Большой переполох в Малой Заводи

Пролог

Чужаков Хозяйка почувствовала, стоило им ступить на тропу. Сердце зашлось и от тревоги перехватило дыхание. Она оглянулась на дремлющее у печки Исчадие и глубоко вздохнула. Девке едва исполнилось шестнадцать. Что она может? Что она знает? Да ничего, если уж быть до конца откровенной, а научить большему Хозяйка уже не успеет. Разве что...

Потянувшись, она выдернула из собранных в неряшливый узел волос длинную деревянную иглу, выточенную из ясеня, и, припадая на левую ногу прохромала к кособокой полке, приколоченной между двумя окнами, за которыми ещё полыхала вечерняя заря. Здесь, среди птичьих перьев, мышиных хвостов и высушенных жабьих лапок притаился гребень. Ничем не примечательный, из пожелтевшей от старости кости, с кривоватыми зубцами разной длины, он достался ей от бабки. А той, в свою очередь, от её бабки, а той от её. Откуда же его взяла прародительница всех лесных ведьм неведомо было никому.

Половица под здоровой ногой протяжно скрипнула, и Хозяйка боязливо покосилась на Исчадие. Девчонка не проснулась, только вздохнула во сне и повернулась на лавке. Длинная коса упала на пол и свернулась кольцами, будто обожравшаяся мышей и лягушек болотная гадюка.

Подойдя к наследнице, Хозяйка склонилась, кончиками пальцев погладила порозовевшую ото сна скулу, а затем решительно воткнула костяной гребень в основание косы. Рука дрогнула, царапая нежную кожу, и девчонка тихонько застонала. Тёмные ресницы дрогнули, но Хозяйка успела шепнуть сонные слова, а после, болезненно кряхтя, неуклюже опустилась на колени перед лавкой и принялась за шитьё. Своё тело не жалела, колола до крови, не чувствуя боли, а девчоночье щадила, лишь рисуя вязь замысловатого орнамента на обнажённых руках, и висках, и тонкой шее, видневшейся в вороте домашнего платья, и даже на лбу. Узор вспыхивал, освещая сосредоточенное лицо Хозяйки зеленоватым светом и тотчас же исчезал без следа, словно его и не было.

Когда незваные гости толкнули калитку, всё было закончено. Хозяйка, чувствуя невероятную слабость с трудом дотащилась до кухонного стола и рухнула на тяжёлый дубовый стул, в последний момент успев спрятать кровоточащие запястья под длинными рукавами старого платья.

Охотник ударил по незапертой двери. Та взвизгнула исключительно из протеста, но отворилась.

А ведь были времена, когда простые смертные не то что ногой по ней ударить не могли, даже посмотреть боялись на проржавевшую от старости подкову, прибитую над косяком. И не так давно, как кажется. Ещё на веку нынешней Хозяйки. Пусть её век был и долог, и мучителен, но было ведь и хорошее. Было!

Велико Белое Княжество. Ох, велико. От Южного моря до Северного. От Восточных гор до Западных пустынь. Сам Сварог велел Роду заложить град Ильно на перекрёстке двух миров: Нави и Яви. А на трон в том граде посадил князя Светогора и наказал, чтобы от днесь и до конца веков он сторожил границу меж мирами и строго следил за тем, чтобы люди и мавки жили в мире, потому как и тех и этих, сотворили бог Небо да Матушка Земля.

В Ильно всегда было много мавок. И оборотни, и черти, и ведьмы. Русалки замуж за троллей выходили, а великаны разрабатывали горные шахты… Когда всё изменилось? С чего началось. Хозяйка помнила ещё те времена, когда быть мавкой было не стыдно. И безопасно. Когда на мавок не накладывали печатей, не надевали оков и не заставляли отрабатывать своё право на жизнь в Белом Княжестве верным трудом, как правило тяжёлым и низко оплачиваемым. А за тем, чтобы они не очень громко возмущались и хорошо работали, стали следить Охотники. По сути, полукровки, родившиеся от связи людей с мавками, но унаследовавшие лишь человеческие черты.

Он замер. Всю дорогу от Ильно они с напарником только и обсуждали, что возможное сопротивление, да как его преодолеть с наименьшими потерями. А тут такая неожиданность.

Со двора послышались торопливые шаги и глухой голос:

– Ведьмы нет?

Хозяйка зловеще оскалилась. Только дурак мог назвать её простой ведьмой, однако Охотник мало походил на дурака. Начать с того, что он был уже не молод, что сразу становилось ему в плюс. При роде его занятий редко доживают до первых седин, а у этого волосы были цвета соли с перцем. Глубокие морщины возле губ и глаз, тяжеловесная фигура, широкие кисти в мелких пигментных пятнышках – первый признак ранней старости.

– Хозяйки, – исправил Охотник своего напарника, не поворачивая головы. – И она на месте. Бежать ей некуда.

Он поднял над головой лампу, внутри которой испуганно извивался лепесток огненного цветка, и, вглядевшись в морщинистое лицо Хозяйки издал невнятный звук, больше всего походивший на утробное ворчание огородных жаб.

Оскал Хозяйки стал ещё злее. В голове вертелась избитая фраза о том, что безвыходных ситуаций не бывает, но говорить банальности перед лицом матушки Макоши, пришедшей по твою жизнь, это как-то совсем уж пошло.

– Что… что с твоими глазами? – прохрипел Охотник, взяв себя в руки. – Ты куда... Где?..

– Моя сила? – Хозяйка едва удержалась от того, чтобы посмотреть на свою наследницу, но благодаря пониманию того, что это может быть будет последний взгляд на девчонку, ей удалось сохранить невозмутимость. – Там, где ей положено быть. Пришло время старости уступить дорогу молодым.

Охотник недоверчиво нахмурился, а затем в два стремительных шага пересёк небольшую кухню, остановившись прямо перед Хозяйкой. Рука в чёрной перчатке взметнулась вверх и крепкие пальцы обхватили женское лицо, сильно сжав скулы.

Глава первая. Двое похорон и одна свадьба

В день похорон шёл снег. Крупные хлопья падали на потемневший от влаги песок и тут же растворялись без следа. Я бездумно смотрела на них и тоже мечтала исчезнуть. Талой водою просочиться сквозь песок, чтобы возродиться с первой весенней травой где-нибудь далеко-далеко отсюда, где меня никто не знает и где можно ничего не бояться.

– Возлюбленные братья и сёстры, – начал свою речь храмовник, и я зажмурилась. Третий день я ходила будто во сне, не в силах поверить в происходящее. Я не сплю? Вит и в самом деле умер? Его вправду закопают?

Возможно, если бы я увидела мёртвое тело своего мужа, поверить было бы проще, однако показывать было практически нечего, так сильно он обгорел. Я слышала, как переговаривались сослуживцы мужа. По словам одного из них, от лучшего Охотника службы чистоты крови осталась лишь кучка пепла да основательно подкопченный череп. Такое горе…

Горе, что я не видела, как он горит и корчится от боли.

Что не могла подкинуть дровишек в костёр.

Что теперь должна торчать посреди кладбища и мёрзнуть, когда хочется праздновать и танцевать.

Мой покойный муж Витослав Быстронь был лучшем в Ильно Охотником и первостатейным говнюком, о последнем, впрочем, мало кто догадывался. Почти пять лет я была его женою. Почти пять лет он терзал меня, избивая за малейшую провинность. В прошлом месяце я забыла оставить молоко домовику, и гнусный старикан скрипнул половицей под моей ногой, когда я встала, чтобы приготовить мужу завтрак. Из-за громкого звука Вит проснулся на два часа раньше, а я потом неделю не могла спать на спине. Да что там неделю… В первый год после свадьбы я и вовсе спала сидя. Думала, на спине живого места не останется. Вит лупил меня за то, что поздно проснулась, за то, что не проснулась сама (домовик был и вправду гнусным, хуже не бывает), за слишком горячий завтрак, за слишком холодный, за невкусный, за сладкий, за несвоевременный, за поданный на холодной тарелке, за пятно на скатерти, за… Всего уж и не упомнишь. Да и не хочу я об этом вспоминать. Зачем? В конце концов я научилась с этим жить, научилась предугадывать желания и настроения Вита.

А теперь его нет.

Он умер и его закопают. И я продам его квартиру, соберу вещи, а потом уеду отсюда так далеко, как только смогу.

– Хелль, милая, ты хорошо себя чувствуешь?

Замечтавшись, я не заметила подошедшего ко мне Славосвета Драгона. Лучшего друга и напарника покойной сволочи.

– Лучше… – Я закашлялась. – Лучше, чем могло бы быть.

От долгого молчания мой голос осип, и со стороны, наверное, могло показаться, будто я много плакала. Ну, или горланила всю ночь пьяные песни на радостях, что, в принципе, было недалеко от истины.

Слав легонько сжал мою руку.

– Позволишь тебя проводить?

– Ты очень любезен, – прошелестела я, отстраняясь. – Но я бы хотела…

– Нам нужно поговорить, – перебил он. – Срочно.

Мне стало дурно. Слав был в избушке, когда Вит пришёл за мной. Он никогда ни словом, ни взглядом даже не намекнул, будто знает о том, что я ведьма. К тому же не самая простая. Но знал об этом наверняка. Не мог не знать. И пусть он всегда был благосклонен ко мне, расслабляться не стоит. Ведьмам, в отличие от прочих мавок, не было места в Белом княжестве с тех самых пор, как одна из них прокляла жену великого князя.

– О чём?

– Не пугайся. – По его лицу скользнула лёгкая улыбка, после чего он поймал мою ладонь и осторожно устроил её на сгибе своего локтя. – Пройдёмся.

Я кивнула, не скрывая обречённости, и он повёл меня не в сторону ворот, а вглубь кладбища. Серое небо зацепилось за чёрные ветки многолетних каштанов, укрытых густым покрывалом вечнозелёного плюща, и нехотя плакало водянистой взвесью. Я убрала руку с локтя Слава под предлогом поправить шаль, но назад ладонь не вернула.

– Когда оглашение завещания? – спросил Слав, спустя десяток молчаливых шагов.

Я ответила:

– Завтра.

Слав вздохнул.

– Не хочу быть человеком, который приносит дурные известия... – Ну, хороших от него я и не жала. – Но ты всё равно узнаешь. Вит умер почти нищим.

– Прости? – Я даже с шага сбилась. – Ты хочешь сказать, что за годы, я бы даже сказала, за десятилетия службы лучший Охотник не смог сколотить состояния?

Слав кивнул и продолжил:

– Более того. Квартира, в которой вы жили, ему не принадлежит. Она казённая. Тебе, скорее всего, позволят в ней остаться месяц или два, но затем попросят съехать.

А из имущества у меня один саквояж, два сундука и обручальное кольцо. Съезжать придётся, судя по всему, под мост. Мне, как вдове, ещё положена пенсия, но её скорее нет, чем есть.

– Но тебе нечего бояться, Хелль. – Слав снова поймал мою руку и погладил поистёршийся бархат перчатки. – Я о тебе позабочусь.

Я глянула на него с тоскою. Сказать честно? После заботы Вита жизнь под мостом не так уж сильно меня и пугала. Но Слав, ничего не замечая, продолжил:

– Во-первых, ты вдова моего покойного напарника и друга, – озвучил он свой первый аргумент. – Он спас меня. Прикрыл собою. Если бы не он, я бы сейчас с тобой не разговаривал.

***

Вит очень хотел сына и был просто в бешенстве из-за того, что из-за меня у него никогда не будет детей.

– Он у меня уже есть.

Я выдохнула, отказываясь верить в свою удачу.

– Я ведь вдовец. Разве ты не знала? – Я не успела покачать головой, потому что Слав сразу объяснил:

– Впрочем, кроме Вита мало кто об этом знал, а Вит был не из болтливых. Так или иначе, Хелль, пусть тебя не волнует этот вопрос. Ребёнок… есть.

Ребёнок…

– Да? И где он? В деревне?

Нормальные родители не станут растить ребёнка в Ильно. А в деревне, на свежем воздухе, под присмотром гувернанток и учителей…

– Мхм, – коротко согласился мужчина. – В деревне. Ну, так как? Рискнёшь?

Очень хотелось спросить, что будет, если я откажусь, так сказать, рисковать. Но за пять лет я научилась расставлять приоритеты, поэтому ответила:

– Но не раньше, чем закончится траур.

Слав улыбнулся так ярко, что посветлело не только его лицо, но, кажется даже небо над нашими головами.

– Конечно, милая.

Три месяца обязательного траура Слав оплачивал мне комнату в пансионе мадам Жюли Абеляр, вдовы полкового капеллана. В своём доме мадам устроила что-то вроде пристанища для одиноких вдов и матерей погибших на войне. Они отдавали ей часть своей пенсии (почти всю, если быть откровенной), вместе щипали корпию и вязали рукавицы с шарфами для княжеской армии. А взамен получали крышу и стол.

Днём я умирала от тоски в этом царстве мёртвых, а ночью охотилась на клопов, поселившихся в моём матрасе, потому что на собственного домовика у вдовы средств не было, поэтому она прибегала к услугам квартального, а тот, известное дело, особым усердием в работе не отличался. Так что нечего удивляться, что к концу траура я – страшно подумать! – уже почти мечтала о предстоящем замужестве.

Моя вторая свадьба была ещё скромнее первой. Да и та едва не сорвалась из-за происшествия, имевшего место быть накануне. Мне нужно было зайти к модистке за свадебной шляпкой. На наряде, пусть и не вполне традиционном, настоял Слав, я хотела обойтись своим гардеробом, праздновать-то мне было нечего. Но жених настаивал, и я согласилась.

Наряд я купила в салоне готового платья. Узкая синяя юбка до середины икры. Синий же жакет с белыми манжетами и воротником. А вот шляпку делала на заказ у племянницы мадам Абеляр Колет.

Лавочка её была в двадцати минутах ходьбы от пансиона, поэтому я не стала нанимать извозчика. Погода была отличная, к тому же после смерти Вита я выяснила, что, оказывается, очень люблю гулять. Однако уже через квартал я пожалела о принятом решении. Ветер был пусть и не сильный, но зато со стороны скотобойни, где именно сегодня, кажется, решили жечь кости.

С каждым моим шагом вонь только усилилась, и я вдруг вспомнила, как наставница учила меня собирать болотные травы. Первым делом она велела мне принести с чердака засушенный ещё с середины червеня (Один из вариантов славянского названия июня) чабрец, а после велела зашить ароматные цветки в манжеты рубахи.

– Зачем это? – спросила я, по обыкновению своему противясь любой работе.

– А вот как на болота придём, так и поймёшь…

В середине серпня (Августа), когда от зноя воздух становился будто густым, а кора сосны, растущей за нашей избушкой, покрывалась толстым слоем желтоватой смолы, над болотом стояла непередаваемая вонь. И именно это время было самым лучшим для сбора некоторых трав.

Сегодня бы мне очень сильно пригодились зашитые в манжету цветки чабреца. Я даже руку подняла, внезапно, будто наяву ощутив призрачный аромат того дня… И вскрикнула от неожиданности, когда мне наперерез с другой стороны дороги бросилась нищенка. Грязная и в лохмотьях она выглядела действительно отталкивающе, но вот пахло от неё хвоей и чабрецом. Наверное именно это несоответствие и не позволило мне её сразу оттолкнуть, а потом уже поздно было. Она успела меня заинтересовать.

– Вижу, к свадьбе готовишься, панночка. О! Да не в первый раз.

– Откуда…

– Покажи руку! – Она без спросу обхватила грязными пальцами моё запястье, и склонившись над ладонью, забормотала:

– Вижу, проклятье на тебе страшное, панночка. Чёрное.

– И снять его можно только золотой монетой? – фыркнула я.

– Его не снять, – глухо возразила нищенка, не поднимая взгляда. – Смерть скорую вижу, да не твою. Доля, видать, отвернулась, когда Недоля помогала матушке Макоши прясть нить твоей судьбы. Вижу не быть тебе счастливой за мужем. Каждого мужика, что тебя в жёны осмелится взять, ждёт скорая, злая смерть.

А после этого резко вскинула голову, заглянула мне в лицо и торопливо, испуганно зашептала:

– Откажись от свадьбы, панночка. Слышишь? Откажись. Пожалей жениха-то.

«Он меня не пожалел», – подумала я, а потом встряхнулась, отталкивая от себя странную старуху.

– Я в россказни бродячих гадалок не верю. Да и в тех, у кого паспорт имеется, не особо… Ступай своей дорогой, а не то городового покличу. В Ильно бродяжничество вне закона.

Нищенка даже спорить не стала, глянула на меня только так… обречённо что ли. И пошла. А я поторопилась к модистке и только на пороге её лавчонки сообразила, что запах палёных костей исчез вместе со странной старухой. Хотя при этом, как я успела заметить, от неё самой пахло довольно приятно.

***

К полудню на наёмном извозчике приехал Слав с двумя приятелями. Вдова лично вышла проводить меня и пожелать счастливой семейной жизни. Слав усадил меня в экипаж, его дрýжки устроились на задках, словно мальчишки-газетчики, а не убелённые сединами Охотники.

Мы заключили брак в мэрии. Не сказать, что я чувствовала себя несчастной. Своего второго мужа я не любила, но в отличие от первого, к этому я успела проникнуться признательностью. К тому же он не вызывал во мне стойкого отвращения. Он не вызывал во мне вообще никаких чувств.

Затем был праздничный ужин в ресторации. Слав не планировал ничего особенного, лишь мы да несколько его друзей, но так или иначе всё затянулось до позднего вечера.

-- Пройдёмся? -- улыбнувшись, предложил муж, когда мы вышли на улицу. У меня раскалывалась голова от усталости и я сейчас предпочла бы воспользоваться услугами извозчика, но муж возразил:

-- Выше нос, Хелль! Здесь всего-то пять кварталов. Вечерний променад способствует хорошему сну.

Мы и квартала не прошли, когда от подворотни отделилась одна из длинных теней и скользнула в нашу сторону, неслышно и угрожающе.

Слав лениво и, пожалуй, даже самодовольно улыбнулся мне, а затем поправил ворот рубашки, демонстрируя ночному разбойнику серебряный обруч на своей шее, щёлкнул пальцем по броши в виде золотого четырёхлистника, и растянув губы в скупой улыбке протянул:

-- Не советую. Ступай своей дорогой. И помолись богу и матери Макоши, что мне сегодня не до тебя.

Преступления против Охотников в Белом Княжестве расследовали с особым усердием. Даже значки специальные придумали года два назад, чтобы их даже случайно никто с простыми горожанами не перепутал. Однако нам то ли разбойник попался неграмотный, то ли ситуация у него была такая жизненная, но только он совершеннейшим образом напдевал на слова моего мужа и, выхватив нож, не мудрствуя лукаво, ткнул им под ребро Слава. Раз, другой… И пока я разевала рот, не веря своим глазам, выпотрошил карманы его пальто, выдрал из моих рук ридикюль и растворился в той самой подворотне, откуда вынырнул тремя минутами ранее, словно его и не было.

Вторую брачную ночь я закончила в участке, в компании мутновидящего чародея, который из моей раскалывающейся на части головы сумел вытащить воспоминания о последних минутах жизни Славосвета Драгона. Он увидел и тень в плаще, и нож, и подворотню… И сразу предупредил, что убийцу, вероятнее всего, не изловят.

Казённый извозчик доставил меня из участка в пансион вдовы Абеляр, потому как своего нового адреса я не знала. Слав не успел мне рассказать, где мы с ним станем жить. Вдова встретила меня как родную, окропила слезами мою несчастливую голову, напоила горячим молоком, уложила спать в комнате, где уже успели сменить постельное бельё. А сразу после завтрака пришли сослуживцы моего второго мужа. По иронии судьбы, те же, что и в прошлый раз.

Не знаю, может, у них призвание такое, нести людям дурную весть. Вот только нынче весть была действительно дурной. Как выяснилось, у моего второго мужа была та же беда, что и у первого, -- казённая квартира. Я бы рассмеялась, если б так сильно не хотелось плакать, честное слово. Потому что вместе с известием о квартире они принесли бумагу, даже две. В первой мне сообщали, что в связи с замужеством меня лишают права на пенсию по Витославу Быстроню. А во втором уведомляют, что в связи с быстротечностью второго брака, права на пенсию по Славосвету Драгону я не имею.

Я рассмеялась. Да что там, захохотала, как безумная, изрядно испугав своей реакцией бравых Охотников. Один из них ещё пытался как-то меня ободрить, но я лишь рукой махнула, умоляя их убраться из пансиона и из моей жизни.

На выручку снова пришла вдова Абеляр. Изгнав мужчин, она забежала на кухню, где стараниями домовика в самоваре всегда была горячая вода, и вернулась в мою комнату с большой чашкой травяного чая.

-- Успокоительный сбор, -- пояснила она. -- Пей, не смотри. Тебе сейчас нужно. А слёзы лить не спеши. Сачала со стряпчим потолкуй. Я Славика Драгона не один год знаю… Знала. Мужик был прижимистый, но с головой. Может, и оставил тебе чего получше казённой квартиры.

-- Спасибо, мадам. Только где его искать, стряпчего этого?

-- Да что его искать, когда он за нашей Павочкой ухлёстывает? Мальчик от него раз в день цветы приносит. Только ты не торопись, детка. После похорон он сам с тобой свяжется.

-- Думаете, он знает, где меня искать?

-- Конечно знает. Он же мне за твоё проживание лично каждый месяц плату переводит...

В день похорон шёл снег. Мелкий, пакостный и колючий. Он быстро разогнал немногочисленных сослуживцев, оставив у свежей могилы лишь меня, да маленького и круглого, как черничный пирог, мужичка, который оказался стряпчим со смешным именем Игнор Бухта.

Кстати, пахло от него, как из дверей булочной. Он пригласил меня к себе в контору и со скорбным видом вручил сиротливый листок, в котором убористым почерком сообщалось, что пани Хелль Драгон, урождённой Ярош, по смерти мужа отходит имение и особняк, находящийся в городке с дивным названием Малая Заводь.

-- Жуткая дыра, если честно, -- закончив читать, сообщил пан Бухта. -- Не место для молодой вдовы. Если позволите, я бы посоветовал вам всё продать. У меня и покупатель достойный найдётся. И когда я говорю «достойный», то имею в виду не его происхождение, а глубину кармана. Если вы меня понимаете, пани Драгон.

Глава вторая. «На последней электричке к вам на краешек земли»

На привокзальной площади по берегам лужи, больше похожей на небольшой пруд, среди бледно-зелёных ростков неизвестного мне вида растений, пробившихся сквозь серую корку весеннего снега, между разноцветными осколками стекла и собачьими фекалиями валялись желтоватые окурки, калеки и нищие.

За пять лет я ни разу не была в этом районе Ильно. Вит всем видам путешествий предпочитал порталы. В самом крайнем случае дирижабли. Но даже если бы он вдруг решил поехать поездом, меня бы с собой он всё равно не взял.

Да и Слав не взял бы. Мой второй муж был не таким категоричным, но когда однажды, я изъявила желание встретить его из поездки, он вдруг вспылил.

– Ты в своём уме?

И столько в этот миг было пугающе знакомого в тоне, и в смысле фразы, и во взгляде Слава, и в том, как побелевшие от ярости губы вытянулись в тонкую линию, что я непроизвольно попятилась, вскинув руки к лицу.

Он на коленях вымолил у меня прощение. Руки целовал, рассказывал про гулящих девок, бродяг… Про всякий сброд, который на вокзалы, как магнитом тянет.

– Но ведь дамы путешествуют поездами, – возражала я. – Недавно в газетном листке прописали про новые дамские отсеки в вагонах, куда заказан проход всем, кто не носит юбку!

– Так то в вагоне, душа моя! А на перроне? А на привокзальной площади? Я просто боюсь тебя потерять…

Сейчас, спустившись со ступеньки наёмного экипажа, я огляделась по сторонам и вдруг подумала, что, быть может, стоило прислушаться к словам поверенного. Что, быть может, мой план не так удачен, как мне казалось.

– Главное, дойти до вагона, – пробормотала я себе под нос. – Там есть кондуктор. И проводник. И… и жандарм. В поезде ведь должен быть жандарм? Для чего ещё бы создали железнодорожную жандармерию?

– Панночка, заплатить бы. И на опохмелиться медячок…

– Я дам три, – пообещала я, переведя взгляд на нестарого ещё кучера. Нос у него был сизый, а кожаный передник выглядел так, словно появился на свет ещё до создания Белого Княжества. Но в целом мужик вызывал доверие. – И ещё серебряный сверху, если найдёшь носильщика и проводишь меня до вагона.

Кучер тут же взбодрился и оскалился в щербатой улыбке.

– За серебряный, панночка, я вас до вагона на руках донесу!

Я опасливо покосилась на красные руки, больше похожие на две изрядно побитые жизнью лопаты, и решительно отказалась от этого щедрого предложения.

– Ну тогда… – Мужик посмотрел на лужу, на тощего голубя, что слезящимся глазом рассматривал то ли окурок, то ли листок, проросший из мёрзлой земли прямо возле него, и вдруг заложил мизинец и большой палец в рот, чтобы пронзительно свистнуть.

Тут же от здания вокзала к нам наперегонки бросились с полдюжины носильщиков с маленькими тележками наперевес. Подрезая друг друга и вереща, они на ходу выкрикивали цену услуг, но я всё равно выбрала не самого первого и не самого дешёвого, а самого мелкого. То ли порыжевшего тролля, то ли отчаявшегося лесовика. Может быть даже одичавшего домового. (Гильдийный значок на лацкане пиджака был не то что старым, а прямо-таки древним и рассмотреть на нём что-то можно было разве что через лупу). Тощего и с кудряшками. Ему было лет восемь, не больше, и кучер, когда понял, на ком остановился мой выбор, так громко вздохнул, что я тут же прибавила к уже обещанному ещё пару медяков.

Когда же все два моих сундука были погружены, я попыталась взять ручную кладь, но кучер, опередив и меня, и нерасторопного неудачника неизвестной мне расы, который влюблёнными глазами следил не за багажом, а за привязанной к моему сундуку игрушечной яхтой, перехватил мой кофр своею красной лопатой, но затем неуверенно глянул на цепочку мелких луж, соединявших главный водоём привокзальной площади с вокзальным же крыльцом, и недовольно крякнул.

– Погодьте, панночка. Пацан, подерж. – всучил мой саквояж мальчишке, после чего решительно содрал с себя фартук и швырнул его мне под ноги.

– Всё равно ужо старый, – пояснил он свои действия. – А у вас, панночка, ботиночки хучь и высокие, но тонюсенькие. Посля с мокрыми ногами всю дорогу будете. Тута и до инфлюэнци недалече.

Надо признаться. Я чуть не разревелась от этого простого и, в принципе, совершенно понятного жеста. В конце концов, за те деньги, что я пообещала, мужик себе не один новый передник сможет купить… Но вот эта внезапная забота растрогала меня едва ли не до слёз. И я бы точно опозорилась неуместной чувствительностью, если бы один из возлежащих на берегу лужи бродяг не поднял голову и не воскликнул:

– Хозяюшка, не проходи мимо. Помоги бедному сироте.

Страх быстро избавляет от всех эмоций. Понуждает сильного бороться, слабого – бежать, а трусливого – прятаться. Я пряталась пять последних лет, превратившись в виртуоза пряток.

– Нищим не подаю, – задыхаясь от ужаса и боясь взглянуть на кучера, процедила я и, подхватив юбку, побыстрее ушла от проклятой лужи.

***

Я не была настоящей Хозяйкой. Последняя Хозяйка умерла, не успев передать мне знания, и толком не научила пользоваться силой. Да я и сама не хотела учиться. Жаль, только Вит за неполные пять лет нашей совместной жизни мне так и не поверил. Поверь он мне, может, хотя бы так не бил… Или наоборот, забил бы до смерти. Если подумать, тоже хорошо. Я бы тогда хотя бы не мучилась так долго.

– Панночка, вам до которого вагона? До синего чи до красного?

– До красного, конечно, дурак! – проворчал мальчишка-носильщик. – Не видишь, что ли, пани из благородных. Она с простым народом в общем плацкарте ни в жизнь не поедет только в купе.

– Твоя правда...

– Вообще-то, у меня билет в синий вагон, – перебила я. – И я не из благородных. Я из самых-самых простых.

Мои сопровождающие переглянулись. Кучер фыркнул. Мальчишка демонстративно закатил глаза. В общем, не поверили мне. И напрасно, потому как благородной крови во мне было примерно столько, сколько мужественности в старом мерине, которого мы с наставницей держали из жалости за выслугу лет. И который наверняка погиб, когда Охотники нашли нашу избушку.

Мне стало обидно. Если на то пошло, то я вовсе не знала своих родителей. Ходили слухи, что мать моя была непутёвой дочерью мельника. Она сбежала из дому с заезжим сатиром, который бросил её, как только закончились украденные на мельнице деньги. Но опять-таки, это только слухи. Достоверно же известно лишь то, что до восьми лет я жила в приюте Лады-искуснице. Главной там была матушка Богуслава. Женщина с мёртвыми глазами и каменным сердцем. Она никогда не улыбалась, но и не хмурилась никогда. С одинаково равнодушным выражением на лице она и хвалила, и наказывала нас. А наказывать она умела. Порола так, что потом не то что ходить, дышать было больно. Мой знак ведьмы она нашла как раз во время очередной порки и тотчас же велела разводить костёр. Храмовникам княжеский закон об обязательной отработке для мавок был не указ. Всех выходцев с того света они отдавали или огню, или воде. Я чудом выжила.

И это чудо умерло в лесной избушке почти пять лет назад.

Не самые весёлые мысли для первого дня моей новой – лучшей! – жизни. Тряхнув головой, я звонко хлопнула в ладоши, вспугнув кривоногого голубя, что ходил кругами вокруг похожего на корочку хлеба булыжника, и воскликнула:

– Поэтому давайте-ка поторопимся! Не хочется опоздать на поезд.

Билет, скажем прямо, обошёлся мне в половину состояния. И это ни разу не преувеличение.

На перроне, уже у вагона, когда я вручила документы важному проводнику в синем мундире и фуражке с красным козырьком, но ещё не успела попросить своих провожатых, чтобы они начали грузить вещи в поезд, на нашу компанию, словно коршун на выводок цыплят, налетел жутковатого вида косматый мужик в переднике главного дворника.

– Вот я тебя, паршивца!

Он сходу схватил моего мальчишку-носильщика за розовое, слегка оттопыренное ухо и с видимым удовольствием принялся его выкручивать.

Фантомная боль резанула по моим собственным ушам. Времени прошло уже много, но недостаточно для того, чтобы я забыла, как меня учили монашки. Удивительно, что у меня вообще уши остались.

– А ну прекратить!

Я шагнула к дворнику в едином порыве. И только схватив мужика за руку, вдруг осознала, что, во-первых, он выше меня на две головы, а во-вторых, на лямке его фартука, возле скрещенных лопаты и метлы (эмблема гильдии) красовался мавий значок.

В дворники шли либо домовые без семьи, либо тролли. И если домовые обладали пусть порой и исключительно гнусным, но, в принципе, мирным нравом, то тролли лезли в бутылку из-за любой ерунды. А взбешённый тролль, я вам скажу, это не то, с чем бы вы хотели столкнуться.

Но не сдавать же назад, право слово! Тем более теперь, в самом начале моей новой жизни.

– А ну стоять!

– Панночка, – охнул кучер и собрался было мне загородить дорогу. Но я глянула на него по-доброму, и тот стремительно передумал вмешиваться, наоборот занявшись багажом.

– По какому праву ты мучаешь ребёнка, мерзавец?! Значка лишиться захотел?

Глаза старого тролля налились кровью, а на щеках проявились зелёные пятна.

– Да я тебя... – взвыл он, выпуская из лапы красное ухо. И конечно обладатель уха рванул прочь, даже не задумавшись, что от помощи я бы не отказалась. А огромная туша злющего тролля тем временем нависла надо мной. И маленькие поросячьи глазки светились фанатичной ненавистью.

– Я тебя, сопля, по мостовой размажу и...

Уверена, с ним редко спорили. Ещё совсем недавно я бы тоже не решилась. Но казалось бы давно забытые слова словно мимо моей воли прыгнули на язык и полились едва слышным шипением:

– На семи ветрах, между двух рек, на песчаной дороге, на ясеневой колоде сидит...

Было это где-то по дороге от костра, на котором меня едва не сожгли, к избушке, где годы спустя меня найдут два Охотника. Хозяйка только-только успела назвать меня своей ученицей, но тут же потребовала выучить заговор, закрывающий мавкам вход в Явь.

-- Сейчас ты всё равно использовать его не сможешь, -- пояснила она, -- а вот как в силу войдёшь, да научишься отличать свет от тьмы, тогда…

***

Вручив извозчику обещанную награду, я вошла в вагон и быстро отыскала своё место.

В третьем от входа загончике было два зелёных дивана, но оба они пока пустовали. А мне отчего-то казалось, что я обязательно разделю дорогу с соседом. Может, даже не с одним. А погляди-ка...

Сундуки мои разместились в специальном отсеке, с собой же я взяла лишь дорожный кофр. Внутри лежало большое яблоко, зачарованный тубус с горячим чаем, зубная щётка и порошок для свежего дыхания, смена белья а также путеводитель по южным воеводствам, в котором было целых три абзаца были посвящены Малой Заводи: едва заметной точке на карте княжества, где я собиралась отныне жить.

Долго и счастливо.

В своём собственном небольшом имении, со своим собственным очаровательным пасынком. Никто так и не сказал мне, сколько ему лет, но по некоторым оговоркам Слава я сделала вывод, что не меньше шести и никак не больше девяти. Деревянная яхта, на которую смотрел влюблёнными глазами мальчишка-носильщик, как меня уверяли в магазине игрушек, понравится любому парнишке. И совершенно неважно шесть ему лет или шестьдесят шесть.

Я устроилась на весьма уютном диванчике, достала из кофра книжку, выставила на небольшой столик тубус с чаем, на льняную салфетку уложила румяное яблоко. А когда встала, чтобы задёрнуть шторку, отделяющую мой закуток от общего коридора, столкнулась в проходе с крючконосым старичком. Низеньким, сухим, в старомодном плаще и линялой шляпе.

Старичок взглянул на меня грустными, как у старой коровы, глазами и, тяжело вздохнув, обнажил приличную плешь на своей макушке.

– Приветствую милую пани. Нам с вами соседями придётся побыть некоторое время. Разрешите представиться. Тревис Бикл, стряпчий.

– Хелль Ярош. – Я склонила голову в приветственном поклоне.

Попутчик расположился на втором диванчике и с любопытством глянул на мой тубус.

– Чаю? -- предложила я.

– С удовольствием, милейшая пани Ярош. – Старичок улыбнулся так радостно словно я ему не напиток из маг-тубуса предложила, а, как минимум, слиток золота. – Но давайте всё же подождём проводника. На этом направлении подают отменный чай. Ароматный, на настоящем кипятке... А к чаю обязательно пирожные с заварным кремом. Вы любите пирожные, пани Ярош? Я, признаться, от них без ума.

– Я больше бублики люблю, – призналась я по секрету.

– Ну… – пан Бикл присвистнул. – Бублики… Их раньше Белого Озера мы не найдём, но и голодать не станем.

Я пожала плечами. Какой уж тут голод? Путь хоть и неблизкий, но до ужина, который входит в стоимость билета, я бы уж как-то дотерпела. Однажды я немного пересолила ужин. Так Вит меня трое суток на одной воде держал. Он бы и дольше смог, но я внезапно лишилась чувств. Пришлось платить лекарю… Меня на седмицу увезли в лазарет. Лучшие дни в моей супружеской жизни! Жаль только, что пришлось возвращаться к мужу, который за время моего отсутствия придумал для меня наказание получше. Хотя это смотря с какой стороны посмотреть.

Так что голод, как зверь давно и хорошо знакомый, меня совершенно не страшил.

Чай нам принесли, когда поезд покинул пределы Ильно. И это был действительно хороший напиток. Обжигающе горячий, ароматный, с лёгкой лимонной ноткой.

За окном пролетали удивительные пейзажи. Храм с остроконечной крышей, круглая, как бочка ротонда, беседка из белого мрамора на берегу бирюзового, не затянутого льдом озера -- всё требовало моего неустанного внимания. Жаль только пан Тревис Бикл не умолкал ни на секунду, и приходилось смотреть на него, а не любоваться красотами Белого Княжества.

Как выяснилось, мой попутчик зарабатывал себе на жизнь тем, что ездил по княжеству и оценивал выставляемые на продажу дома и имения.

-- Вот вы, пани Ярош, думаете, что важно в доме? Стены? Крыша? Окна? А вот и нет! Важен фундамент и трубы. Фундамент и трубы, а всё остальное -- это, с позволения сказать, косметика. Вот ваш дом надёжно стоит на земле? Подвал не сырой? Проблемы с канализацией бывают?

Я покачала головой и, смущённо улыбнувшись, призналась:

-- Понятия не имею. Завтра я увижу его впервые.

-- Как так? -- изумился пан Бикл.

Пришлось пояснять:

-- В наследство достался от покойного мужа. Вот, еду на новое место жительства.

-- В неизвестность? -- Старичок схватился рукой за сердце, слегка побледнев. -- Одна? А если там старый фундамент и удобства во дворе?

-- Подумаешь, удобства во дворе… Люди и не в таких условиях живут. Вы не беспокойтесь, пан Бикл. Я работы не боюсь. Если что и фундамент подправим, и канализацию проведём, и крышу перекроем, если понадобится.

-- Так вы не одна? -- удивился старик. -- Простите мне моё любопытства, но я так понял, что вы вдова, а дом перестраивать собираетесь с кем-то…

-- С сыном. -- Я важно кивнула. -- Мне, видите ли, надо сына на ноги поставить.

-- Так у вас есть ребёнок?.. -- Пан Бикл нахмурился и посмотрел на мой кофр с таким видом, словно подозревал, будто я прячу там младенца. -- Это всё меняет.

Я удивлённо моргнула. Признаться, слова моего попутчика показались мне если не подозрительными, то очень странными.

***

Пан Бикл покинул поезд вскоре после Белого Озера, где у старушки со смешным, сморщенным, как печёное яблочко, лицом, мы купили свежайшие, усыпанные маком бублики и ожерелье из желтобоких баранок. При прощании старик всё же впихнул мне карточку со своим именем и адресом и настоятельно просил не стесняться, а написать ему сразу же, как только я осознаю, что жить в новом доме невозможно. Потому как зимой ветрено, летом холодно, весной бури, а осенью с болот на город приходят густые и белые, как молоко, туманы.

Не знаю, откуда у старика было столько информации о городе, который даже не на всех картах отмечен, но я, чтобы не расстраивать заботливого попутчика, с лёгкой душой пообещала:

– Обязательно напишу, пан Бикл. Как только, так сразу.

Даже выбрасывать карточку не стала, а спрятала её в кармашек на крышке кофра, пообещав себе, что обязательно напишу старику, когда устроюсь на новом месте. Хотя бы для того, чтобы рассказать, в каком состоянии фундамент и трубы.

А вот когда мы с моим «сыночком» наконец остались одни, я прижала паршивца к стене и велела:

– Ну-ка, рассказывай!

– Что? – придушенно пискнул он, торопливо закинул баранку в рот и прикрыл оба уха ладошками.

– Всё, – безжалостно велела я. – Кто ты такой, как тебя зовут, чем собираешься меня подкупить, чтобы я не погнала тебя прочь?

Парень опустил плечи и виновато насупился.

– Чего подкупить-то сразу? Нечем мне. Сирота я. Лет мне двенадцать, а звать Радой.

От неожиданности я даже икнула.

– В каком смысле, Радой? Ты девка что ли?

Он… Она? В общем, оне изволили шмыгнуть носом и обречённо кивнули.

– У меня знак ведьмы ещё по осени проявился. Ну, я и не стала ждать, пока пани директриса узнает… Она у нас крутенькая была. Охотников лишний раз не беспокоила. Сама костёр разводила. Вот я сбежала в Ильно к дядьке Айку. На самом деле он мне не родной дядька, но матушка-покойница, ещё по молодости, выиграла у него на спор клятву верности. Тролли же жуть до чего поспорить охочие… Вот она и. В общем, когда померла, клятва мне досталась.

А потом пришла я и одним неосторожным словом избавила азартного Айка от его головной боли.

-- Понятно. Пацаном зачем переодеваешься?

– Так директриса в розыск подала, – ответил… Пардону просим, ответила Радка. – Догадалась, старая грымза, чего я с насиженного-то места дёрнула… К нам в приют однажды привозили штатную ведьму... – не замечая моей, мягко говоря, нетипичной реакции, продолжила она свой рассказ. – Я один раз увидела, мне на всю жизнь хватило. Вам приходилось с ними встречаться, пани?

Я смотрела на девчонку и откровенно обалдевала. Не то чтобы я сильно разбиралась в детях. Но вот именно этот ребёнок, не по годам маленький и тощий, в одежде с чужого плеча, немытый, голодный, но при этом по-взрослому серьёзный и рассудительный... Он пугал меня до слёз.

– Не приходилось. И давай без пани. И без маменьки. На ты и Хелль. Ладно? В сыновья я тебя себе не возьму. Больно стара ты для моего сына, да и полом не вышла. А вот...

– Тогда, может, в горничные? – сверкнула янтарно-медовыми глазами мелкая аферистка и тут же запихнула в рот сразу целую баранку, немедленно превратившись в конопатого хомяка.

– А чё? – прошамкала с набитым ртом. – Я слышала, у благородных пань это нормально.

– Постой! – Я выставила вперёд указательный палец, призывая к тишине. – Помолчи, а то у меня сейчас кровь из ушей потечёт.

Радка обиженно засопела, но, к счастью, умолкла.

– Из тебя горничная ещё хуже, чем из меня благородная паня, – пояснила я. – А между тем, есть одно очень простое правило. Если врёшь и не хочешь на вранье попасться, то говорить надо, по возможности, правду.

Радка моргнула и на мгновение даже жевать перестала.

– Это как?

– А вот как. – Я придвинулась поближе и, понизив голос, произнесла:

– Мы с тобой две одиноких сиротки. Так?

Она кивнула.

– Я Хелль Ярош, вдова. Так?

Ещё один кивок.

– Меня с тобой связало долгом. Так?

– Ещё как! – Она взяла очередную баранку. Посмотрела на неё влюблёнными глазами. – Ни в жизнь не развяжешься.

– Но о природе этого долга посторонним ведь совершенно необязательно знать. Согласись. Поэтому будем всем говорить, что мы сёстры... – Я с сомнением посмотрела на рыжее буйство её кудрей. – Названные. Мол удочерила нас одна добрая старая пани. Божена Ярош...

– А ежели документы спросят?

Радка всей своей конопатой моськой изобразила крайнюю степень скепсиса.

– А ежели спросят, так обокрали тебя. Вот на вокзале в Ильно и попёрли всё подчистую, чуть жизни не лишили...

– Как? – завороженно ахнула Радка и цапнула сразу две баранки. Интересно, куда в неё лезет?

– Так. Утопить хотели. В озере. Потому и едешь ты не в своих вещах, а в том, чем разжиться получилось. Поняла?

***

А на следующей станции к нам в отделение подсел молодой мужчина. Модное пальто, цилиндр, замшевые перчатки, трость в виде волчьей головы, – всё выдавало в нём столичного щёголя или того, кто отчаянно хочет быть на него похожим. Он напомнил мне одного из сослуживцев Вита, Гура Средого. Он был улыбчивым, говорливым и наверняка присушил к себе не одну девку. Поначалу он был вхож в наш дом, но как-то раз заметил синяки на моих руках и зачем-то спросил при всех гостях у Вита, не поколачивает ли лучший Охотник Княжества свою жену. Тогда всё как-то свели на неудавшуюся шутку, но больше Гур Средой в нашем доме не появлялся. А позже, говорят, его и вовсе куда-то услали из Ильно.

– Дамы, – Наш новый попутчик широко улыбнулся, отчего на левой щеке его появилась ямочка. Снял цилиндр. – Добрый вечер. Меня определили к вам, так сказать, на постой. Примете?

Радка недоверчиво покосилась на трость и подвинулась ко мне поближе, всеми своими многочисленными веснушками на недовольно сморщенном носу сигнализируя о недовольстве внезапным попутчиком и недоверии. Меня новое соседство тоже не обрадовало, но кому-то из нас двоих нужно было помнить о вежливости. Поэтому я вымученно улыбнулась и указала на свободный диванчик.

– Вечер добрый. Присаживайтесь конечно. Места всем хватит.

Мужчина, шумно выдохнув, упал на зелёное сидение.

– Устал, – доверительно поведал он. – Верите ли, третьи сутки в дороге. И всё добраться не могу. А вы куда путь держите?

– Домой, – проворчала Радка.

– В Малую Заводь, – одновременно с ней произнесла я.

– Вот как? – удивился попутчик. – Да нам с вами по пути! Я тоже еду домой. И тоже, как ни удивительно, в Малую Заводь. Вот только…

Он сделал вид, что задумался. Сощурил яркие, зелёные, как у кошки, глаза.

– Я конечно некоторое время провёл за границей... И мог бы сослаться на плохую память, но так уж сложилось, что моя родительница всё ещё не утратила надежды женить меня на одной из землячек и регулярно высылает почтой карточки с дагеротипом потенциальных невест. И вас среди них точно не было.

– А если я несвободна? – озвучила я самый очевидный вариант.

– Тогда бы вы не путешествовали в одиночестве. Уж простите, милая, но мои земляки, все как один, страшно старомодны и ни за что не отпустили бы столь юную и очаровательную супругу в такое небезопасное путешествие по железной дороге.

Я прикусила щёку изнутри, чтобы не улыбаться и предположила?

– А если мы поломники?

Мужчина пожал плечами.

– Снова мимо. В Малой Заводи нет ни одной святыни.

– А если отдыхать на море едем?

– К нам? – Он рассмеялся. – Да у нас даже в самые жаркие дни липца вода такая холодная, что купаются только пьяницы, чтобы протрезветь скорей...

– Мы будем жить в «Тополях», – наконец призналась я. – Имении Славосвета Драгона, моего покойного мужа. Я вдова.

– О.

Мужчина, внезапно растеряв всю свою весёлость, откинулся на спинку диванчика и принялся пристально меня рассматривать. Надо признаться, что он был довольно симпатичный. Темноволосый, с приятной улыбкой и обходительными манерами, и наверняка легко располагал к себе людей, но я в друг почувствовала себя неловко. И пожалуй, даже испугалась.

– Стало быть, в «Тополях», – вновь заговорил он. – Что же. В таком случае разрешите представиться Огнемир Стоцкий. В некотором роде ваш сосед, пани Драгон.

Мужчина не без оснований предположил, как меня могут звать, но не угадал. А я не захотела его исправлять. Вежливо кивнула.

– Мне… точнее, моей семье, – продолжил он. – Принадлежит лес, в который упирается западная часть вашего имения… Кстати, вы часом не планируете его продавать? Я бы купил.

– Лес?

– Он и так мой. Имение.

Забавно. Это который по счёту уже человек, мечтающий завладеть моим имуществом? Поневоле задумаешься, какую тайну хранит в себе мой новый дом.

– Не планирую.

– А жаль. Я бы дал хорошую цену… – начал уговаривать он. – Подумайте. Места у нас глухие, на диво тоскливые. Вам не понравится. Зимой снег…

– Весной ветер, осенью дожди, – перебила я. – Да-да, мы уже наслышаны. И между тем отказываться от своих планов не собираемся.

Да и не можем. Это имение – всё, что у меня есть. Впрочем вслух об этом говорить я не стала.

– Вы, пан Стоцкий, не тратьте время зря, пытаясь меня уговорить, а лучше расскажите нам о Малой Заводи что-нибудь интересное. Я смотрела в атласе Княжества и вот в путеводителе ещё, но, к сожалению, почти никакой информации не нашла.

– И не найдёте, – фыркнул наш попутчик. – Малая Заводь закрытый город. Путешественники к нам не ездят, туристы обходят наши места десятой дорогой. Фабриканты разве что да дельцы время от времени делают набеги на лесопилку и каменоломни… А кроме этого… – Он пожал плечами. – Хотите правду? Если бы кому-то и пришла в голову идея написать заметку о нашем городке в том же атласе или ещё где, так наш воевода сам себя бы за локоть укусил, но изловчился бы эту заметку изничтожить.

***

Да, так говорят. Я в своей прежней жизни встречала такие семьи, которые из одних только уродов состояли. Смешно надеяться, что в будущем мне такие никогда не встретятся, но я всё же надеялась.

Вскоре нам подали ужин. Проводники вкатили в наш отсек два тесно уставленных тарелками столика. Пожелав приятного аппетита, обслуга удалилась, и мы принялись пировать. Ибо голод нам предлагали утолить супом из раков, запечённой в меду и яблоках уткой с кусочками ароматного картофеля и вишнёвым киселём.

Насытившись (Оказывается, это всё же возможно), Радка немедленно начала клевать носом и заваливаться мне на плечо. Всё же она совсем ребёнок, хоть и думает, что совсем взрослая и всё-всё в этой жизни уже видела и знает. Уверена, что не всё, но достаточно, а ещё верю, что в спокойной обстановке, когда не нужно ежесекундно бояться за свою жизнь, из неё обязательно вырастет хороший человек.

-- Пусть поспит, -- подал голос Стоцкий и поднялся с диванчика. -- Давай, помогу её уложить.

Я задумчиво на него посмотрела. Мужчина непринуждённо перешёл на ты, а я не знала, как реагировать на эту инициативу, отчего-то вдруг испугавшись. А Огнемир тем временем ловко свернул своё модное пальто в дорожную подушку и уверенно перехватил мою головную боль за плечи, укладывая Радку на сидение.

-- Пересаживайся ко мне… -- велел шёпотом. -- Тощая она у тебя какая. И одета, как оборванец. Она тебе кто? Сестра или служанка? -- спросил шёпотом.

-- Да она прожорливая, как крокодил, -- вспылила я. -- А он, между прочим, может съесть четверть собственного веса, и ещё добавки попросит.

Стоцкий хохотнул.

-- И если ты думаешь… -- Тут он задорно сверкнул ямочкой на щеке, и я мысленно обругала себя нехорошими словами. Вот ведь… тип! Сама не заметила, как тоже перешла на ты. В провинции, где я выросла, это считалось нормой, а вот в Ильно Вит быстро «научил» меня хорошим манерам.

-- Если ты думаешь, -- повторила упрямо, -- что она приживалка при богатой сестре и что я её в чёрном теле держу, то, во-первых, сильно заблуждаешься, а во-вторых, это совершенно не твоё дело.

Он легко согласился:

-- Не моё.

-- И вообще, если хочешь знать, Радка на вокзале в озеро упала. Случайно. И...

-- И переоделась в то, что под руку подвернулось. Потому как все её вещи, все до единой, поди какой-то злодей свинтил. Ну, это понятно.

Стоцкий весело глянул на меня. В омуте кошачьих глаз демонически хохотали бесы. Я почувствовала, как кровь приливает к моим щекам, всё же конспиратор из меня такой же, как из Радки горничная. Но так как у меня теперь новая жизнь с главным правилом никогда не сдаваться, я задрала нос и недовольно процедила.

-- И что такого? С каждым может случиться.

-- Конечно с каждым, -- тихонько рассмеялся он. -- Разве я спорю?.. Да без вещей оно и проще. Не придётся на себе лишний груз тащить.

-- К-куда тащить?

-- Так ты не знаешь? -- не очень уверенно изобразил удивление Огнемир, и в его кошачьих глазах на миг шевельнулось что-то тёмное, пугающее. Я непроизвольно сглотнула. -- Поезд ведь до Малой Заводи не едет.

Я нахмурилась и неуверенно возмутилась:

-- Врёшь ты всё. Билет до Малой Заводи оплачен. Да и в вокзальных кассах мне ни о чём таком не сказали...

-- А откуда им знать? -- Стоцкий хмыкнул, не то злорадно, не то довольно. -- Я же объяснял. Город закрытый, к нам зеваки не ездят. А что билет до Заводи… Так тут всё просто. Когда железную дорогу прокладывали, мы всё ещё были посёлком каторжан. Вот руководство и решило, что каторжникам транспорт ни к чему. Посреди чистого поля станцию поставили. Табличку с названием города повесили -- и готово. А до города на своих двоих добираться придётся, если, конечно, ты депешу не отбила, чтобы тебя встретили.

Я в задумчивости пыталась переварить новую информацию. Ну, депешу я, допустим, отбила. Но не удивлюсь, если вдруг выясниться, что телеграф в закрытом городе Малая Заводь тоже только для виду установлен.

-- А ты отбил?

-- А мне-то зачем? -- довольно ухмыльнулся Стоцкий. -- Я путешествую налегке. Пять вёрст отмашу налегке и не замечу.

Ну, допустим, пять вёрст и для меня не расстояние. Мы с Наставницей в былые времена и поболее нахаживали. Да с тяжёлыми корзинами, да с мешками, полными. Без головной боли, правда… Ну, я точно без головной боли.

Огнемир ехидно улыбался, пока я раздумывала над его словами и откровенно удивился, когда я спросила:

-- Налегке? Без багажа? Это после долгих-то лет отсутствия?

-- Уела. -- Стоцкий быстро справился с собой и рассмеялся. -- Багаж есть. Но он сам по себе, а я сам. Ползёт где-то сзади в обозе. Через седмицу, глядишь, приползёт, я его на станции и встречу.

-- Ну, и я встречу. Хороший план, -- похвалила я его. -- Оставлю вещи у станционного смотрителя, а позже пришлю за ними кого-нибудь. Ну, или сама заберу.

И снова этот странный взгляд, который я уже видела сегодня. Странный потому, что и пугает и привлекает одновременно. Я отвернулась.

-- Значит, пять вёрст по сельской дороге тебя не пугают, -- после недолгого молчания вновь вернулся к беседе Стоцкий.

Глава третья. «На дальней станции сойду, трава по пояс»

В Малую Заводь мы приехали ранним промозглым утром. Солнце едва-едва появилось над горизонтом, окрасив полоску неба в розовый цвет, но невидимые глазу птахи уже вовсю верещали, радуясь новому дню.

Вокзал города, которому я отвела роль моей новой родины, действительно стоял посреди поля, упирающегося в чернеющую под линией рассвета полоску леса. Это было небольшое двухэтажное здание, выстроенное из красного кирпича. Справа от него возвышалась водонапорная башня, слева, за невысоким заборчиком, -- ютился нехитрый огородик. Арочные окна первого этажа смотрели на меня неживыми глазами, лениво отражая простирающееся за рельсами поле, а вот в окошках второго этажа висели занавески в цветочек, а подоконники украшали горшки с буйно цветущей геранью.

Это меня несказанно порадовало. Ибо, если есть герань, то есть и рука, её поливающая, а к руке, глядишь, и целый станционный смотритель прилагается. А стало быть, будет где багаж оставить, если моя телеграмма не дошла до получателя.

Словно в ответ на мои мысли в одном из окон второго этажа показалась кудлатая, бородатая голова, а вслед за ней наружу высунулся до пояса и целый смотритель в расстёгнутом мундире, наспех накинутом на посеревший от старости тельник.

-- Шой-то вы аж на два часа припозднились! -- попенял он угрюмым проводникам, которые без особой учтивости торопливо выкидывали из вагона мой нехитрый скарб, а вместе с ним какие-то тюки и ящики, один мешок с гербом княжеской почтовой службы и, что уж совсем неожиданно, деревянную клеть, внутри которой сидели два розовых круглобоких поросёнка.

-- Тобе выспаться решили дать, -- хохотнул один из грузчиков. -- Эй, малой! Не трожь свинёнка! Не казённый, чай…

-- Не больно-то и хотелось, -- проворчала Радка и, насупившись, отошла в сторонку. А тот самый мужик, что шуганул её от клетки, вновь крикнул, на этот раз смотрителю:

-- Спускайся, Халтура. Мы тебе гостей привезли.

-- Да вижу, что гостей, -- ответил мужичок с неблаговидным прозвищем. -- Второй день их дожидаемси. Вы, панночка, внутрю проходьте. И пацана своего забирайте. Я скоренько мужикам подсоблю и…

Высокая и тяжёлая даже с виду вокзальная дверь отворилась и на дорожку выкатился, в прямом смысле этого слова, невысокий, в половину моего роста старичок, круглый, как один из привезённых поездом поросят, и, то ли причитая, то ли радуясь, покатился по усыпанной битым кирпичом дорожке.

-- Ох, радость-то какая! Хозяюшка приехала! Адаманат наш долгожданный! Было-то знаменье! Знаменье-то было. Да только кто в его кроме злобушки верил? Кто?

Я с неохотой подавила вздох облегчения. Хорошо, конечно, что телеграмма дошла, но вот то, что за мной вместо управляющего прислали какого-то полоумного.

-- Доброго утречка, панночка! -- вслед за старичком из станции выскочила средних лет женщина. -- Та шо ж вы стоите, ако неродная? Ходьте внутрю, до тепла. Я ужо и самовар поставила, и варенье достала. А баранки ишшо с вечера дожидаются.

-- Баранки, -- неслышным эхом повторила за ней Радка и качнулась в сторону двери.

-- ...Мяконькие, с маком да с цукатами… А ты, Злоба, язык без костей. Чим панночку пужать, та болтать, шо ни попадя, лучше б шёл мужикам да Халтурушке помог. Поди вода сама себя из башни в паровоз не перекачает!

Паровоз издал протяжный гудок, вспугнув облаком густого пара одинокую козу, которая с меланхоличным видом объедала клумбу с нарциссами.

-- Смотри, коза! -- даже забыв про баранки, ахнула Радка. -- Живая!

Хозяйка станции тоже ахнула, да только с другими интонациями.

-- Ах ты… Знамо шо живая! Шо ж ей сделается, скотине ненасытной! Все цветы мне обожрала, паскудина рогатая... Ступайте внутрю, панночка. Я проглоту эту изловлю токмо, и зараз же за вами прибегу… Ступайте, деточки.

Я отловила за край сюртука свою «деточку», восторженно поглядывающую на вредную козу, и только в этот момент сообразила, что не вижу Стоцкого, который уж наверняка бы не оставил эту ситуацию без своего язвительного внимания.

-- А где Огнемир? -- спросила я у Радки. -- Куда пропал?

Та только плечами пожала.

Вот так сосед! То в друзья набивается и имение купить хочет, а то сбегает не попрощавшись. Так боялся, что я его заставлю свой скарб на спине тащить? Пф! Да кому он нужен!?

-- Скатертью дорога, -- словно отозвалась на мои мысли Радка. -- Знаешь, как говорят? Я тебя не видел долго и ещё б не видел столько… Пойдём-ка лучше проверим, вкусные ли тут баранки.

-- А заодно, сколько штук в тебя поместиться, да?

-- Хорошо бы… А то я с ужина… не емши.

Говорю же, прожорливая, как крокодил. Или вот как коза эта. Привокзальная.

Посмеиваясь, мы прошли сквозь широкий дверной проём и оказались в огромном пустом зале с мраморными колоннами, красочными фресками на потолке и стенах и с широкой ковровой дорожкой алой лентой убегающей вверх по белоснежной лестнице.

-- О-бал-деть, -- выдохнула Радка. -- Красотища какая!..

В самом верху этой красотищи появился станционный смотритель, успевший застегнуть китель.

-- Наверх идите, панночка, -- на ходу велел он. -- Там моя Стояна ужо к утреннику всё накрыла. Та не тушуйтеся вы! У нас по-свойски всё. И ты пацан не тушуйся, с мамкой иди.