетели, и настал светлый час разлуки.

— Артем, — сестра сует ему что-то под нос. Мужчина открывает слезящиеся глаза, щурится. — Гордана отказывается везти вас в больницу. Это могу сделать я. Даже обязана. Вы согласны?

— Нет! — выдыхает он резко и смотрит на меня с гневом.

А что я? Я ей говорила.

— У вас сломано ребро, нужно сделать УЗИ и пункцию, чтобы понять, насколько всё плохо. Максимум, что я могу — наложить повязку.

— Так накладывай, — тихо рявкает.

Весна и бровью не ведет на чужое хамство, что странно. Обычно она эмоциональная. Но с Артёмом сюсюкается, и прощает ему откровенную зловредность. Ласковая она с ним, непривычная: просит сделать вдох, выдох, спрашивает, где больно, что-то про шкалу чувствительности, и снова заговаривает о больнице, на что получает откровенный посыл.

— Зря. О последствиях тяжелого перелома я предупредила, и исключить внутреннее кровотечение я не могу. Если к обеду не станет хуже — это хороший знак. Но если станет хуже, срочно в больницу! Вот, выпейте, — она вкладывает в рот Артёма две таблетки, поднимает его голову и подносит бутылку воды.

А потом принимается за раны. Обрабатывает их, успокаивает меня что раны — меньшее из зол. Хуже то, что органы Артёму здорово отбили, ребро сломали, и обеспечили сотрясение, из-за которого обмороки, и начинавшийся бред.

Ве́сна почти всю ночь проводит рядом, и теперь Артём скорее жив, чем мертв. Он уже не бледный как мертвец, и я не слышу его стонов. Даже дыхание его выровнялось.

— Кто он тебе? — тихо спрашивает сестра, обуваясь.

— Друг, я три раза уже говорила.

Ве́сна глаза закатывает, раздраженная, и уже далеко не такая ласковая заботушка, как была с Артёмом.

— От такого мужчины стоит держаться подальше и не называть своим другом. Господи, Артём в больницу ехать не хочет! Это многое о нём говорит. И эти травмы… Гордана, не связывайся с ним. Видно же, что проблемный, а нам сейчас этого добра хватает.

— Спасибо, я учту. И за помощь спасибо от нас обоих.

Вот только без отчитывания я бы обошлась.

— И чего я ждала? — шипит. — Звони, если что, — бросает, и вылетает за дверь, как ужаленная.

Я возвращаюсь в комнату, к Артёму. Устраиваюсь на полу, прислонившись спиной к кровати. Сон для меня в ближайшие дни отменяется. Придется мне побыть сиделкой.

И вдруг мою шею обхватывают чужие руки.

Я дергаюсь, и Артём нажимает на какую-то точку, включающую ужас на максимум — чутьём, древним как природа, я понимаю, что если он сдавит чуть сильнее — будет в этой квартире труп.

И им буду я.

— Кому ты сказала, где я? — бьёт в меня угрозой, адреналин зашкаливает до вставших дыбом волосков на теле. — И сама откуда взялась? Отвечай, бл*дь! Кто свою шлюху ко мне послал? Ну?

Я луплю его по руке в панике, и хватка слегка слабеет.

— Меня послали помочь тебе выбраться, — говорю правду, и пытаюсь отползти от неласковых объятий. — Меня зовут Гордана. О тебе знает только моя сестра, и я сказала ей, что мы друзья.

— Тебя Родион послал вытащить меня? Значит, выяснил, где я… А он? Где он?

Глава 3

— Тебя здесь нет… Нет тебя, ты в аду горишь…

Я крадусь к Артёму. Меня от его шипящего голоса, сочащегося яростью, в дрожь бросает. И приближаться к нему страшно, я еще помню оковы на шее! Но и не подойти невозможно — он мечется на кровати, того и гляди повредит перевязанный перелом.

— Артём, — зову мягко, но голос мой дребезжит. — Артём, тебе плохо? Очнись, пожалуйста.

— Ты сдох, я помню… Я сам тебя закапывал… С того света припёрся полюбоваться на то, в какое дерьмо втравил меня, папа?.. — выплевывает он.

Артём смотрит невидяще, взгляд пустой.

Мне дико страшно. До жути. До крика, едва мной сдерживаемого.

Сестра пугала меня внутренним кровотечением. И, кажется, это оно и есть. Но теперь на меня не только состояние Артёма ужас наводит, но и его слова. Они чудовищны! Я бы хотела никогда не слышать их, но уши мне не заткнуть.

Артём… своего отца убил?

Боже!

— Это же ты мне устроил, старый мудак! Дотянулся!

— Очнись, — решаюсь я, ставлю колено на кровать, склоняюсь и прижимаю ладони к его щекам. Хлопаю по ним, тормошу мужчину. — Артём, здесь только мы. Ты бредишь, слышишь?

— Слышу, малыш, — смеется хрипло, и глаза закрывает.

А я едва не падаю от облегчения рядом с ним.

Очнулся, кажется. И холодного пота нет. Бледность не усилилась, а значит, это не кровотечение.

— С кем ты говорил? — спрашиваю, и не жду ответ.

Но Артём говорит своим шальным тоном:

— Отец приходил. Даже из могилы он продолжает изгаживать мою жизнь. Ждёт, что я тоже сдохну.

— Здесь никого нет и не было, это галлюцинация. Бред из-за ранения и стресса, — я пытаюсь мягко успокоить его, но Артём снова зло смеется с закрытыми глазами.

— Тебе повезло что ты не видела мою галлюцинацию.

Я тревожно всматриваюсь в скуластое лицо Артёма: он то и дело приоткрывает невменяемые глаза, зрачки малюсенькие как перчинки, веки тяжелые, и само лицо его плывёт.

Нет, он не очнулся. Сейчас Артём в контролируемом бреду, но это всё еще он. Радует хотя бы то, что он больше не мечется по кровати, себе не вредит, и даже не стонет от боли. И только из-за этого я подавляю порыв звонить Родиону, сестре, и бить панику.

Когда тело Артёма напрягается, я чутьём своим понимаю, что сейчас он снова отлетит. И нельзя мне этого допустить ни за что! Я не хочу больше слышать подробности про собственноручно закопанного отца.

Подавляя рефлексы, требующие бежать, я сажусь на кровать, и тянусь к мужчине.

— Тише, — после секундной заминки я прикасаюсь к черноволосой макушке ладонью.

Глажу медленно, пальцами массирую, и снова глажу. И приговариваю:

— Тише. Не пугай меня больше, пожалуйста. Скоро всё закончится. Тише…

Действует моя нехитрая ласка не сразу. Я нашептываю Артёму успокаивающие глупости, поглаживаю его, и постепенно наблюдаю, как его тело расслабляется, избавляется от этой яростной дрожи и шальной готовности драться с галлюцинацией.

Он начинает дышать спокойнее, лицо Артёма разглаживается, и тогда я решаюсь убрать руку. Он тут же ворчит невнятно-недовольно, и я поспешно возвращаю руку. Поняла! Гладить и вводить в дзен!

Во мне сквозь переживания о себе проклевывается сочувствие. Такое, чисто женское, к сильному мужику, которого почти уничтожили. На торс его смотреть без содрогания невозможно — все синяки уже обозначились яркостью красок, а повязка добавляет неприглядности этой жестокости.

Что же случилось? Почему Артём оказался на заброшенном заводе, в его глубине, спрятанный в подвале, связанный, избитый и почти убитый?

Я знаю, что если спрошу его сейчас — ответит. В бреду не лгут. Но я… боюсь. Да, я откровенно боюсь услышать очередные жуткие подробности, которые мне потом в кошмарах будут сниться.

Мне и без того они обеспечены надолго.

— Офигеть, — беззвучно, одними губами возмущаюсь, снова разглядывая Артёма.

Жалости во мне как не бывало. Была, и сплыла, стоило мне бросить взгляд ниже торса Артёма. На его ширинку, демонстрирующую возбуждение.

Теперь руку я убираю решительно, и не реагирую ни на какие недовольные вздохи мужчины. Ну надо же! Полумёртвый, поломанный, под убойным лекарством и в бреду — а всё туда же. От обычных прикосновений к волосам!

От греха, встаю с кровати, и тихо крадусь в уборную. От Родиона меня ждет лишь одно лаконичное сообщение:

«Жив?»

«Да» — отвечаю, и тут же печатаю еще: «Я хочу узнать точную дату и время, когда вы заберете Артёма», — кладу телефон на стиралку, и возвращаюсь на кушетку.

Она до ужаса неудобная, и для сна не приспособлена. Скорее, для посиделок за просмотром фильма. И мне даже жаль становится не единожды ночевавшего на этом монстре приятеля Федяна, пока я уютно посапывала на ортопедическом матрасе.

Но несмотря на отваливающуюся спину, я снова засыпаю, едва устроившись на кушетке, согнувшись в три погибели.

А проснувшись, вижу напротив пустую кровать.

Ушел?

Сердце пропускает удар.

В глазах темнеет, в памяти мелькают субтитры-воспоминания угроз Родиона. Не примет он объяснение, что я заснула, и пропустила уход Артёма. Но, может быть, он не успел уйти далеко?

Я бегу за телефоном, распахиваю дверь в уборную, и почти влетаю в Артёма.

— Ты какого черта встал?! — рявкаю мужчине в лицо. — Напугал меня!

Он вполне сносно держится на ногах, пусть и пошатывается. Но на упрек мой не реагирует, смотрит Артём на лежащий на стиралке смартфон. И даже тянется к нему.

Блин.

Я беру его за руку, переключить пытаюсь:

— А если бы ты упал. На кафель, Артём! Запросто мог голову себе проломить. Ну почему ты меня не разбудил?

— К зрителям не привык. Но раз ты так настаиваешь, в следующий раз с собой позову. Полюбуешься, — говорит он едко, и мне удается вытянуть его из душа.

Вот только про смартфон Артём не забывает:

— Телефон принеси.

Уже не столько ради отвлечения, сколько ради самоуважения, я спрашиваю холодно:

Глава 4

Передвигаемся мы дворами и маленькими улочками, на оживленные не выходим. Капюшоны натянуты, мы прячем лица. Грязь липнет к подошвам кроссовок.

Я бы таких как мы обходила стороной.

Артём идёт быстро. Слишком быстро для человека с переломом. Значит, тревога сильнее, чем его боль.

— Артём, куда мы идём? — спрашиваю, и не особо жду что он ответит, но и молчать уже не могу.

Но он отвечает. И делает это на удивление нормальным тоном:

— Меня должны ждать. Я надолго пропал, и Родион должен был забить тревогу и сейчас кипиш наводит. Да, — Артём бросает на меня насмешливый и самую чуточку злобный взгляд, — я не про твоего Родиона сейчас, а про настоящего.

— Я догадалась.

— Что ж ты насчёт всего остального не догадалась? — бесится.

— А потому что я не мутная! Не разбираюсь я в ваших интригах.

— Значит, и лезть к опасным дядям не надо было, раз не сечёшь в теме, — рявкает он негромко. — Ты вообще поняла, что делала?

Он останавливается, смотрит на меня так, будто я — идиотка.

— Ты не спасала меня. Ты меня держала. И сегодня нас обоих должны были убить!

Я отвожу от него взгляд. Тяжело сглатываю, холодея внутри.

Мог бы и не добивать меня.

И тут я торможу, будто в стену врезаюсь. Но торопливо догоняю Артёма, не заметившего или наплевавшего на моё недолгое отсутствие, и спрашиваю:

— Ты зачем меня с собой взял, раз я такая плохая? Отомстить хочешь? Вытрясти всё что знаю, а потом… того?

— Ничего ты не знаешь. Обычная нанятая за фантики марионетка.

— Тогда зачем взял с собой? — горячечно спрашиваю.

Артём челюстью дергает, и рукой взмахивает раздраженно.

— Если не терпится умереть — можешь со мной не идти. Я тебя не держу.

Остаток пути я смотрю строго перед собой, и больше разговоров не затеваю. Про полицию даже не заговариваю. Почему-то уверена — там не помогут. Лже-Родион, судя по всему, опасная и влиятельная сволочь.

Мне нужно держаться за Артёма. Не потому что хочу, а потому что больше не за кого. А если и от него мне будет грозить опасность — буду действовать по обстоятельствам. Что еще мне остается…

Артём подводит меня к обычной хрущевке: пять этажей, лебеди из покрышек, припаркованные как попало машины. Мы поднимаемся на третий этаж, и Артём не пользуется звонком. Стучит.

Открывают нам не сразу.

На лестничной площадке светло, а в квартире темень. И мне плохо видно открывшего дверь мужчину. Лишь общие черты: короткий то ли светлый, то ли седой ёжик волос, массивная фигура, глубокие мимические морщины. Но он не стар.

Тот самый Родион, или снова мимо?

Внутри пахнет сыростью, затхлостью, нежилым помещением. Мебель здесь есть, а жизни нет. Мне неуютно в компании двоих подозрительных мужчин. Но я иду за ними, пока Артём не придерживает меня за плечо.

— Иди-ка в комнате посиди, — с этими словами он закрывает передо мной дверь, и я даже очертаний его не вижу через матовое стекло. Лишь успеваю услышать: — Родиону звони, пусть едет.

Испытывать судьбу в моём случае — это подслушивать. Я решаю не глупить, прохожу по коридору мимо ванной и открытой кухни в большую комнату. Двери в неё призывно открыты.

Я сажусь на диван. Надеюсь, на нём меня не разложат. От этой мысли подташнивает. Морщусь брезгливо.

Напротив дивана над подставкой установлена плазма. В глянцевом черном отражении — кто-то чужой. Слишком худой. Слишком острый.

Мои изгибы за эти дни в углы превратились.

Вскоре я слышу, как в замке поворачивается ключ, и встаю с дивана зачем-то. Но вошедший в квартиру идет не ко мне. Шаги направляются в ту самую маленькую комнату, куда меня Артём не пригласил. И мне снова остается ждать и вариться в неизвестности.

Я стараюсь не думать о том, что сейчас в моей квартире находится лже-Родион. В вещах моих роется, в телефоне. Ищет нас с Артёмом и, возможно, найдет.

А мама? Сестра? Надеюсь, им ничто не грозит из-за меня.

Я слышу, как дверь вдали открывается, а затем хлопает. И мужские голоса звучат не приглушенно-неразборчиво, а отчетливо — они в коридоре, и они приближаются. Идут. Куда? Ко мне?

Спокойно! Ты же умеешь быть хладнокровной, Гордана. Так будь, не снимай эту маску!

В комнату входит Артём. А следом за ним другой мужчина — чуть старше на вид, и волосы у него не черные как у Артёма, а тёмно-русые. Он немного выше и изящнее, тогда как Артём поджарый как бойцовский пёс даже в таком состоянии.

— Тебя зовут Гордана, правильно? — изящный двигает от стены черный раскладной стул, и садится напротив меня. — Я Родион.

Надо же, настоящий Родион. Вот ты какой!

— Очень приятно.

— Надеюсь, что приятно, — кивает. — Расскажи всё с самого начала.

Внутреннее напряжение я контролирую, моя тетива натянута и вибрирует, но твердая рука удерживает её от спуска. И голос мой не дрожит, когда я произношу:

— В дарк-чате иногда предлагают подработку. Я редко откликаюсь на объявления, но… Я взяла этот заказ.

— Какой?

— Забрать «посылку».

— Посылку? — усмехается Артём.

Он стоит, облокотившись к стене, скрестив руки на груди, и внимательно слушает, смотрит на меня. Ко вниманию мне не привыкать. И теряюсь от него я лишь самую малость, но не показываю этого.

— Да. Я думала, что еду за посылкой. Подозревала что её содержимое — не совсем законное. Обычную посылку никто не стал бы прятать на заводе.

— И сколько тебе обещали заплатить? — спрашивает Родион.

Но слушают оба.

— Десять тысяч. Половину перевели авансом.

— Дальше!

— Я должна была придержать «посылку» у себя три, максимум пять дней. Это было в переписке. Артём, я показывала её тебе! — отвечаю чуть яростнее, чем стоило бы.

Мужчины не впечатляются, и я поминутно рассказываю им о пути с завода в больницу, пересказываю наш с лже-Родионом телефонный разговор, снова объясняю про таблетки. Я ничего не скрываю, ни единой детали.

Глава 5

Родион ведет машину в сторону Петрогорска.

Я сижу на заднем сидении с новым телефоном. Сим-карта в нём тоже новая, и я занята важным делом — восстанавливаю аккаунты, меняю пароли и сообщаю в рабочих чатах о своем отпуске. Где я провожу отпуск? Не скажу, но пальм здесь нет. Сплошь ели и милые сердцу березки.

— Родным подробности не сообщай, — напоминает Родион. — Чем меньше знают — тем в большей они безопасности. Василевский не станет просто так руки марать, а вот если ты, Гордана, проболтаешься…

— Я помню, — киваю.

Артём снова кладёт голову на мои колени. Он на удивление бесцеремонный тип, невоспитанный и в словах, и в действиях, и, скорее всего, даже в мыслях. Делает что пожелает. И это мальчишество в нём отчасти подкупает.

Я не спрашиваю, для чего мне предложили поехать в Петрогорск. Я надеюсь на лучшее, но готовлюсь к худшему — меня вполне могут снова использовать, только уже не против Артёма, а против Василевского. И я держу это в уме. Но верить хочу в бескорыстную помощь.

Иногда я та еще наивная девчонка.

Вот только…

— Чем я буду заниматься в вашем городе? И где я буду жить?

— Можешь остановиться у меня, — слышу голос с водительского.

Родион — приятный мужчина. В нём тоже чувствуется нерв, он прорывается во взглядах, резкой и быстрой походке, в речи. Но это не деструктив. И в отличие от Артёма, Родион не агрессор.

Но я все равно не хочу жить с кем-то, тем более с мужчиной. Не люблю я их. Не доверяю. Потому что слишком хорошо знакома с их повадками. И даже с почти образцовым Родионом я бы не желала делить крышу.

— У меня отчий дом пустует. Трехэтажный, мать его, дворец. Хочешь, Гордана? — Артём почему-то веселится. — Будешь жить в нём королевой, хоть каждый день спальню меняй. Внизу бассейн, сауна, даже пилон есть для стрипух и дискошар со светомузыкой. Погостишь в доме?

— Одна? — моё недоверие физически ощутимо, и нескрываемо.

— Я живу в другом месте. Да, одна будешь.

— Тогда я с радостью.

— Подожди радоваться, — подает голос Родион. — Этот дом — чума.

— В смысле?

— В смысле там пи*дец. Сначала посмотришь на дом, а потом решай, соглашаться или нет, — Артём тянет мою ладонь на свою голову.

Я на автомате глажу его, пропускаю волосы через пальцы и вяло размышляю: помнит ли он о своих бредовых откровениях? Надеюсь, что нет. Надеюсь, я сама их забуду, вот только в последнее время мои надежды терпят крушение за крушением.

***

В Петрогорске мы оказываемся около четырех часов после полудня.

Дождь заливает дорогу и барабанит по машине, но непогода не мешает рассматривать то, что за окном. Петрогорск чуть компактнее моего города, и живёт здесь на полсотни тысяч людей меньше.

Я бывала здесь однажды, мы вместе с классом ездили на экскурсию в катакомбы, и музей. А после экскурсии классный руководитель водила нас в кафе. И тогда, восемь лет назад, Петрогорск представлял из себя тихое захолустье.

Сейчас я смотрю как мелькают мимо модные кофейни и магазины, пункты самовывоза и тату-мастерские, а вот и арт-галерея по соседству с тем самым музеем, показавшимся тринадцатилетней мне до зевоты скучным.

Нужно будет сходить туда заново и сравнить впечатления.

Мы проезжаем весь город, и приближаемся к горам. К тем самым, где находятся катакомбы, иногда до сих пор мне снящиеся — будто я брожу в этих лабиринтах, и не могу выбраться, зову на помощь, но вместо ответа слышу лишь своё прерывистое дыхание и просыпаюсь в поту.

Пожалуй, и в горы я съезжу. Пора победить этот глупый детский кошмар.

Родион сбавляет скорость, через зеркало заднего вида я наблюдаю за тем, как он становится всё мрачнее. А Артём, наоборот, спит, довольный, будто совесть его чище слезы младенца.

Артём не просыпается, когда мы подъезжаем к воротам, и Родион притормаживает, нажимает на пульт управления, и ворота разъезжаются.

Он не просыпается, пока мы медленно едем по подъездной дороге к дому. Он огромный, настоящая громада, и эти странные вплетения стиля барокко делают его похожим на замок. А окружающий простор усиливает впечатление.

И, наконец, Артём просыпается, когда Родион паркуется неподалеку от входа. Как раз в этот момент дождь заканчивается, и через облака и тучи проглядывает несмелое солнце.

— Моё предложение в силе. Посмотришь дом, выходи, и я увезу тебя. Приставать не стану, — Родион встает у машины и достает пачку сигарет.

Плюсик в карму ему за то, что не курил, пока нас вёз.

— А ты не идешь?

— Он не идёт, — отвечает за Родиона Артём. — У Роди душа нежная и ранимая, тонна сострадания и мириады травм. Он слезами зальёт весь холл, если впустить его в дом.

— Заткнись, — ворчит Родион.

— Идем, — Артём выглядит предвкушающим, будто что-то замыслил и жаждет получить реакцию.

Мне даже становится интересно.

Но куда более меня интересует то, что мне предлагают жить не в квартире, а в огромном особняке. Одной. Быть самой себе хозяйкой. И чем-то этот бесплатный сыр походит на тот, что подложил мне Василевский с плёвым заказом забрать посылку.

Не слишком ли жирно для меня будет?

Здесь холоднее, чем в моем родном городе. На близость гор лёгкие реагируют восторгом, ему вторит лёгкое головокружение, а запах озона усиливает эффект. Я будто после хорошей тренировки в зале — так я себя ощущаю, когда иду к двери в дом.

Артём проворачивает в замке ключ, и манит меня внутрь.

И только зайдя, я понимаю причину веселья Артёма и ужаса — Родиона.

Этот дом… кошмарен.

Нет, не так, этот дом дорого обставлен. Я убеждаюсь в этом, пока мы с Артёмом бродим по этажам, заглядываем в комнаты, и с каждой новой открытой дверью я ловлю себя на том что улыбаюсь.

Потому что это действительно ужасный дом. Каждая деталь в нём стоит дорого. И этих деталей и мелочей — миллион: статуэтки, ковры, гобелены, красная дорожка на лестнице. А в кабинете и в гостиной на стенах висят головы оленя и волка. А также сабли, мечи, бархат, шелковые обои и репродукции картин. Кровати с балдахинами, зеркала — они вмонтированы в стены, а кое-где и на потолке. Есть даже мозаика и… чего здесь только нет. Самое лучшее. Самое яркое. Самое-самое.