Благословенный плод

Хранилище тишины

Меня зовут Лия. Раньше это имя означало ученую степень в раме на стене, запах кофе из лабораторной кружки и терпкий вкус свободы — выбирать, думать, ошибаться. Теперь оно означает лишь номер, вышитый на изнанке одежды цвета молодой травы. Цвета Сосудицы.

Сион не любит воспоминаний. Они — прах старого мира, тот самый смрад, что отравлял землю. Нам велено жить в плоском, выхолощенном «сейчас», где каждое движение предписано, каждый вздох освящен. Но мой разум — мое последнее тайное владение. Они могут отнять белый халат, заставить сменить его на это безликое зеленое полотнище, но им не выскоблить до дна ту библиотеку из пепла и открытий, что я ношу внутри. Я была биологом. Я знала, как зарождается жизнь, на каком тонком, страшном лезвии бритвы она балансирует. Здесь же верят, что жизнь — это награда за праведность, а бесплодие — клеймо греха. Ирония, густая, как смог после Пламени, давит мне грудь каждый раз, когда я слышу проповедь.

Меня отдали Дому Иафета. Старейшина Иафет — человек из гранита и псалмов. Он не тиран в привычном смысле; он искренен в своей вере, а потому непоколебим, как скала. Сара, его жена, смотрит на мир глазами, в которых застыла давняя, тихая паника. Она потеряла троих детей, и система шепчет ей, что вина лежит на ней одной, на недостатке смирения в ее душе. Она ненавидит Ритуал. И я ненавижу его. Но мы ненавидим его молча, каждая свою боль, и это молчание стало между нами еще одной, невидимой стеной.

Ритуал «Единения с Источником». Так они называют это. Не соитие, не акт любви или даже страсти. Это — церемония оплодотворения. Сара держит меня за холодные, потеющие ладони, ее пальцы сжимаются в судороге отчаяния, а ее голос, ровный и монотонный, читает молитвы. Иафет выполняет долг с сосредоточенным лицом жреца у алтаря. Я отключаюсь. Улетаю в свои клетки, хромосомы, в спирали ДНК, где ищут ответы, а не покорность. Я считаю трещины на потолке. Я вспоминаю формулу этилена.

И тогда мой взгляд, блуждающий в поисках спасения, натыкается на него.

Калеб. Хранитель Врат, младший брат Иафета. Он стоит в дверях, его обязанность — обеспечивать неприкосновенность Таинства. Он должен смотреть в стену. Но его глаза, темные и живые, прикованы ко мне. И в них нет ни святости, ни похоти. В них — океан человеческого стыда. Стыда за меня, за Сару, за брата, за себя. В них — признание всего чудовищного абсурда происходящего. Это длится мгновение, меньше мгновения. Но этого достаточно. В асептическом мире Сиона, где все чувства расфасованы по дозволенным банкам, этот взгляд был диким, нестерильным глотком реальности. Взглядом равного на равную. Не Сосудицы на Хранителя, а человека на человека.

Вот с этого взгляда все и началось. Началось с молчаливого признания нашей общей скверны. Потом были краденые минуты в тени амбара, где он, рискуя головой, сунул мне потрепанный том по эмбриологии — редкость, доступная лишь избранным. «Чтобы ты не забыла, кто ты», — прошептал он, и эти слова прозвучали страшнее и слаще любой молитвы. Потом была его рана, которую я тайно обработала, используя запретные знания о антисептиках, — наше первое совместное предательство, которое спасло ему жизнь. Мы не целовались. Мы разговаривали. Шепотом, как заговорщики, мы говорили о том, каким был мир, о науке, о небе, которое просто небо, а не потолок божьего суда.

Они думают, что контролируют все, включая рождение. Они верят, что ребенок — дар, ниспосылаемый исключительно по воле Пророка и праведности мужа. Они даже изобрели для этого красивую ложь. Но мое тело — не просто сосуд. Оно — хронометр, архив, свидетель. И я знаю то, чего не знает никто. Я просчитала циклы. Я знаю даты. Я знаю, что жизнь, теплящаяся теперь во мне, — не от гранита и псалмов. Она — от тихого взгляда в дверном проеме. От краденой книги. От сострадания, которое здесь приравнивают к ереси.

Этот ребенок — мой молчаливый плод. Живое, растущее опровержение их догм. Мое самое опасное и самое прекрасное знание.

Завтра меня представят перед Пророком на Церемонии Благодарения. У меня в уме — строки из их же древних книг, те, что они вымарали. У меня в груди — имя Калеба, которое я не произнесу даже под пыткой. И у меня внутри — тихий, неумолимый ритм новой жизни, которая уже является приговором для всего Сиона.

Они отправят меня в Дом Молчания. Они попытаются отнять у меня все. Но они уже проиграли. Ибо семя правды — а моя правда имеет сердцебиение и десять крошечных пальчиков — однажды прорастает даже сквозь камень.

Хотите узнать, как тишина становится революцией?