Бог под кроватью

Глава 1. Утро с божеством

Я снова переродился.

Если вы никогда не горели, а потом не воскресали из пепла — вам меня не понять. Это не больно. Ну, почти. Скорее, щекотно. Представьте: вас сначала выжали, как старую тряпку, потом скрутили в жгут, а затем резко расправили и для верности подпалили. И вот вы уже не тряпка, а вполне себе пушистый кот, только от вас ещё немного дымится.

И конечно же, данное действие происходило на Яриной подушке.

Как она ночью скатилась на пол — понятия не имею. Может, ей приснилось что-то страшное. Может, просто во сне решила, что ковёр мягче. Но факт остаётся фактом: я перекочевал с ковра на освободившееся место. Тёплое местечко нельзя бросать. Это закон природы.

Я открыл глаза и первым делом увидел рыжий пожар.

Так я называл Ярины волосы, когда они растрёпанные после сна торчат во все стороны, будто каждая прядь живёт своей жизнью. Сейчас они были не столько закатом, сколько настоящим буйством — лохматые, непокорные, с утра особенно своенравные. Одна прядь торчала вертикально вверх, как антенна, улавливающая сигналы вселенской несправедливости. Другая свисала на глаза, придавая ей вид маленького, но очень опасного дракончика.

Сама Яра сидела на полу и смотрела на меня снизу вверх. Точнее, смотрела она не на меня. Она смотрела на подушку. Которая всё ещё дымилась.

Её глаза — цвета тёплого янтаря, с вечной искрой где-то в глубине — сейчас были похожи на два маленьких солнца перед взрывом. Ночная рубашка сбилась, открывая плечо, на котором виднелась бледная россыпь веснушек. Щёки раскраснелись — то ли со сна, то ли от праведного гнева.

— Аш, — голос хриплый, сонный, но уже набирающий обороты.

— Доброе утро, — вежливо ответил я, принимая сидячее положение и демонстративно потягиваясь. Спина хрустнула. Перерождение — дело молодое, но годы берут своё.

Она вскочила. Подбежала к кровати. Уставилась на обгоревшее пятно с такой ненавистью, будто это пятно убило кого-то из её родных. Пятно, надо сказать, имело форму идеального кошачьего силуэта. Я этим гордился.

— Аш, ты снова сгорел на моей подушке?!

Глаза её полыхнули огнём. В прямом смысле. У огневиков это профессиональное. Радужки вспыхнули оранжевым, и воздух вокруг неё едва заметно задрожал от жара.

— Технически, — я сел и принялся вылизывать лапу, демонстрируя абсолютное спокойствие, — я сгорел на ковре. А возродился уже на подушке. Это принципиально разные процессы.

— Это уже вторая за месяц! — она ткнула пальцем в дымящееся пятно. Палец дымился. — Не говоря про ковёр!

— Я считаю, это прогресс. — я невозмутимо продолжил вылизываться, старательно обходя ухо. — В прошлом месяце было четыре. Мы движемся в правильном направлении.

Она зарычала. Буквально зарычала, как маленький, но очень злой дракон. Потом махнула рукой и рванула к шкафу, по пути сдёргивая с вешалки халат и набрасывая его на плечи.

Я проводил её взглядом и позволил себе осмотреться.

Комната, надо сказать, была идеальным отражением своей хозяйки. Яркая, хаотичная, но в этом беспорядке чувствовалась странная гармония. Стандартное помещение в общежитии Академии Огненных Стихий — двенадцать квадратов, кровать, шкаф, письменный стол, подоконник. Но Яра умудрилась превратить эти двенадцать квадратов в нечто среднее между складом магического хлама и убежищем безумного изобретателя.

Начнём с подоконника.

Там, на самом видном месте, стоял кактус. Огромный, колючий, с таким недовольным видом, будто он здесь главный. Это был подарок Лили — лучшей подруги Яры, водницы до мозга костей. Лиля подарила его со словами: «Это для тренировки контроля. Если будешь слишком злиться — кактус сгорит. А ты его любишь. Так что учись гасить огонь, пока он не превратился в пепел».

Яра кактус действительно любила. Назвала его Григорием. Разговаривала с ним по утрам. Периодически чуть не поджигала, когда злилась, но пока Григорий держался — видимо, Лиля выбрала какой-то особенный, огнеупорный сорт.

На стенах висели плакаты. Три. Все с одной группой — «Падающая Звезда». Яра слушала их с четырнадцати лет, знала все песни наизусть, а однажды, когда они приезжали с концертом в город, она чуть не сожгла сцену от восторга. С тех пор ей запрещено приближаться к концертным площадкам без специального ментального блока. Она всё равно ходит. Глеб потом гасит её энтузиазм. Буквально.

Плакаты были старые, потрёпанные по краям, но Яра их обожала. Иногда я заставал её перед сном — она сидела на кровати, смотрела на фотографию солиста и мечтательно вздыхала. Я тогда делал вид, что сплю, чтобы не смущать.

Шкаф был открыт.

Это отдельная история. Дверца висела на одной петле после того, как Яра в припадке радости (ей поставили пятёрку по теории стихий) случайно выбила её плечом. С тех пор она каждый день клялась, что починит, но руки так и не дошли. Внутри царил такой хаос, что даже я, видавший падение империй, терялся в догадках, как можно найти в этой куче одежду, пригодную для носки.

Футболки, джинсы, свитера, какие-то непонятные тряпки — всё это было свалено в одну огромную массу, из которой иногда высовывался рукав или штанина. Яркие цвета, чёрный, красный, синий — всё смешалось в разноцветный вулкан, готовый извергнуться в любую минуту.

Глава 2. Столкновение

Я вылез в окно и побрёл по территории Академии.

Утро встретило меня прохладой и безмолвием. Осень в этом году выдалась на удивление ласковая — листья уже пожелтели, но солнце ещё грело по-летнему. Я прошёлся по дорожке, выложенной старым камнем, и позволил себе насладиться моментом. В такие минуты я почти забывал, что когда-то был кем-то большим. Почти.

Академия Огненных Стихий — или просто Академия, как её называли все, кто не любил пафосные названия — располагалась в долине, окружённой невысокими холмами. Главное здание стояло отдельно от общежития, с башенками, упирающимися в небо. На центральном шпиле горел Вечный Огонь, который, по легенде, зажёг сам основатель. По факту его каждую неделю поджигал какой-нибудь студент, забывший выключить магию после тренировки. Но легенда красивая, я её уважаю.

А в центре, между учебными корпусами и общежитием, росло дерево.

Огромное. Старое. Почти такое же, как я.

Дуб, который посадили в день основания Академии. Его крона закрывала половину площади, а корни уходили так глубоко, что, говорили, доставали до подземных источников магии.

Я забрался на ветку, устроился поудобнее и прикрыл глаза.

И ровно в этот момент надо мной раздалось знакомое карканье.

— Явился, — Кара опустилась на ветку рядом, тяжело дыша, будто пролетела не одну сотню метров. Ворона была чёрной, как смоль, с умными жёлтыми глазами и вечным выражением «я всё знаю, но скажу только за печенье».

— Явился, — согласился я, не открывая глаз. — Новости?

— Всё как обычно, — она принялась чистить перья, деловито перебирая каждое. — Кто с кем поссорился, кто помирился, кто провалил экзамен. Твоя хозяйка вчера чуть не сожгла деканат.

— Опять? — я приоткрыл один глаз.

— Опять. В третий раз за семестр. — Кара склонила голову набок, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на восхищение. — Ректор, говорят, поседел ещё сильнее. А он и так был не молод.

— Это не новости, — я зевнул, демонстрируя полное отсутствие интереса. — Это рутина.

— А вот тебе новость, — Кара загадочно замолчала, выдерживая паузу. Вороны вообще любят театральность. — Видела подозрительного парнишку.

Я навострил уши.

— Чем подозрительного?

— Холодом от него веет. За версту. — она поёжилась, распушив перья. — Я мимо пролетала — аж перья дыбом встали. И глаза... пустые. Как у мёртвого.

— Инфернал? — спросил я.

— Похоже. Чистокровный полукровка. Я таких в горах видела, когда молодой была. От них земля промерзает на метр вглубь. От этого тоже несло холодом. Могильным.

Я хмыкнул. Инферналы в Академии — редкость. Их редко принимали, да и сами они редко хотели учиться среди тех, кого воспринимали как... еду. Не в прямом смысле, конечно, но эмоциями питаются — это факт.

— Следи за ним, — сказал я. — И за теми, с кем он общается.

— Уже, — каркнула Кара, но на этом наш разговор прервался.

Потому что внизу что-то произошло.

Сначала я услышал топот. Быстрый, тяжёлый, безудержный. Потом — знакомый рыжий хвост, мелькнувший за углом учебного корпуса. А затем — саму Яру.

Она вылетела из-за угла на скорости, которая для человека без магии была бы самоубийственной. Рюкзак болтался на одном плече, волосы развевались, и она даже не смотрела, куда бежит. Она смотрела на часы.

В этом и была проблема. Яра никогда не смотрела, куда бежит. Она смотрела на часы, на небо, в свои мысли — куда угодно, только не под ноги. И сегодняшнее утро не стало исключением.

Она выскочила из-за угла и сразу поняла — не успевает затормозить.

Я видел это по её лицу. Сначала удивление — широко распахнутые глаза, приоткрытый рот. Потом ужас — когда она увидела, что прямо перед ней стоит человек. Потом обречённость — когда она поняла, что ноги не слушаются, что гравитация уже победила, что столкновение неизбежно.

Она попыталась затормозить. Подошвы ботинок заскрежетали по камню, высекая искры — буквально, потому что Яра была огневиком, и даже её обувь иногда дымилась. Но было поздно. Инерция оказалась сильнее.

Она врезалась в него на полном ходу.

Парень даже не пошатнулся. Он стоял как скала — высокий, бледный, в чёрном, — и, кажется, даже не заметил, что в него только что влетела девушка весом под шестьдесят килограммов.

А вот его бумаги — какие-то документы, листы, свитки — взметнулись в воздух и разлетелись во все стороны, как стая испуганных птиц. Несколько листов упало в лужу, образовавшуюся после ночного дождя. Один зацепился за ветку дерева. Ещё один медленно опустился прямо на голову ничего не подозревающего первокурсника, который проходил мимо.

— Ай! — Яра потирала лоб, который встретился с чем-то твёрдым и явно не планировавшим уступать. — Ты чего...

Она подняла голову. И замолчала.

Он стоял над ней. Высокий. Очень высокий. Ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть его лицо. Бледное, почти белое, с чёткими скулами и тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. И глаза. Чёрные, глубокие, без единого проблеска света. Они смотрели на неё — нет, сквозь неё, как будто она была стеклянной.

Глава 3. Расписание для бедствий

Я сидел на своём любимом месте — на балконе под потолком главного зала, откуда открывался идеальный обзор. Балкон был старым, с коваными перилами, когда-то позолоченными, а теперь просто тёмными. Студенты редко смотрели вверх, а если и смотрели, то принимали меня за чью-то забытую муфту или просто странное пятно. Кара примостилась рядом на перилах, распушив перья от холода — в зале было прохладно, несмотря на магические светильники, пылающие под потолком.

Внизу шумела Академия. Все потоки — огневики, водницы, менталисты, землевики и прочие стихийники — собрались в главном зале. Студенты переговаривались, кто-то смеялся, кто-то списывал домашнее задание у соседа прямо перед носом преподавателя. Обычная суета.

Я нашёл Яру быстро — по рыжему хвосту, который торчал из толпы, как сигнальный флаг. Она стояла в третьем ряду, переминаясь с ноги на ногу и вертела головой, явно кого-то высматривая. Рядом с ней я заметил знакомый голубоватый отблеск.

Лиля.

Водницу видно издалека: даже когда они не используют магию, воздух вокруг них кажется чуть влажнее, чуть свежее. Лиля была полной противоположностью Яры: спокойная, с мягкими каштановыми волосами, собранными в косу, и вечно задумчивым взглядом. На её плече висела небольшая фляга с водой — обязательный аксессуар любой уважающей себя водницы. Говорили, что внутри не простая вода, а заряженная, из подземного источника. Я подозревал, что Лиля просто забывает её вылить, но спорить не буду.

— Чего она там вертится? — прошептала Кара, клюнув меня в бок.

— Не знаю, — ответил я, хотя догадывался.

Яра оглядывала зал с таким видом, будто искала потерянное сокровище. Её взгляд скользил по лицам, цеплялся за тёмные фигуры, но каждый раз разочарованно возвращался к сцене.

— Не нашла, — констатировала Кара.

— Не нашла, — согласился я.

Лиля, кажется, тоже заметила беспокойство подруги. Она наклонилась к Яре, что-то спросила. Та что-то ответила, отмахнулась, но щёки у неё порозовели.

— Ты знаешь, — сказала Кара задумчиво, — когда ворона за кем-то следит, она всегда находит. А когда человек кого-то ищет, он обычно уже нашёл. Просто ещё не понял.

— Философствуешь?

— Наблюдаю. — Кара гордо расправила крылья. — Вороны вообще умные. Учёные доказали.

— Какие учёные?

— Которые вороны.

Я не стал спорить. В зале вдруг стало тише, и на сцену вышел ректор.

Великий магистр Северин Огнеслав был стар, как эта Академия, и выглядел соответственно. Длинная седая борода, густые брови, нависающие над глазами, тяжёлый посох, которым он пристукивал по полу, требуя тишины. И очки. Очки, которые он постоянно терял. На посохе, я заметил, были вырезаны какие-то имена — стёртые, почти нечитаемые. Говорили, что в молодости он был огневиком такой силы, что мог испепелить небольшой город. Теперь он с трудом зажигал свечи на своём столе, но авторитет его был непререкаем.

— Студенты, — голос ректора прокатился по залу, заставляя замолчать даже самых шумных, — рад приветствовать вас в новом семестре.

Он замолчал, оглядывая зал. Студенты замерли в ожидании. Яра перестала вертеть головой и тоже уставилась на сцену.

— Как вы знаете, — продолжил ректор, — этот семестр — особенный.

— Каждый семестр особенный, — шепнула Кара. — Прошлый был особенным, потому что Яра сожгла деканат. Позапрошлый — потому что кто-то взорвал лабораторию. Особенный — это код.

— Тсс, — я махнул хвостом.

— В этом году Академия проводит ежегодный Турнир стихий, — объявил ректор, и зал взорвался гулом.

Турнир стихий — это было событие. Не просто соревнования, а настоящая битва факультетов, которая определяла, кто будет главным в Академии на следующий год. Победители получали не только славу, но и право на бесплатное обучение, редкие артефакты и, самое главное, уважение.

Яра подпрыгнула на месте. Я видел, как её глаза загорелись — буквально. Небольшая искра вырвалась из пальцев и упала на пол, оставив тёмное пятно. Лиля ловко пшикнула водой из фляги, гася огонёк, и никто ничего не заметил.

— Кроме того, — ректор поднял руку, призывая к тишине, — я вынужден объявить о новых правилах. В связи с участившимися... инцидентами.

Он бросил многозначительный взгляд в сторону Яры. Та сделала вид, что не заметила.

— Отныне каждый студент, чей дар признан... нестабильным, — ректор подбирал слова осторожно, — получает куратора из числа старшекурсников или выпускников. Куратор будет помогать контролировать дар, работать над ошибками и сопровождать на время турнира.

В зале зашумели. Кто-то возмущённо загудел, кто-то, наоборот, обрадовался.

Яра побледнела. Потом покраснела. Потом снова побледнела. Смена оттенков была впечатляющей.

— Куратора?! — прошипела она. — Мне? Да я...

— Яра, — Лиля мягко взяла её за руку, — это не только тебя. Наверное, всех, у кого были...

— Инциденты, — мрачно закончила Яра. — Да, были у меня инциденты. Но это не значит, что мне нужен какой-то...

Она не договорила. Ректор начал зачитывать списки, и Яра замерла, ожидая, когда назовут её имя.

Глава 4. Худший куратор в истории Академии

Прошла неделя.

Неделя, за которую Яра успела поджечь штору два раза, один раз чуть не спалить лабораторию по теории стихий и случайно расплавить ложку в столовой, когда задумалась о чём-то своём. Ложка была железная. Я до сих пор не понимаю, как она это сделала. Огневики — они такие.

Но главное событие недели случилось в пятницу, после занятий. Яра влетела в комнату как ураган, плюхнулась на кровать и уставилась в потолок.

— Яра? — позвал я, отрываясь от печенья. — Ты жива?

— Нет, — глухо ответила она.

— Понятно. Что случилось?

— Наконец составили расписание. Встречи с куратором. Три раза в неделю. Утром. В семь.

— В семь? — я даже печенье отложил. — Это жестоко.

— Это Ветрогон, — мрачно сказала Яра. — Он считает, что утро — лучшее время для работы над собой.

— Он не ошибается.

— Аш!

— Что — Аш? Я просто констатирую факты. Утром ты ещё не успела ничего поджечь. Идеальное время для обучения.

Она швырнула в меня подушкой. Я ловко увернулся. Подушка врезалась в стену и упала на пол, к счастью, не загоревшись.

— Когда первая встреча? — спросил я.

— Завтра.

— Тогда ложись спать.

— Не могу. Я волнуюсь.

— Это нормально.

— Я никогда не волнуюсь!

— Врёшь.

— Немного.

Она села на кровати, обхватила колени руками, уткнулась в них подбородком.

— Аш, а что он вообще со мной будет делать? Этот Ветрогон?

— Учить тебя контролировать дар, наверное.

— Я умею контролировать дар!

— Умеешь?

Она задумалась. Потёрла нос — на кончике пальца вспыхнула искра, тут же погасла.

— Ну... иногда.

— Вот именно. А он будет учить тебя делать это всегда.

Она помолчала. Потом легла, натянула одеяло до подбородка.

— Ладно. Посмотрим, что это за зверь такой, твой Ветрогон.

— Он не мой, — возразил я. — Он твой.

— Мне от этого не легче.

Я усмехнулся.

— Спи, девочка. Завтра новый день.

— Страшный день.

— Обычный день. Просто с утра пораньше.

Она что-то пробурчала в подушку и через минуту заснула. Я остался на подоконнике, глядя на луну.

Завтра будет интересно.

Утро началось с того, что Яра проспала.

Не то чтобы это было неожиданно — она просыпалась всегда. Но сегодня, в день первой встречи с куратором, это было особенно символично.

— Аш! — заорала она, вскакивая. — Который час?!

— Половина восьмого.

Она замерла. Посмотрела на часы. Потом на меня. Потом снова на часы.

— Встреча в семь!

— Я знаю.

— Я опоздала на полчаса!

— Я знаю.

— Аш!

— Что — Аш? Я кот. Я не обязан тебя будить.

Она заметалась по комнате, натягивая джинсы, хватая свитер, застёгивая его на пуговицы не в том порядке. Волосы торчали во все стороны, на щеке отпечаталась складка от наволочки.

— Он меня убьёт!

— Не убьёт. Он менталист. Они не убивают, они... ну, ментально давят.

— Это не утешение!

Она вылетела из комнаты, чуть не сбив с ног Лилю, которая как раз выходила из своей.

— Яра! Ты куда?

— К Ветрогону! Опоздала!

— Удачи! — крикнула Лиля ей вслед.

Я не спеша потрусил за Ярой. К встрече я всё равно не успею, но посмотреть, чем всё кончится, стоило.

Кабинет Ветрогона находился в старом корпусе, в конце длинного коридора, где пахло пылью и старыми книгами. Дверь была массивная, дубовая, с табличкой: «Магистр Ветрогон. Менталистика. Приём по записи».

Я подоспел через пятнадцать минут. Дверь была приоткрыта — видимо, в спешке Яра её не закрыла. Я просунул морду в щель и огляделся.

Кабинет был крошечным. Академия гордо именовала его «кабинетом для индивидуальных занятий», но по факту это была каморка, в которой с трудом помещались стол, два стула и шкаф с формулярами. Стол был идеально чист. Формуляры стояли ровными стопками, пронумерованные, подшитые, перевязанные бечёвкой. На подоконнике — ничего. Ни цветов, ни статуэток, ни фотографий. Только герань в горшке, и та выглядела так, будто её выращивали по инструкции.

Яра сидела на стуле, вжавшись в спинку. Стул стоял ровно посередине кабинета — чтобы сидящий не мог дотянуться ни до чего интересного. Я знал этот приём. В моей прошлой жизни я сам так рассаживал провинившихся богов.

Глава 5. Ледяное спокойствие

Неделя тренировок с Ветрогоном превратила Яру в ходячее напряжение.

Она дышала по команде, считала до десяти, когда злилась, и даже начала поливать Григория — правда, перестаралась, и кактус едва не утонул. Но главное — она перестала жечь всё вокруг. Почти.

В пятницу, перед самым началом занятий, я устроился на подоконнике в холле главного корпуса. Место было удобное — высоко, тепло, солнце греет шерсть, и весь коридор как на ладони. Яра должна была выйти из библиотеки, куда побежала сдавать какой-то древний свиток по теории стихий. Свиток был настолько старым, что рассыпался бы от любого чиха, и Яра несла его так, будто он был сделан из взрывчатки. Что, впрочем, для огневика было недалеко от истины.

— Аш! — крикнула она, выскакивая из-за угла.

Она бежала. Неслась, расталкивая редких прохожих локтями, волосы развевались, рюкзак болтался на одном плече. В руках она держала пустую папку — свиток, судя по всему, уже сдала.

— Я сдала! — заорала она, подлетая ко мне. — Представляешь? Он не сгорел!

— Поздравляю, — сказал я, спрыгивая с подоконника. — Это достижение.

— Не смейся. Я его целую неделю носила с собой, спала с ним, даже в душ...

— Не надо подробностей.

Она засмеялась. Смех был громкий, радостный, и на секунду я подумал, что сейчас что-нибудь загорится — она всегда загоралась, когда была счастлива. Но нет. Только волосы слегка задымились, и Яра машинально сдула дымок, даже не заметив.

— Пошли, — сказала она, хватая меня за шкирку и усаживая на плечо. — Опоздаем.

— Ты всегда опаздываешь.

— Сегодня не опоздаю.

— Сегодня пятница. В пятницу ты опаздываешь всегда.

— Заткнись.

Я заткнулся. Но она всё равно опоздала бы, если бы не замерла посреди коридора, когда увидела его.

Глеб стоял в конце коридора, у выхода на лестницу.

Я узнал его сразу — высокий, бледный, в чёрном. Свет падал из окна за его спиной, и от этого он казался не человеком, а силуэтом, вырезанным из темноты. Он разговаривал с каким-то студентом — парень что-то говорил, жестикулировал, нервничал, а Глеб просто стоял, смотрел сквозь него и кивал через равные промежутки времени. Как кукла. Как автомат.

Яра замерла так резко, что я чуть не слетел с плеча.

— Это он, — прошептала она.

— Я вижу.

— Он меня не заметил.

— Не заметил.

— Вообще не смотрит в мою сторону.

Я посмотрел на Глеба. Он действительно не смотрел. Его взгляд был направлен куда-то в пространство между Ярой и стеной, как будто её здесь не было.

— Не смотрит, — подтвердил я.

Она помолчала. Я чувствовал, как напряглись её плечи, как участилось дыхание.

— Я пойду, — сказала она.

— Зачем?

— Извинюсь ещё раз. В прошлый раз я была... ну, не очень вежливая.

— Ты врезалась в него и сожгла документы. Это было не «не очень вежливо». Это было «катастрофа».

— Аш!

— Что — Аш? Я просто констатирую факты.

Она уже не слушала. Она ссадила меня на пол, поправила хвост, одёрнула свитер. Свитер был в порядке, но она одёрнула его дважды. Потом сделала глубокий вдох — я видел, как поднялись её плечи — и медленно выдохнула. Сосчитала до десяти, как учил Ветрогон.

— Иди уже, — сказал я. — А то передумаешь.

— Не передумаю.

Но она не двигалась. Стояла, смотрела на Глеба, который уже закончил разговор и остался у окна один.

— Ну? — спросил я.

— Иду.

Она пошла. Медленно. Слишком медленно для человека, который просто хочет извиниться. Я смотрел ей вслед и думал, что пятьсот лет назад я тоже так ходил. Так же медленно, так же неуверенно, так же боясь, что сейчас повернусь и убегу.

Она подошла к нему. Остановилась в двух шагах. Он не обернулся — стоял спиной, смотрел в окно на двор, где студенты бегали по аллеям, смеялись, жили своей обычной жизнью.

— Привет, — сказала Яра.

Он не обернулся.

— Привет, — повторила она громче.

Он повернулся.

Я ждал, что в его глазах будет что-то — удивление, интерес, хотя бы раздражение. Но ничего не было. Только пустота. Как в тот раз, когда она в него врезалась. Как будто она была не человеком, а частью стены. Частью фона.

— Я... — Яра запнулась. Я видел, как её пальцы сжались в кулаки, как побелели костяшки. Потом она выпалила: — Я хотела извиниться. За ту неделю. За документы. За то, что врезалась.

— Ты уже извинялась, — сказал он.

Голос ровный, спокойный, без единой эмоции. Как у человека, который говорит, что на улице идёт дождь. Или что завтра вторник.

— Знаю, — Яра переступила с ноги на ногу. — Но я была не очень... ну... вежливая. Я тогда испугалась.

Глава 6. Бутон

Я проснулся от тишины.

Это было странно. Обычно по утрам меня будил либо запах гари, либо крик Яры, либо стук её пяток по полу — она всегда вскакивала с кровати так, будто под ней заложена бомба. Но сегодня было тихо. Так тихо, что я слышал, как за окном чирикает воробей, как скрипит половица в коридоре, как Яра дышит — ровно, спокойно, не так, как человек, который вот-вот сорвётся и подожжёт штору.

Я приоткрыл один глаз.

Штора висела на месте. Целая. Невредимая. На ней не было даже привычного пятнышка копоти, которое появлялось каждый раз, когда Яра злилась и забывала себя контролировать.

Я приподнял голову. Ковёр тоже был цел. Простыня не дымилась. Даже подушка — та самая, на которой я сгорал раз пять за последний месяц, — лежала на своём месте, чистая и белая.

— Яра? — позвал я.

— М? — она уже не спала.

Она лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в потолок. Волосы её разметались по подушке рыжим пожаром, но пожар этот был спокойным — ни искры, ни дымка. На щеке отпечаталась складка от наволочки. Она была прекрасна в своей утренней несовершенности.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Да.

— Штора цела.

— Заметил.

— Ковёр тоже.

— Я заметила.

— Ты заболела?

Она повернулась ко мне. Улыбнулась. Не той нервной улыбкой, которой улыбаются, когда вот-вот взорвутся, а настоящей — спокойной, тёплой.

— Нет, — сказала она. — Просто... не хочу жечь сегодня.

— Это подозрительно.

— Это прогресс.

Она села на кровати, потянулась. Позвоночник хрустнул — три позвонка подряд, я слышал. Она замерла на секунду, прислушиваясь к себе, потом опустила руки и повернулась к окну.

— Аш, — сказала она. — Посмотри.

Я повернулся.

На подоконнике, среди пыльных зелёных листьев, стоял Григорий.

Кактус, который Лиля подарила Яре полгода назад со словами: «Это для тренировки контроля. Если будешь слишком злиться — кактус сгорит. А ты его любишь. Так что учись». Кактус, который Яра чуть не сожгла пять раз за первую неделю, потом ещё три — когда радовалась, когда злилась на Ветрогона, когда случайно задела локтем на подоконнике. Кактус, который она однажды залила до состояния болота, потому что решила, что раз не жжёт, то надо хотя бы поливать.

Григорий стоял на своём месте, и на его макушке, там, где колючки были самыми тонкими и нежными, проклюнулся бутон.

Маленький. Белый. Едва заметный среди зелени. Он был похож на светлячка, застывшего на иголках, — такой же хрупкий, такой же невесомый.

Я смотрел на него и не верил своим глазам.

Кактусы не цветут просто так. Я видел сотни кактусов за свою долгую жизнь — в пустынях, где они росли среди камней и песка, в оранжереях, где за ними ухаживали лучшие садоводы, в домах обычных людей, которые поливали их раз в месяц и забывали на месяц. И все они цвели только тогда, когда им было хорошо. Когда их не жгли, не топили, не забывали. Когда их любили.

— Он расцвёл, — сказала Яра.

— Ещё нет. Но скоро.

— Я думала, он никогда не зацветёт. — Она подошла к окну. Я слышал, как скрипнула половица под её ногой, как звякнула занавеска, которую она отодвинула плечом. Она села на подоконник, взяла горшок в руки, повертела. — Лиля говорила, что это особенный сорт. Что они цветут только тогда, когда... ну, когда всё хорошо.

— И что, всё хорошо?

— Наверное. — Она провела пальцем по краю горшка. Палец был тёплый, но не горячий. Она научилась это контролировать. — Я перестала его жечь. И поливать перестала, когда не надо. И разговариваю с ним по утрам.

— Разговариваешь?

— Ну... иногда. Говорю: «Доброе утро, Григорий». Или: «Как дела?» — она усмехнулась. — Он не отвечает, но я думаю, он слышит.

Она поставила горшок обратно, поправила, чтобы бутон смотрел в окно. Потом замерла, глядя на него.

Солнце уже поднялось. Оно светило прямо в окно, и в его лучах бутон казался почти прозрачным — сквозь белые лепестки просвечивали тонкие прожилки, похожие на нити, на волоски, на что-то живое и трепетное.

— Аш, — сказала она. — А ты помнишь, каким он был, когда мы его только поставили?

— Помню. Маленький, злой, весь в колючках. Как ты.

— Я не была злой.

— Была. Ты тогда каждое утро ругалась с ним. «Григорий, опять не полила», «Григорий, ты засохнешь», «Григорий, если ты умрёшь, я куплю новый, который будет меня слушаться».

— Он меня не слушался.

— Кактусы вообще не слушаются. Это их природа.

— А теперь слушается?

— Теперь ему хорошо. Поэтому и цветёт.

Она кивнула. Погладила кактус по макушке — осторожно, кончиками пальцев, чтобы не уколоться.