Битый триплекс

Галва 1. Танк из реки

В преддверии знаменательного юбилея Победы в Великой Отечественной войне, мне вспомнился девяносто пятый год, когда к пятидесятилетию праздника «9 Мая», недавно созданным поисковым отрядом, производился подъём танка «Т-34» с илистого дна реки «Северский Донец» Ростовской области.

Страна в те годы переживала не лучшие времена и, никакого отряда поисковиков не получилось бы собрать, не помоги нам один «добрый человек», из «Новых Русских», который взял на себя полное спонсирование проекта, правда — далеко не из благородных побуждений. Присутствовала его личная выгода. Кстати, этот танк ему захотелось поднять не с целью, чтобы возвести в центре города «на вечную стоянку», а установить в своём личном музее ВОВ (коллекционером был). Единственное, к его чести, скажу: вход и посещение для ветеранов он сделал бесплатным, с остальных за просмотр выставок брал определённую сумму.

Остро стояла проблема в том, где именно найти танк? Понятно, что затонуло в годы войны бронетехники в водоёмах и болотах много, но хотелось знать точное место для поисков и, тогда я, ещё совсем «зелёный» парень, уговорил с большим трудом своего боевого деда, ветерана — танкиста, показать: где в Ростовской области может покоиться в объятиях рек или озёр легендарный «Т — 34». Требовалась именно модель с «76 — мм пушкой» — прихоть «блатного».

Дедушка согласился, и мы привезли его из Москвы, на нашу малую Родину. Где он когда-то появился на свет, вырос… дрался с фашистами…

Единственное поставленное условие почётного ветерана — чтобы останки танкистов захоронили с большими воинскими почестями.

Несмотря на преклонный возраст и ослабленное здоровье, дед Гена не только с первой попытки точно указал место, где на его глазах зимой 1943 - го года затонула «Тридцатьчетвёрка», но и предупредил:

— Вы ребятки смотрите, он вверх дном там лежит, на башне. Перевернулся, когда под лёд уходил.

Вскоре начались первые попытки поднять боевую машину на берег: пригнали технику, оборудование, водолазов. Любопытствующих собралось много, невзирая на небольшой, периодический летний дождь и нехарактерный для июля холодный ветерок.

Наконец, долгожданная удача постепенно начала приходить — из-под воды показалось 76 – ти миллиметровое орудие «утопленника».

Старший поискового отряда обратился к дедушке Гене:

— Отец, ты говорил в танке должны покоиться останки экипажа, а сколько человек там внутри, если не секрет?

— Ты скоро сам увидишь, сынок, когда до конца поднимите машину, зачем торопиться?

— Просто - сгораю от любопытства! Та-а-к, сколько?

Ветерану явно не нравилась весёлая обстановка, царящая при подъёме танка: сам он был весьма печальным; наверное, возвращался мысленно к временам военных событий, тем не менее сухо ответил:

— Пятеро…

Главный, боясь обидеть дедушку, аккуратно пояснил:

— Путаешь ты чего-то Отец - это «Тридцатьчетвёрка» 1942 — го года выпуска, у неё экипаж всего четыре человека. Это на «85 — ой» появится пятый танкист — наводчик!

Дед Гена медленно достал папиросу из кармана (бабушка ему запрещала курить из-за здоровья, но её не было с нами), поджёг спичкой, глубоко затянулся, плавно выпустив дым, ответил:

— Ничего я не путаю, сынок. Достанешь, сам убедишься! С ними там, в рубке, ещё сестричка находилась… она, когда обстрел начался, в башню запрыгнуть успела.

После его слов старшему отряда стало неловко и извинившись, он ушёл давать указания водолазам. Дедушка пошёл в палатку отдохнуть, попросив заранее, чтобы перед тем как танк начнут вытаскивать полностью, разбудили его - хотел переодеться для почтения памяти своих боевых товарищей.

Выкатить «Тридцатьчетвёрку» удалось на следующий день, после обеда.

Ко всеобщему удивлению, ветеран вышел встречать танк в военной, советской форме старого образца, с орденами: «Красного знамени», «Красной Звезды», «Ленина», медалью «За отвагу» и… Золотой Звездой Героя Советского Союза.

Привычных для обывателя погон на форме бывалого танкиста не оказалось, вместо них красовались петлицы с «кубарями» старшего лейтенанта.

Снова главный поискового отряда решил «упрекнуть» деда Гену:

— Отец! Так, в 1943 - ем году, погоны ввели, почему в петлицах?

Старик хитро улыбнулся.

— Верно, сынок! Только приказ вышел одевать всем погоны с 1 по 15 февраля 1943 года, если память мне не изменяет, а танк этот затонул в конце января! Более того: я на «Курской дуге» ещё петлицы встречал — то-то!

Ветеран снова вышел «победителем» в споре со старшим отряда, вогнав последнего в густые краски.

Когда «Тридцатьчетвёрка» выезжала на полый берег Донца, дедушка стоял по стойке «смирно», приложив руку (воинское приветствие) к своему высветившемуся танкошлёму.

Дед Гена оказался прав: в танке мы обнаружили останки пяти человек, среди экипажа находилась погибшая медсестра, на её подгнившей санитарной сумке до сих пор частично сохранился цвет красного креста.

Членов экипажа и сестрички мы передали в руки сотрудников местного военкомата, а танк освобождённый от боеприпасов и залежей ила был успешно погружен на тягач для транспортировки и последующей реставрации.

Дедушка вновь переоделся в гражданку и присел рядом с молодёжью у костра, молча смотря на противоположный берег реки, где когда-то он вёл бои с нацистами.

Долго наслаждаться тишиной ему не пришлось: вокруг ветерана образовалась немалое количество людей со всеобщей просьбой — рассказать подробности того сражения, когда провалился под лёд, недавно поднятый нами танк.

— Война шла! — отмахивался вначале дед Гена, — тогда многие гибли, случай не такой и редкий, чего рассказывать?! Одно меня радует: танкисты, безимянными похоронены не будут! Двоих имена и фамилии я до сих пор хорошо помню; документация подразделения, где они служили, должны сохраниться в архивах - восстановим всё. Половина века минуло, только сейчас Герои упокоятся в земле, которую самоотверженно защищали.

Глава 2. Путь к мечте

Следующим вечером, в палаточном лагере возле костра, дедушку окружили горожане, поисковики, корреспонденты. Они дружно уговорили ветерана начать историю своей жизни, обещая написать про него многочисленные статьи, без утайки, искажений и купюр.

Дед Гена не любил вспоминать войну, но всё-таки поддался многочисленным уговорам и подсев ближе к огню на пустой коробок из-под снаряжения, окунулся в далёкую, боевую молодость.

Зовут меня Скакунов Геннадий Григорьевич. Родился я в 1921-ом году, 25 февраля, почти год спустя после окончания Гражданской войны на Дону, в станице Романовской Ростовской области… точнее, тогда она именовалась — Донская область.

Интересно, что не случись революция, я на свет никогда не появился — это особая история. Мать за отца бы в жизни замуж не вышла — слишком разные материальные положения семей у них состоялись. Дед по материнской линии казачий офицер, зажиточный или кулак, как говорили тогда; отец из простых казаков, жил небогато.

Батя он давно мамку любил, ещё с детства, пытался ухаживать неумело, всюду встречи искал, в ответ она его высмеивала и обидно обзывала — «Голодранец».

— «Э-э-х».

Однажды отец подвыпил, смелости набрался и свататься пошёл к любимой. Дед его тогда с лестницы спустил и собак стравил!..

Грянула революция: батя подался к большевикам, воевал за красных, стал коммунистом, а отец мамы, тот дрался за белоказаков, он же в есаулах ходил! Дед не вернулся с гражданской, пропал без вести… может успел бежать, эмигрировать, хотя, скорее всего — погиб на поле брани.

У мамы выхода другого не оставалось, кроме одного - за отца замуж выйти, иначе бы её с бабушкой могли сослать, как семью офицера и кулака. А так: стала супругой коммуниста, большевика и вдобавок — чекиста. Не любила она его никогда по-настоящему… такая вот история…

Во мне, правда, мать души не чаяла! Очень баловала, никогда руки не поднимала, хотя тогда это широко практиковалось в воспитательных целях. Я долгое время единственным ребёнком в семье оставался — времена тяжёлые настали. Отец хоть и служил командиром, человеком являлся фанатично честным, преданным своему делу, партии…

Знаете, случалось, когда в начале тридцатых годов голодно стало, он ни разу, подчёркиваю, — НИ РАЗУ - в дом не принёс ни единой крохи свыше пайка! Нас с матушкой его подчинённые подкармливали. Принесут батона, хлеба или булочек, по-тихому дадут нам, палец ко рту приложат и просят:

— «Лидия Михайловна, только мужу не гутарьте! Он нас накажет шибко за это!»

Таким вот, Скакунов Григорий Яковлевич человеком был — до последнего вздоха своего (дожил до старости) оставался честным коммунистом и сталинистом. Ох и материл он Хрущёва, когда тот «Культ личности» разоблачал…

Из-за вышеупомянутого я получил необычное воспитание: пролетарий, мечтающий стать настоящим коммунистом, имеющий «буржуйские» повадки и привычки, знающий правила поведения в высоком обществе и общающийся на «Ты» с этикетом. С одной стороны — это всегда играло мне на руку при ухаживании за девушками; с другой — раздражало моих командиров, особенно до войны…

О детстве своём рассказывать, думаю нечего: примерно всё проходило, как и у ваших бабушек, дедушек; хулиганил случалось, и работал много, и учился жадно. Хоть и сложно частенько выпадало, вспоминаю детские годы с теплотой — лучшая пора!

Когда подрос, очень популярной стала авиация, все в неё рвались. Вы что: Чкалов, Громов, Водопьянов! Эти имена гремели на всю страну и знал их любой мальчишка.

Но, матушка меня переубедила, говорила, мол, — «На шо тебе сдались энти полёты? Вдаришься об землю, станешь плоским шо лепёшка кизяка! Осваивай лучше трактор, никогда безработным не будешь. А случись война, в танкисты пойдёшь. Под железом куды надёжнее…» — знала бы, Лидия Михайловна, каково оно, когда броню пробьют.

Тем не менее своего она добилась, я подумал, — «Правда, освою трактор, профессия авторитетная, всегда в почёте буду! А в армию призовут, там на танк пересяду!».

Учился в школе "на отлично" (спасибо матери), закончив её, хотел поступать в техникум, гражданский, чтобы трактор лучше освоить. Оно же молодость играла в голове, рассуждал, — «Отучусь, познаю технику в совершенстве, все станут ко мне бегать за советами по ремонту, за помощью!», - этого не случилось — судьба внесла свои корректировки в планы на предстоящую жизнь.

Вызвали в районный военкомат, служить-то мне ещё идти рановато по годам было, а там предложили… хм, тогда ведь как предложения делались? — «Партия сказала надо — комсомолец ответил — есть!»

Военком пригласил в кабинет, угостил чаем и ласково рассказал, что ему от меня требуется. Состоялся примерно такой разговор:

— Сынок, ты же хочешь в совершенстве трактор освоить?

— Да!

— Вот и пойдёшь в танко-тракторный техникум.

В те годы считалось, что танк и трактор идут рука об руку.

— Я же после этого техникума стану танкистом?

— Не совсем так, сынок. Понимаешь, стране нужны специалисты разных областей. Наша Родина нуждается в большом количестве бронетехники, а за ней требуется грамотный уход. Ты же знаешь, сколько врагов и вредителей в стране выявили и обезвредили?

— Конечно.

— Сколько ещё осталось?! Если сам Халепский предателем оказался? Требуются благонадёжные люди! Нужны обученные, подготовленные кадры. Читал выступления товарища Сталина на эту тему?

— Неоднократно.

— Не будем тогда гусей в лапти обувать, говорю прямо: на тебя пришёл запрос, отправишься в военный техникум, хорошо отучишься и пойдёшь в ГАБТУ (Главное автобронетанковое управление).

— Запрос? На меня?!

— Да. У тебя блистательные характеристики: учишься хорошо, работаешь, трактором управлять немного научился в колхозе своём, а главное — отец у тебя служит в НКВД, человек проверенный, преданный Родине коммунист; активно участвовал в победе Красной Армии над белой контрой. Такие люди, как ты, нужны нашей Великой Родине! Согласен?! — Хитрым прищуром уставился он на меня.

Глава 3. Война

По дороге к передовой, у меня такая уверенность в себе пылала! Решительность, смелость; думаю, — «Сейчас я вам гадам задам - всех на гусеницы накручу!» — Потом, головной «БТ» вспыхнул, башня его в сторону слетела; я машинально люк захлопнул. Командир мне по правому плечу ногой — объезжаем горящего товарища; начал без приказа маневрировать, пытаться сквозь триплекс рассмотреть, откуда стрелял противник.

Здесь ещё больше злости и решимости прибавилось — отомстить за погибшего соотечественника! А когда нам в лоб первая болванка дала, сразу спеси поубавилось. Такой грохот страшный, вибрация, словно ведро на голову надели и тебя по нему кувалдой ударили.

К счастью, не пробили «шкуру»: попали напротив стрелка-радиста, его чуть окалиной от брони обдало, лицо поцарапало, он улыбнулся, кровь стёр, большой палец вверх показал, мол, — «Всё хорошо», — и принялся неизвестно куда поливать из курсового пулемёта.

Комиссар пнул по спине — делаю «Короткую», там секунда-две максимум, а кажется, целая вечность. Я же понимал, что мы стоим у фрицев как на ладони — отличная мишень! Наконец, выстрел, — без команды рву танк вперёд, — слышу или скорее чувствую, ликование позади себя в башне. Попали в цель — хорошо. Опять короткая, — выстрел, — вперёд, манёвр! Страха нет, начался азарт, главное, не идти по прямой и надолго не останавливаться. Всё ближе к стану врага, в борт чиркнуло болванкой — рикошет! Все целы. По броне стучат пули и снаряды мелкокалиберных орудий. Метрах в пятидесяти от нас вижу пушку, приближаюсь, артиллерийский расчёт врага в стороны, стрелок косит их из курсового, ещё секунда, давлю гусеницами; пока в землю её вгонял, схватили ещё несколько снарядов по нашей машине: в башню, лоб и борт. Выдержала «Тридцатьчетвёрка»! Вперёд!

Вышли к своей пехоте. Бойцы, заметив нас, приободрились; когда проехали сквозь их ряды, солдаты устремились следом в атаку.

Наши танки уничтожили ключевые огневые точки противника и несколько бронемашин, немец побежал.

Мы ликовали, но — рано. Слышно по внутренней связи плохо, комиссар пытался что-то крикнуть, так и не понял — ужасно работало ТПУ, тогда Илларионович спустился и, протянув руку, показал самолётик… ясно — авиация противника.

Впереди небольшой лесок с пригорком: направляю машину туда… а они уже пикируют. Двигатель на грани перегрева, а я ещё на всякий случай, рискуя мотором, заслонку закрыл (вообще, по правильному «жалюзи» это называется, но я заслонкой всегда величал, по аналогии с печкой) — захлопнул полностью, потому как через открытые щели двигатель повредить может истребитель даже из пулемётно-пушечного вооружения.

Начали «Мессеры» нас поливать!

Думаю, они понимали, что танк не пробьют, просто играли на нервах — знаете, насколько это омерзительно, когда ты на всей скорости летишь к спасительному лесу, а по твоей броне, словно град по стальной крыше, бьёт истребитель пулями? Дрожь по спине, от ненависти зубы сжимаешь так, что они едва не ломаются…

Спаслись: успели доехать до гущи деревьев, повыскакивали из машины и за пригорок.

Налёт завершился, обратно за рычаги и, всё по новой…

Начал сильно уставать, на «Т-34», особенно первых модификаций, передачи переключать ещё то удовольствие! Махнул «пассажиру» (так мы стрелка-радиста называли), мол, — «Брось ты свой пулемёт, в кого стреляешь? Не видишь ни черта и не попадаешь всё равно, помогай мне передачи переключать», — он понял, хорошо, а то правая рука меня стала мало слушаться от перенапряжения.

Выхода из боя совсем не помню. Снаряды на исходе, топливо, масло и вода — тоже…

Нам угрожало полное окружение, что-то нужно решать. Собрались на опушке леса, всего несколько уцелевших танков осталось от нас… и те, порядком побитые. На моей машине столько вмятин и царапин было - не сосчитать! Как броня только выдержала, диву давались.

Из люка мне пехотинец выбираться помогал: так я вымотался. Вылез, упал возле гусеницы: тишина, в ушах звенит, всё тело ноет, соображаю плохо; здесь медсестра подходит, под нос что-то суёт, говорит:

— Вам перевязку нужно сделать, товарищ младший лейтенант…

— Я младший воентехник. - Протерев лицо рукой, понял: оно у меня всё в крови, до этого думал, что пот стекает.

— Это был не вопрос и не просьба…

— Помогите лучше раненным, тем, кто нуждается больше.

— Верно говорит, ступайте, товарищ сержант! — спрыгнул с башни полковой комиссар, — ты орёл, воентех! Не ожидал. Как самочувствие? Откуда кровь?

— Не знаю, товарищ командир, может, окалиной полоснуло или ударился, если б не сестричка, даже не заметил! Думал, что пот…

— Пойдём, умоемся. Нас, весь экипаж исполосовало… столько попаданий… другим повезло ещё меньше. Пошли, пока затишье.

На опушке собрались те, кому посчастливилось выйти из боя живыми: пехота, водители, сбитые или оставшиеся без самолётов лётчики, артиллеристы с одинокой «Сорокапяткой»; медсёстры, со слезами на глазах перевязывающие раненных; гражданские и - мы, танкисты, коих после первого же боя, осталось едва ли больше довоенной танковой роты…

Привели себя в порядок, по мере тех скудных возможностей, которые нам предоставлялись. Виктор Илларионович спросил меня:

— Как машина? Ещё повоюем?

— Сложно сказать, — честно признался я, — сейчас посмотрю, но думаю недолго… нужна дозаправка, масло, вода… заводится только воздухом. Немудрено — сколько мы схватили снарядов на себя?

— Нас окружают… нужно пробиваться к основным силам; вся надежда только на нас. Раненых сколько вокруг. Хорошо, ступай погляди наш танк и, если понадобится, помоги другим. Мы сейчас с теми командирами, кто остался, посовещаемся, что дальше делать.

— Есть!

Стрелок-радист занимался пулемётом.

— Максим! — протянул он промасленную ладонь.

— Гена. — Ответил на рукопожатие.

— Хорошо ты танком управляешься! Где научился так?

— В инспекции ГАБТУ…

— О-о-о… виноват, товарищ младший воентехник.