Близкие

Близкие

Дорогой читатель, позволь взять тебя за руку и повести за собой через золотое пшеничное поле, прорезаемое ржавой полосой сельской дороги. Нам туда, где тропа упирается в синее небо, и кажется: вот он, край земли, а за ним - голубая бесконечность и бег облаков под ногами. Но края нет: за чертой дорога вновь петляет, огибает островки берёз. Звуки шагов заглушает стрекотание кузнечиков и шум ветра, незримой рукой поглаживающий верхушки ощетинившихся колосьев.

Еще один поворот - и вдали извилина серебристой речки и два серых треугольника - крыши деревенских домов. Подходим ближе и слышим лай собаки. Это Чуня - беспородная дворняга с умными коричневыми глазами и взъерошенной тёмной шерстью, щедро припудренной на лапах, животе и боках рыжей дорожной пылью. Чуня не брехливая, попусту не залает.

Вскоре возле домика появляется чуть сгорбленный женский силуэт - это бабушка Нина. Она заслоняет солнце ладонью и с прищуром смотрит на просёлочную дорогу. На лице, и без того покрытом сеткой глубоких морщин, появляются новые складки. Через минуту они исчезнут и вернутся нескоро, когда редкий путник остановится у старой потрескавшейся таблички, где на белом фоне чёрными буквами написано "Степановка".

Наши тени устремляются в сторону покосившихся домов, откуда берёт начало мой рассказ.

***

- Чунь, померещилось чего?

Нина потрепала собаку по холке, запустив в густую шерсть морщинистую руку с выпуклыми змейками вен. Она тоже видела два силуэта вдали, но сейчас они исчезли, да и Чуня успокоилась, уткнулась носом в тёплую ладонь.

- Пойдем, дам тебе поесть, - старуха зашла внутрь дома и спустя минуту вынесла желтую эмалированную миску с кашей.

- Доброе утро, соседка! - Захарыч стоял у забора на меже в белой поношенной майке и с хрустом ел яблоко, протянул второе Нине. - Хочешь?

- Спасибо. Вчера, пока кино смотрела, пять яблок съела. Больше не хочу.

Захарыч широко улыбнулся, блеснули редкие вставки золотых зубов.

- Не умеют, Нина, нынче фильмы снимать. Раньше вон десяток яблок умять могли, до чего волнительно было. А теперь... Эх, - махнул рукой старик.

Немного помолчали, смотрели, как Чуня шумно вылизывает тарелку. Закончив, собака еще раз взглянула на дорогу и, убедившись, что всё спокойно, легла в тень, закрыла глаза.

- Почта сегодня приедет?

- А кто его знает. Всю прошлую неделю вон как заливало, к нам и не проедешь, - пожала плечами старуха.

- Надеюсь, что не забудут Степановку нашу. Очень весточку от Аркаши жду, - старик изменился в лице, голос дрогнул, но уже через мгновение распрямился. - Пойду в огороде поработаю. Если чем по хозяйству помочь надо - не стесняйся, говори. Пока силы есть в жилах - подсоблю.

- Спасибо, Митя.

Когда Захарыч ушел, Нина тяжело вздохнула. Взгляд невольно упал на растущую посреди пшеничного поля березовую рощу, куда шла малоприметная проселочная дорога. По краю зеленого острова возвышался частокол деревьев, будто стражи, заслоняющие собой небольшую поляну, где за изъеденным ржавчиной забором едва проглядывались два холма, а над ними кресты - Васенков Аркадий Дмитриевич и Васенкова Анастасия Федоровна: мать, чье сердце не выдержало похоронки, и сын, погибший при выполнении служебного долга. Захарыч с горем не смирился, твердо внушил себе мысль, что Аркаша пропал без вести, а тот, кого в последний путь с закрытой крышкой провожал, - не сын. Почтальоны к вопросу, есть ли весточка от Аркаши, привыкли, отвечали: "Не было. Ждите". И Дмитрий Захарович ждал.

***

Нина не сразу дозвалась Захарыча. Так увлекся прополкой сорняков - ничего не слышал. Пришлось за ним в огород идти.

- Мить, едет кто-то. Старая, не вижу, но почтальон вроде.

Захарыч мгновенно распрямился, бодрым шагом пошел во двор. Помыл черные от земли руки и соленое от пота лицо, вытерся выцветшим полотенцем, впитавшим запах деревенского быта.

Уже стоя на дороге, вгляделся в горизонт. Точно почтальон. Обрадовался, засуетился.

- Томка, дай Бог ей здоровья, едет. Накрывай, соседка, на стол. Дождались.

Почтальона последние жители Степановки встречали как дорогого гостя. Приезжает не с пустыми руками - то весточку, то гостинцы принесет от родных Нины, то пенсию, бОльшую часть которой старики отложат на "чёрный день". И всегда расскажет истории, чем люди в селах соседних живут.

Через пятнадцать минут в дверь Нины постучали. Сначала вошёл Захарыч, за ним почтальон Тамара Васильевна - крепкая женщина шестидесяти лет с черными короткими волосами, темным загаром. Через плечо перекинута сумка, почти пустая. Обычно Степановка была последней точкой почтового маршрута, чтобы семь километров от райцентра и обратно не ехать гружёной.

- Тома, ты кушать будешь?

- Нет, Нин, спасибо. Рано встала, позавтракала. По такому пеклу есть не хочется. Воды бы выпила и хватит.

Хозяйка встала с деревянного стула, налила гостье воды. Тамара Васильевна жадно выпила, попросила ещё стакан. Второй ушел следом. Почтальон облегченно выдохнула, устало откинулась на спинку стула. Захарыч всё это время терпеливо ждал.

- Может, чаёк с конфетами будешь? Мне дочка с города привозила карамельки.

Яблоки есть сладкие.

- Нет, спасибо, Нин. Тебе письмо от Светы.

- Тома, прочти, пожалуйста, не помню, куда очки положила. Может, важное что.

Почтальон извлекла из-под синей жилетки очки, зацепленные за дужки веревкой, прочла письмо, с выражением и паузами.

"Мама, здравствуй! Как ты? Как здоровье? У меня отпуск на следующей неделе. Приедем на несколько дней с внуками помочь по хозяйству. Будем 15 июля. Целуем и обнимаем всей семьей. Передавай привет дяде Мите. Дочь Света".

- Какая весть хорошая, - улыбнулся Захарыч.

За много лет соседства дети и внуки Нины стали ему как родные. Ждал встречи, вместе с ее зятем и молодёжью ходили на рыбалку. С Сергеем, мужем Светы, могли в сезон на охоту сходить. Стрелял молодой мужчина чаще "в молоко", но Захарычу нравилось с ним на мужские темы разговаривать. Взахлёб обсуждали технику, могли по стопке "беленькой" пропустить, если вылазка за дичью удачной была. После помогали женщинам птицу обработать и выпотрошить, а вечером все вместе за стол садились. Старики делились воспоминаниями, молодые - своими хлопотами. Детей укладывали в доме Нины и шли к Захарычу, если не было желания расходиться.