Близнец

1. Начало

Поместье Фламма, выстроенное из грубого базальта, возвышалось на холме, словно спящий дракон, припавший к земле. С этой стратегической высоты Айдан Фламма, сорокапятилетний военный в отставке, чья внешность воплощает стихию огня и железную дисциплину, мог обозревать свои владения на мили вокруг.
Родовое гнездо Фламма не просто стояло на земле — оно доминировало над ней. Его острые шпили и зубчатые стены не гармонировали с общим ландшафтом, они скорее задавали ему свои правила.
Здесь всё подчинялось суровому уставу. Гравийные дорожки, вычищенные до фанатичного блеска, прорезали склоны холма, словно шрамы на теле старого солдата. Остроконечные туи, вышколенные садовником Сильваном Флорс, стояли вдоль кованой ограды, преграждая путь любому.
Однако за тяжёлыми дубовыми дверьми вся эта суровость отступала. Воздух здесь был иным — густым от аромата хвои и прохладным из-за близости озёр. Внутреннее пространство поместья, несмотря на суровость внешних стен, дышало светом и теплом. Это, безусловно, было достижением Талии Фламма-Абисс, высокой хрупкой леди с платиновыми волосами и пронзительными голубыми глазами.
Сидя по правую руку от своего супруга, который восседает во главе стола. Она мягко перехватила тяжёлый взгляд мужа.
В его руках лежал свиток с приглашением в академию Хрона для их близнецов — Кассиана и Аэлиты. Старший сын Астериан, уже познавший суровость академии, не сводил глаз с младшей сестры. В его взгляде, подобном грозовому небу, так и вспыхивали золотистые искры. В них читалось горькое понимание: отец никогда не допустит её учёбы в Хроне.
Айдан Фламма не раз повторял: он скорее запрёт Аэлиту в поместье до её замужества, чем отправит её на верную смерть. В мире, где выживали сильнейшие, она оставалась прекрасным, но беззащитным изъяном в безупречном строю семьи Фламма. Кассиан медленно отложил столовые приборы, и этот едва слышный звон серебра о фарфор прозвучал в тишине столовой как звон клинков. Коренастый и надёжный, он всегда был якорем для своей сестры, но сейчас в его голубых глазах закипало редкое возмущение.
— Твое немое «нет», которое читается у тебя в глазах, отец, — голос Кассиана, низкий и непривычно хриплый, окончательно разрезал это марево, — сейчас неуместно.
Айдан не шелохнулся. Его массивная фигура в изголовье стола казалась фундаментальной. Он не взорвался гневом, он просто замер, и эта тишина стала удушающе тяжёлой. Талия и Аэлина обменялись быстрыми взглядами: в глазах матери читалось предостережение. Астериан вздрогнул. Он привык к подначкам брата и к его лёгкому нраву, но то, как Кассиан говорил сейчас, было совершенно на него не похоже. В этом хриплом рокоте не осталось ни капли привычного веселья.
Янтарно-карие глаза Айдана медленно сузились и сфокусировались на сыне-близнеце.
— Неуместно? — повторил он, и это слово прозвучало как треск ломающегося хребта. — Ты, тот кто превращает в балаган всю свою жизнь, смеешь судить об уместности моих решений?
Кассиан не отвёл взгляда. Его широкие плечи были напряжены, а голубые глаза, обычно искрящиеся смехом, потемнели, став глубокими и холодными, как озера в предгорьях.
- Именно потому, что я люблю смех, я не хочу, чтобы этот дом стал для Аэлиты склепом, отец — отчеканил он, и его хриплый голос стал ещё ниже. — Ты видишь в её контроле стихии опасность, а я вижу в твоём страхе клетку.
— Нет, – выдохнул он.
Короткое слово ударило в стены, как захлопнувшаяся стальная дверь.
Айдан смотрел на Аэлиту не как тиран на жертву, а как человек, который готов пойти на многое ради дочери. Он любил её настолько сильно, что боялся её гибели больше, чем её ненависти к нему.
Для Аэлиты этот последний взгляд отца — не преграда, а финальный толчок. Она не смотрит на него с ненавистью. В её глазах — прощание. Она знает, что разобьёт его сердце, но остаться — значит позволить своей силе выжечь себя дотла, подтвердив его худшие страхи. Но в слух она говорит совершенно другие слова.
— Как скажешь, отец, — эхом отозвалась она, и её голос был чистым, как лесной ручей, в котором не осталось ни капли бунта.
Она опустила ресницы, пряча в их тени лихорадочный блеск глаз. В этот миг Аэлита совершала самое милосердное и одновременно самое жестокое предательство в своей жизни. Она дарила ему иллюзию победы, чтобы он мог спокойно уснуть в последний раз, веря, что его дочь в безопасности под его замком.
— Я устала спорить, — добавила она чуть тише, и эта усталость не была ложью. — Ты прав отец, есть вещи важнее моих желаний. Я пойду к себе.
Аэлита медленно развернулась, чувствуя на спине тяжелый, полный любви и тревоги взгляд. Она знала: когда солнце взойдет над предгорьями, этот взгляд сменится ледяным отчаянием. Но сейчас она шла по коридору, считая шаги до своей комнаты, а в её голове уже выл ветер свободы, который невозможно запереть ни в одной клетке мира.