Безликая

ГЛАВА 1. Чужой запрос

Запах старых дел был густым и сложным: пыль спрессованной бумаги, кислинка разлагающейся кожи переплётов, едва уловимый дух плесени, против которого не помогал ни один кондиционер. Это был не просто запах – это был воздух её жизни. Елизавета вдохнула его полной грудью, как делала каждое утро вот уже десять лет, и принялась за ритуал.

Сначала – термос. Алюминиевый, с выцветшим рисунком ромашек. Бабушкин. Она заваривала чай с вечера, чтобы к утру он как следует настоялся. Потом – бутерброд в прозрачном контейнере: чёрный хлеб, масло, сыр. Ничего лишнего. И на самое видное место, рядом с клавиатурой, – перьевая ручка с потускневшим золотым пером. Ею бабушка подписывала трудовые книжки. Ею теперь Елизавета вела записи в журнале учёта.

Она закончила опись дел за 2005-й год, поставила аккуратную точку в графе «Примечания» и откинулась на стуле. Её стол был островком безупречного порядка в море архивного хаоса: карандаши лежали параллельно, стопки бумаг образовывали ровные прямоугольники, монитор вытерт до блеска. Это был не перфекционизм. Это был способ существования. Порядок снаружи хоть как-то обуздывал ту тихую, ничем не заполненную пустоту, что накопилась с тех пор, как умерла бабушка, оставив ей только этот дом, эту работу и этот термос.

Ритуал прервали приглушённые, но яростные голоса из кабинета начальницы. Елизавета не вслушивалась – конфликты, крики, попытки давить были частью фонового шума учреждения, таким же неотъемлемым, как скрип тележек с делами. Она достала ежедневник, собираясь вычеркнуть завершённую опись, когда тень упала на её стол.

Молодой человек – лет двадцати пяти – в недорогом, но новом костюме, который сидел на нём чуть мешковато. Лицо бледное, на висках и над верхней губой блестела испарина. Он держал в руках листок с печатью; бумага слегка дрожала.

– Елизавета Сергеевна? – спросил он; голос сорвался на полтона выше, чем нужно. – Мне... мне нужна ваша помощь. Срочно.

Она молча кивнула и профессиональным жестом указала на стул для посетителей. Он не сел. Придвинулся ближе и положил листок перед ней – служебная записка из прокуратуры: номер дела, подпись, печать. Всё по форме.

– Дело номер... — начала она, пробегая глазами по цифрам.

– Да, именно оно, – перебил он, что было дурным тоном. – Его срочно нужно для... для допроса. Оригинал.

Елизавета подняла глаза. Его взгляд бегал по сторонам, скользил по дверям и по окнам. Нервозный, – констатировал её внутренний архивариус. Неопытный. Или напуганный.

– Минуту, – сказала она ровно и повернулась к компьютеру.

Она проверила запрос в базе данных. Дело было выдано ровно неделю назад – тот же номер, та же служебная записка, подпись другого сотрудника. В графе «Возврат» стоял прочерк.

Она повернулась к нему:

– Дело на руках. Выдано по такому же запросу. Вам нужно обратиться к коллеге, который его изымал, или запросить акт о несвоевременном возврате. Без акта я не могу...

– Его нет! – вырвалось у него почти шёпотом, но с такой отчаянной интонацией, что она замолчала. Он облизнул пересохшие губы. – Его... его нет в прокуратуре. Его вообще нигде нет. Я проверял.

В его глазах был неподдельный, почти животный страх – не злость и не хитрость, а чистый, концентрированный ужас. Он был направлен не на неё, а вовне, в пространство за стенами архива.

– Я... я только хотел проверить, – прошептал он, вдруг отдернув руку с листком, словно бумага обожгла его. – Вы... вы никому не сообщили, что я пришёл? Пока? Ни начальству, ни... никому?

Она, ошеломлённая, качнула головой. Он быстро кивнул несколько раз.

– Спасибо. Большое спасибо. Извините за беспокойство.

Он ушёл почти бегом между стеллажами; его неуклюжие шаги поскрипывали по линолеуму, а затем стихли, поглощённые тишиной хранилища.

Елизавета осталась сидеть, глядя на пустое место, где он только что стоял. Нарушение. Грубое, нервное нарушение порядка. Она взяла журнал учёта и аккуратным, чётким почерком внесла запись: «Повторный запрос по делу № [номер] от [дата]. Заявитель – А. (Прокуратура). Дело отсутствует (на руках по пред. запросу)». Последнюю фразу подчеркнула дважды.

Порядок был восстановлен – на бумаге. Но запах его паники, острый и кислый, ещё висел в воздухе, смешиваясь с пылью. И впервые за много лет её безупречный стол показался не крепостью, а сценой, на которой только что разыгралась первая, непонятная ей сцена из чужой пьесы.

Рабочий день кончился, но отчёт по описи всё ещё требовал завершения. Обычно она ненавидела задерживаться, но сегодня остаться казалось логичным. В архиве было тихо, пусто и знакомо – здесь, среди спящих дел, она могла притвориться, что разговор с бледным юношей был просто досадным сбоем, глюком, который завтра исправят.

Она печатала последние строки, когда поняла, что хочет пить. Термос был пуст. Вспомнила – допила ещё днём, когда нервничала. Мысль об ярко освещённом кулере у лифтов, где мог задержаться кто-то из уборщиков или охраны, внезапно показалась невыносимой: ей не хотелось ничьих взглядов, даже пустых. Она машинально направилась в технический коридор – там всегда было пусто. Там можно было побыть одной, сполоснуть лицо и прийти в себя, чтобы доехать домой не этой сжавшейся в комок версией себя, а хотя бы подобием Елизаветы.

И она услышала голоса из комнаты уничтожения; дверь была приоткрыта на палец.