Благоуханная Одетт

Натаниэль

Я проснулся от собственного хрипа. В горле пересохло и драло так, будто заболел сильнейшей ангиной. Прищурившись, попытался привыкнуть ко тьме в спальне. Что-то меня насторожило. Я медленно сел в постели и осторожно спустил ноги, пытаясь нащупать босыми ступнями домашние туфли. Нужно было зажечь свечу. Я уже потянулся к тумбочке у кровати, как позади что-то щёлкнуло.

Я резко обернулся. Мало того, что темнота ночи мешала разглядеть привычную при свете дня обстановку, моя близорукость подводила ещё сильнее. Сомнение и липкий страх проползли по коже, как если бы моя дорогая Одетт склонилась за поцелуем, и её локоны защекотали открытые участки кожи.

Воспоминания о любимой сдавили сердце. Её больше нет рядом. Ключ от склепа, в котором покоится Одетт, разделяет нас.

Я снова вгляделся во мрак комнаты, одновременно страшась невидимого и стремясь его узреть.

Я стоял так, не замечая, как текут минуты, а ноги затекают в одном положении. Мне показалось, прошли часы, прежде чем я осознал, что нахожусь в своей спальне один, и никто мне не угрожает. Стало светать. Зажигать свечу уже не было надобности. Едва не спотыкаясь, я шагнул к кровати и упал на неё, вытянув спину. Все мышцы ныли от напряжения. Очередная ночь прошла, и я опять не смог уснуть.

Я на мгновение прикрыл глаза, вызывая в памяти облик моей верной Одетт.

О, дорогая, как я тоскую о тебе! Как невыносимы дни и ночи вдовца!

Я всё ещё помню твою мраморно-бледную кожу, гладкую, словно полированный камень, но нежную и благоуханную, источающую аромат розовой воды, которую ты так любила…Когда мы только заключили наш священный союз, помню, купил тебе несколько разных эссенций — так торопился домой, желая увидеть твою радость, твой восторг и благодарность, что не боялся даже разбить хрупкие флаконы. Но ты, едва увидев подарки, скованно улыбнулась и даже не прикоснулась к ним. Сказала, что шалфей и лаванда вызывают на твоей коже ужасную сыпь. И чтобы впредь я покупал лишь розовую воду, если захочу вновь тебя порадовать.

Я возненавидел те флаконы, как только узнал, что они могли причинить тебе боль, нанести вред твоей шёлковой коже. И я отдал их нашей экономке. Старая женщина умилилась до слёз, а я был счастлив избавиться от неразумной покупки.

Лучи солнца согрели мой лоб. Не в силах вынести яркий жгучий свет, я вскочил с постели и задёрнул шторы. Хватит предаваться воспоминаниям! Но я не мог, не мог так легко тебя отпустить. Ты всегда была слишком бледна и болезненна на вид. Хрупкая, словно китайский тончайший фарфор, но при этом невероятно быстрая и сильная. Я восхищался тобой. И продолжаю восхищаться теперь. Никто и ничто не заменит в моей пустой отныне жизни тебя.

Но я — я слаб. Слаб настолько, что трусливо избегаю склеп и твою могилу. Я знаю, этот день пройдёт так же, как и все предыдущие: не покидая своих покоев, с вином в обнимку и запахом жутких дешёвых сигар, не способных перебить аромат роз, окутывающий эту спальню, будто кокон.

Стемнело, но я не заметил этого: плотные шторы надёжно ограждают меня от изменений во внешнем мире. Я понял, что наступила ночь, лишь тогда, когда вновь услышал твой голосок. Постепенно он становился громче, будто ты сидишь рядом и тихо, вполголоса, читаешь мне вслух одну из своих любимых историй. Ты обожала сказки. Особенно “Красавицу и Чудовище”. Она и сейчас лежит на тумбочке у моей кровати. Я поленился подняться с пола и протянул руку, пытаясь нащупать книгу. Мягкий стук заставил меня вздрогнуть. Я обернулся на звук — книга лежала передо мной на полу. Словно кто-то подсунул мне её. Я оглянулся, но снова ничего не увидел. Заставил себя встать и зажечь огарок свечи.

— Нат…

Что-то прошелестело, когда я отчётливо услышал своё имя. Ты звала меня. Это твой голос. Что это? Я теряю рассудок? Я потёр пальцами лоб и зажмурился, склонив к груди голову. Медленно выдохнул и открыл глаза. Поднял голову, осмотрелся и ничего не увидел. Само собой. Я хотел наклониться, чтобы взять книгу, но она уже лежала на покрывале. Страницы были раскрыты, будто ты приготовила место, на котором мы остановили чтение прошлой ночью. Мне стало не по себе. Как бы я ни тосковал, как бы ни жаждал вернуть тебя, эти пугающие, почти мистические проявления вызывали оторопь. И зуд. Я поймал себя на том, как чешу ногтями кожу на запястье. Поднёс руку к лицу: вспухшая, покрасневшая, а почти по центру — несколько красных точек, похожих на комариные укусы. Но в наших краях успело похолодать, и я был уверен, что эти укусы — не от насекомых.

— Натаниэль!

Я резко обернулся. Мой рассудок едва не помутился, когда я увидел тебя, сидящую на краю моей постели. На твоём внезапно румяном лице сияла довольная улыбка: так ты выглядела при жизни, когда удавалось подшутить надо мной.

— Я сплю…

— Нет, милый Нат. Я здесь, рядом. И это не сон.

Я покачал головой и попятился. Ты, заметив это движение, горько усмехнулась.

— Я думала, ты скучаешь обо мне.

— Скучаю, — отозвался я хрипло.

— Ты встревожен. И не знаешь, верить ли своим глазам и ушам. Присядь, милый, я всё тебе объясню.

Ты мягко похлопала по постели, приглашая меня сесть рядом. Заворожённый твоим живым присутствием, я подчинился, во власти твоего взгляда. Ты ничуть не изменилась: длинные светлые волосы, рассыпанные по плечам и струящиеся по прямой спине, по-детски округлое лицо с маленькими пухлыми губами и вздёрнутым носиком, холодно-серые глаза.

— Что происходит? — Прошептал я, будто кто-то мог нас услышать. Это выглядело, вероятно, смешно и неловко, как если бы мы скрывались, будучи тайными любовниками, от твоих нянек. Вероятно, ты тоже так подумала, потому что лукаво улыбнулась.

— Ах, Нат… Ты — единственный, перед кем я раскрою свою тайну.