Безродный

Безродный

Солнце клонилось к закату, заливая торговую площадь Лондона тёплым медовым светом. Генри, в своём единственном приличном камзоле, который он сам штопал по ночам, неторопливо прогуливался вдоль рядов, заложив руки за спину. Восемнадцать лет — возраст, когда голодные амбиции уже свербят под кожей, а тело требует своего, но он научился прятать желания под маской спокойного достоинства.

Он скользил взглядом по прохожим. Вот карета с гербом — внутри дама в шелках, но стара и некрасива. Вот две девушки в нарядных платьях, дочери купца — слишком шумные, слишком простые. Генри искал ту, одинокую, скучающую, богатую — ту, чей кошелек откроет ему двери в высший свет. Он уже приметил одну: молодую вдову в трауре, с жемчугом на шее, стоящую у ювелирной лавки. Самое то.

Но в этот момент его боковое зрение уловило движение у сапожной мастерской через площадь. Девушка выносила на прилавок пару новеньких башмаков. Рыжие волосы, выбившиеся из-под чепца, вспыхнули на солнце, словно пожар. Она была высокая, статная, даже в грубой рабочей одежде угадывались крутые бёдра и высокая грудь. Генри мельком глянул и уже хотел отвернуться к вдове, но вдруг поймал её взгляд.

Зелёные глаза смотрели прямо на него. Не стесняясь. Не отводя взор. В них читалось откровенное, жадное любопытство. Катарина — а это была она — только что выставила обувь и распрямилась, и тут же увидела его. Молодой красавец в поношенном, но ладно сидящем камзоле, с гордой осанкой и лицом, словно сошедшим с портрета аристократа. Он явно не из простых, но и не из богатых — слишком бедная одежда. Охотник за удачей, поняла она сразу. Её губы тронула усмешка.

Генри на мгновение замешкался. Вдова у ювелирной лавки уже садилась в карету — упущенный шанс. А рыжая девушка всё смотрела, и в её взгляде было что-то такое, от чего у него пересохло во рту и кровь быстрее побежала по жилам.

Он решил, что терять нечего. Подошёл ближе, остановившись в нескольких шагах от прилавка.

— Хорошая работа, — кивнул он на башмаки, стараясь говорить светским тоном. — Ваш отец делает?

Катарина оперлась бедром о прилавок, сложив руки на груди. Поза была вызывающей для девушки её круга.

— Мой отец. А ты, я вижу, не сапоги пришёл смотреть. — Она окинула его откровенным взглядом, задержавшись на промежности чуть дольше приличий. — Ты на дам пялился. Вон ту, в жемчугах, провожал глазами.

Генри смешался. Он не ожидал такой прямоты.

— Я… просто гуляю.

— Гуляешь, — усмехнулась Катарина. — А сам голодный, как волк. Только не от еды. — Она шагнула вперёд, сокращая расстояние. Теперь они стояли почти вплотную, разделённые только прилавком. От неё пахло кожей, деревом и чем-то сладким, молодым, женским. — Знаешь, красавчик, я тоже гуляю. Только не по площадям. — Она взяла его за руку через прилавок, сжала пальцы. Ладонь у неё была тёплой, чуть шершавой от работы. — Задний двор есть у нас. Там тихо. Хочешь, покажу?

У Генри перехватило дыхание. Он должен был отказаться, уйти, искать ту вдову, свою судьбу. Но тело уже отозвалось, член напрягся, упираясь в ткань штанов, кровь прилила к щекам. Её зелёные глаза смеялись, звали, обещали.

— Хочу, — выдохнул он, сам удивляясь своему голосу.

Катарина удовлетворённо улыбнулась, обошла прилавок и, взяв его за руку, повела за угол лавки. Он послушно шёл за ней, чувствуя, как все его планы рушатся в эту минуту, но почему-то было всё равно.

---

Задний двор был завален колодками, обрезками кожи, кучами сухой стружки. Здесь пахло варом и потом, старым деревом и пылью. Катарина отпустила его руку, развернулась и без лишних слов прижалась к нему всем телом.

— Нравится, как пахнет? — прошептала она ему в губы. — Это кожа. И я.

Она поцеловала его — жадно, глубоко, проталкивая язык ему в рот. Генри застонал, чувствуя её вкус — чуть солоноватый, с привкусом хлеба, который она ела утром. Его руки сами собой легли ей на талию, скользнули ниже, на упругие ягодицы. Она была твёрдой, крепкой, настоящей.

Катарина ответила, прижимаясь к нему бёдрами, и он явственно ощутил через ткань юбок и своих штанов жар её тела. Она теснее прижалась пахом к его напряжённому члену, и у Генри потемнело в глазах.

— Торопыга, — выдохнула она, отстраняясь ровно настолько, чтобы стянуть через голову свою грубую сорочку. Ткань зашуршала, и вот она стоит перед ним по пояс голая в лучах закатного солнца.

Грудь упала вниз, большая, тяжёлая, с бледной, почти мраморной кожей и крупными сосками, которые уже напряглись и потемнели от прохладного воздуха. Генри замер, любуясь. В восемнадцать лет он видел женскую грудь лишь мельком, тайком, в тёмных подворотнях или на гравюрах, которые продавали подпольно. А тут такое великолепие прямо перед ним, в тёплом свете уходящего солнца.

— Ну, чего смотришь? — усмехнулась Катарина, но в голосе её уже дрожала страсть. — Трогай.

Он протянул руку, коснулся. Кожа была горячей, нежной, как шёлк, и сосок под его пальцем затвердел ещё сильнее, сморщиваясь от прикосновения. Катарина тихо застонала, запрокинув голову, и Генри увидел, как пульсирует жилка на её тонкой шее.

— Ещё, — прошептала она.

Он взял грудь в ладонь, сжал, чувствуя тяжесть и упругость. Пальцы утонули в мягкой плоти. Он провёл большим пальцем по соску, и Катарина выгнулась, вцепившись в его плечи.

Генри наклонился, взял сосок в рот. Он был тёплым, чуть шершавым на языке. Он посасывал, покусывал, ласкал языком, чувствуя, как она дрожит в его руках. Её пальцы запутались в его волосах, прижимая крепче.

— Да… вот так… — выдыхала она.

Он перешёл ко второй груди, уделяя ей не меньше внимания. Катарина извивалась, тихо постанывая, и эти звуки заводили его ещё сильнее. Член в штанах ныл, требуя освобождения.

— Хватит, — выдохнула она наконец, тяжело дыша. — Я хочу тебя. Сейчас.

Она опустилась на колени прямо в стружку, потянула его вниз. Генри упал рядом, навис над ней. Её юбки уже были задраны, открывая крепкие, стройные ноги. Кожа на бёдрах оказалась неожиданно гладкой, контрастируя с грубой тканью. Он провёл рукой по внутренней стороне бедра — вверх, выше, пока пальцы не коснулись влажных складок.