Бордебрик

Глава первая и единственная

«Если жизнь повернулась к тебе спиной, значит надо поставить ее раком» — тоскливо пыталось подбодрить само себя темноволосое создание лет двадцати трех на вид, задувая лезущую в глаза темно-синюю челку.

Плечи создания поникли, дубленка его была застегнута кое-как, а само оно зло пинало ни в чем не повинный бордебрик, коий удостоился такого звания, потому что выбрать между «бордюром» и «поребриком» создание не могло.

Нетрудно догадаться, что это была девушка. В смешных круглых очках на носу картошкой, с тремя серебряными сережками в правом ухе и в препаршивом расположении духа, которое выражалось в основном в пинании бордебрика и смахивании непрошенных слёз.

Еще бы! Кто бы не разревелся, придя домой, и обнаружив своего молодого чемодана (чтоб его кто-нибудь на вокзале потерял, кожу крокодиловую) верхом на лучшей подруге. И все бы ничего, только помимо всего прочего создание осталось и без жилья — честно заключенный контракт на съем был зарегистрирован на имя недоделанного наездника.

Нет, в глубине души девушка его даже понимала. Алина была красивая, стройная, спортивная и вся из себя… А она что? Неженственный грустный очкастый пухляш, который то и дело пропадает на работе. Вернее, на двух. На вторую «пухляш» устроился, потому что этот ошметок крокодиловой кожи солгал, будто бы его сократили. От этой мысли девушка едва не разрыдалась в голос, но вместо этого предпочла пнуть-таки поредюр, и, ойкнув от боли, отправиться восстанавливать свою нежданно-негаданно разрушенную жизнь.

Для начала, следовало уведомить очаровательное начальство, что до зарплаты ей придется пожить на работе. А там… можно будет брата позвать, он с наездничком поговорит, а то и оседлает, чтоб неповадно было, и вернет ее вещи… Стоило ей подумать об этом, как из окна третьего этажа, той самой квартиры, где обитали голубки, полетел чемодан. К сожалению, не тот, который молодой, а самый обычный. Из кожи юного дерматина. Ее чемодан! А вдогонку ему донеслось издевательское:

— Колобок переезжает!

«Колобок» зло выругался, помянув всю чемоданову (на сей раз того, который уже не молодой) родню. Все те саквояжи и прочие сумки, благодаря которым он появился на свет, встретил ее, и получил возможность отжать три месяца оплаченной аренды квартиры. А потом поплелся забирать ту часть своего имущества, что ему соблаговолили вернуть. Естественно, ничего кроме шмоток в чемодане не оказалось. Все мало-мальски ценное дорогой и милый сердцу с отрицательным знаком Афанасий (в миру — Фаня) естественно, оставил себе. Это требовало сатисфакции, но для начала стоило хотя бы не протянуть ноги, так что девушка побрела на остановку, ловить что-нибудь маршруткообразное и ехать на поклон к апполоноподобному, но вроде бы вполне понимающему начальству.

Начальство ее кинотеатра, как выяснилось, никуда еще с работы не делось, хоть его рабдень и оканчивался в восемнадцать ноль-ноль, в отличие от рабдня всех остальных, благодаря кому работало сие скромное несетевое заведение. Более того. Оно сидело в кабинете, уткнувшись удивительно прямым носом в бумаги, и пыталось свести дебет с кредитом, в смысле сообразить, чего родному кинотеатру не хватает для нормальной работы. Бухгалтер у него, конечно, была, но с объемом откровенно не справлялась, и молодому еще в общем-то мужчине приходилось периодически заниматься бумагами самому.

На тихий, даже робкий стук в дверь он отреагировал, встряхнувши темную шевелюру, нацепив на «породистое» несмотря на безотцовское детство, лицо, лучезарную улыбку и весело гаркнув:

— Гордеева! Хватит скребстись, входи уже!

А наш давешний «колобок», повесив голову, вкрался в помещение, украдкой любуясь и на улыбку, и на широкие плечи ее обладателя. Благо, под челкой поди разбери, в какую она сторону смотрит. Девушка не слишком сомневалась, что ночевать на работе ее вполне себе пустят, но отвлекать окружающих своими проблемами страсть как не любила, и потому мялась с ноги на ногу, как нашкодивший первоклассник. А начальник, увидев разводы не стертых до конца слез на обычно веселой мордашке, бумаги тут же отложил, сложил руки на столе, и совершенно другим тоном поинтересовался:

— Тань, чего у тебя случилось, что ты сама на себя не похожа?

— Жить мне негде теперь, Виталий Саныч, — тихо отозвалась Таня, снова сдувая челку с глаз, и очень печально вздыхая. — Вы меня пустите тут пожить, пока зарплата не придет? Я даже работать могу вместо девочек! Или вместе с ними. Душ у нас есть…

Виталий Саныч скептически хмыкнул. Затем, наплевав на субординацию, усадил Таню на диван, вызвав у той резкое ладонепотение вместе с учащенным сердцебиением, и бросил, не дослушивая ее бормотание до конца.

— Ща коньяк принесу, расскажешь, что там у тебя стряслось.

Таня даже пикнуть не успела, как он вернулся с обещанным, и потыренной явно с кухни кинотеаторского вип-кафе пиццей на закуску. Разогретой. У кого из гостей начальство ее сперло, история умалчивала, но поскольку начальство было человеком слова, и пообещав вложить в кассу деньги за утащенное, так и сделает впоследствии, то никто ему совершенно точно не мешал.

Как только Виталий Саныч придвинул свой стол к безвинно пострадавшей от кобелиной натуры девушке и положил туда все притащенное (на подносе, между прочим!), включая два пузатых бокала, Таня попыталась было откреститься от разговора по душам. Заранее подозревая, что ничего у нее не выйдет, поскольку помимо красоты и мозгов, природа начальнику еще и банальной человечности не пожалела. Что заставляло Таню иногда печально вздыхать и думать, кому такое сокровище достанется. Ну и возражать против помощи тоже.

— Виталий Саныч, да не надо, я же…

Мужчина только глаза закатил, явно пытаясь продемонстрировать, что даже потолок ему интереснее, чем оправдания и попытки субординацию таки сохранить.

— Так. Гордеева, Татьяна Михайловна. «Ты же» сейчас выпьешь, проревешься и расскажешь, какая скотина безрогая моего лучшего администратора до такого состояния довела. А потом мы что-нибудь придумаем по части решения твоих проблем. Ясное дело, не житье в местах, для этого не предназначенных. И не спорь! Сама знаешь, со мной бесполезно.