Босс. 45 – баба ягодка опять

1

— Зашей рубашку. В темпе!

Громкий, басовитый голос заставляет меня вздрогнуть, как только я захожу в пустую в комнату отдыха в конце коридора.

В следующее мгновение в моё лицо летит комок белой ткани.

Я зажмуриваюсь от неожиданности и ошарашено ловлю белый снаряд.

Открываю глаза.

В руках у меня мятая белая рубашка из тонкого мягкого хлопка. От неё волнами поднимается терпкий, густой аромат — чёрный перец, кожа, что-то древесное и нотки пота. Пахнет деньгами, властью и… тестостероном. Много тестостерона.

Поднимаю голову.

И замираю.

Передо мной, в полуметре, стоит Михаил Валентинович. Наш босс. Гроза отделов, безжалостный палач на утренних планёрках, живая легенда офисного фольклора.

Стоит в одних брюках. Тёмно-серых, идеально сидящих на узких бёдрах и длинных ногах. Ремень расстёгнут.

Всё остальное… Господи.

Мой мозг отказывается складывать картинку.

Я всегда видела его лишь издалека: на редких общих собраниях, когда он, как император, восходил на сцену, или сквозь стеклянные стены его кабинета — строгий силуэт в идеально сшитом костюме.

Он был иконой стиля и суровости.

Абстракцией мрачной власти в пиджаке.

И эта… абстракция сейчас стоит передо мной с голым торсом.

Михаилу Валентиновичу в прошлом месяце стукнуло пятьдесят. Седина, густая, благородная, платиновая, затронула не только коротко стриженные волосы и аккуратную бороду.

Она завитками лежит на мощной груди, тропинками спускается по напряжённому животу вниз к расстегнутом ремню…

Ох ты ж… Пресвятые воробушки… Я в первый раз за все мои сорок пять лет вживую вижу мужские кубики пресса.

Они, оказывается, существуют не только на фотографиях в Интернете, не только в кино и не только на рекламных постерах с молодыми Альфа-самцами…

Я будто чудо увидела. Аж моргнуть не могу.

Ни капли лишнего жира, только рельефные мышцы под слегка смуглой кожей.

Мой взгляд в хаотичной панике скачет по моему шефу: широкие плечи, рельефные бицепсы, мускулистые предплечья, мощная шея…

Наконец, я все же поднимаю взгляд на лицо. Высокие скулы, прямой нос, холодные темные глаза, которые сейчас смотрят на меня с таким высокомерным презрением, что по спине бегут мурашки.

— Чего рот разинула? — грубо бросает он и кивает подбородком в сторону низкого кожаного диванчика у стены. — Займись делом.

Я, от неожиданности и дикого смущения перед всей этой нагой мужской мощью, вдруг… икаю. Громко и нелепо.

Ик!

— Михаил… — прижимаю рубашку к груди, — Михаил Валентинович, я, похоже, дверью ошиблась.

Глаза его сужаются.

Я сбежала с корпоратива на пятом этаже всего на пять минут — выдохнуть, отойти от духоты и криков коллег, припудрить блестящий нос и вынуть из волос застрявшее конфетти.

Вместо двери в женскую уборную, украшенной стикером с туфелькой, рванула в какую-то неприметную дверь с номером.

И теперь я в ловушке. С полуголым тираном и его порванной рубашкой.

— Я не думаю, что ты ошиблась, — говорит он медленно, презрительно растягивая слова. Проходит мимо меня — я чувствую движение воздуха с его парфюмом.

Слышу щелчок замка. Он закрыл дверь. Мой путь к отступлению отрезан.

Он оглядывается на меня через могучее плечо. Я, всё ещё не моргая, оборачиваюсь на него в ответ.

Господи, я однажды роман такой читала. Там нежная юная красавица случайно осталась наедине с боссом, который заставил ее…

Ну да, я не нежная юная красавица, поэтому меня заставят только зашить дыру на рубашке.

Вот она суровая реальность многих женщин.

— Ты похожа на ту, у которой в сумочке обязательно есть иголки и нитка. И, конечно же, к иголкам и ниткам в комплекте идут таблетки от головной боли, — он хмыкает, и в уголке его рта появляется усмешка. — Я угадал?

Чёрт возьми. Он угадал. В моей сумке, помимо всего прочего, действительно есть косметичка, а в ней — два вида обезболивающего (от ноющей и от резкой боли) и… стальной футлярчик-игольница. Нитки — белые и чёрные. Универсальный набор.

— Да, — медленно киваю я, голос звучит сипло. Откашлянувшись, добавляю: — У меня есть иголка и нитка. Я могу их вам одолжить.

— Не мужское дело это… тряпки зашивать.

Он фыркает, проходит мимо и садится на подлокотник того самого диванчика, который на некоторое время станет моим рабочи местом..

Мышцы на его боку играют под кожей.

— Давай, в темпе. Я дал тебе четкую задачу. Выполняй.

Комната отдыха небольшая: кожаный диван, низкий столик из тёмного дерева, мини-бар, огромное окно во всю стену, за которым мерцают огни ночного города.

Теплый, приглушённый свет исходит от бра на стенах. Уютно. И безумно страшно.

— А если я откажусь? — тихо спрашиваю я, всё ещё надеясь на проблеск разума в этом царстве абсурда.

Он медленно поворачивает ко мне голову. Серые глаза становятся ледяными.

— А ты как думаешь? — он с угрозой прищуривается. — Как у тебя с когнитивными способностями? Сможешь догадаться, что последует, если ты откажешься зашить мою рубашку?

Если я откажусь, то меня, вероятно, уволят.

Мгновенно представляю себя у кадровика, потом на улице с картонной коробкой в руках. А в ней — фотография сына в рамочке, маленький печальный кактус с короткими иголками и кружка с надписью «Улыбнись».

А потом я вспоминаю свой ипотечный договор. У меня еще два года ипотеки.

Понимаю. Я проиграла.

— Мне через пять минут надо вернуться к нашему дружному коллективу, — ехидно говорит Михаил Валентинович, не спуская с меня взгляда. Лёгкая тень падает на рельеф его живота. — Нужно будет поблагодарить вас всех за невероятно удачный второй квартал и за высокие показатели. В порванной рубашке я никак не могу появиться на сцене. Это некомильфо.

— Ну, наш дружный коллектив действительно показал высокие показатели в этом квартале, — почти машинально возражаю я и, покорившись судьбе, семеню к дивану. Сажусь на самый его край, с противоположного от босса угла. Аккуратно, как святыню, раскладываю рубашку на коленях. Нахожу разрыв — небольшой, но заметный, у шва по левому боковому шву. Достаю из сумки косметичку, а из неё — блестящий футляр-игольницу.

2

— Вам не кажется, Михаил Валентинович, что вопросы о моей личной жизни, — несколько мелких и плотных стежков на разорванном шве рубашки, — не ваше дело?

Иголка в моих пальцах слегка дрожит. Я не смотрю на Михаила Валентиновича, сосредоточившись на ткани, но кожей чувствую его удивленный взгляд.

Как посмела эта жалкая одинокая баба что-то против вякнуть?

Воздух в комнате отдыха вдруг становится гуще.

— Типичный ответ типичной неудачницы, — громко и несогласно хмыкает он.

Где-то за окном, во всю стену, мерцает ночной город — жёлтые огни окон, красные нити машин, холодная синева неона.

Я закусываю нижнюю губу до боли, зажмуриваюсь на секунду и медленно выдыхаю.

Внутри всё кипит, о я напоминаю себе: два года ипотеки. Квартальная премия. Ремонт ванной. Эта проклятая раковина, которая подтекает уже месяц. Раковина и старая сантехника побеждает мое достоинство.

Михаил Валентинович, как настоящий хищник с многолетним стажем чувствует мою уязвимость. Чувствует, что сейчас я — сладкая, беззащитная жертва, на которой можно как следует потоптаться. Поунижать. Полюбоваться своим превосходством.

Ох, лучше бы я осталась в главном зале, терпела пьяные разговоры бухгалтерши Люды и её бесконечные истории про кота, чем вот это.

— Михаил Валентинович, — я аккуратно протыкаю тонкую хлопковую ткань, делаю очередной мелкий, почти невидимый стежок, — есть всё же определённые приличия в обществе.

Я кошусь на него напряжённо и настороженно. Он стоит у окна, его мощный силуэт заслоняет часть городских огней. Свет лампы скользит по рельефу его плеч и подсвечивает грудь.

Сколько он часов тратит в тренажерном зале, чтобы вот так выглядеть в свои пятьдесят?

И почему другие мужчины в нашем офисе не следуют его примеру? Все они какие-то мелкие, пузатенькие, лысенькие колобки.

— Неприлично, например, интересоваться у сорокапятилетней женщины, почему она выбрала одиночество, — продолжаю я, голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Или… так же неприлично стоять перед этой женщиной, которая у вас в подчинении, полуголым.

В уголках его губ — та же снисходительная усмешка.

— Ну, если в тридцать лет у тебя ещё, возможно, был шанс найти мужика, то сейчас, конечно, уже вряд ли, — произносит он раздумчиво, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно проплывает по мне: от потупленной головы, по моему простенькому чёрному платью, до туфель на невысоком каблуке.

Я чувствую, как под этим взглядом платье вдруг кажется мне мешковатым, а причёска — унылой. Слышу, как он недовольно прищёлкивает языком.

Звук, с которым ставят крестик в анкете. «Не годна».

Внутри у меня что-то срывается с цепи. Я уже почти готова воткнуть эту иголку ему… ну, куда-нибудь.

Может, в икру. Или в его высокомерную задницу. Затыкаю до смерти.

Пусть на это уйдёт много времени — я упорная. Я доведу дело до конца.

Прошиваю ещё один стежок. Осталось всего три. Свобода близка.

— Я бы всех одиноких баб после сорока пяти отправлял в монастырь, — заявляет он вдруг, вернувшись к своему месту на подлокотнике.

Его голос гулко разносится по тихой комнате.

— Это ещё почему? — ахаю я, больше по привычке.

— А какой толк от вас после сорока пяти? — высокомерно хмыкает он. — Мужа, за которым надо ухаживать, нет, дети выросли, а рожалка, ясное дело, уже отсохла.

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. В ушах звенит. Рука с иголкой замирает в миллиметрах от ткани.

— А у вас там ничего не отсохло? — вырывается у меня, голос звучит зло и сипло. — Уже, наверное, давно всё замерло и не шевелится.

Я осмелилась. О, Боже, я это сказала. Я смотрю на него, широко раскрыв глаза, ожидая взрыва, увольнения на месте, молнии из его глаз.

Но Михаил Валентинович лишь медленно разминает мощную шею, поворачивая голову из стороны в сторону. Хрустят позвонки. Звук сухой и костный.

— Рядом с пожилыми дамами ничего не шевелится, — произносит он с убийственным спокойствием. — Вы же совершенно ни на что не вдохновляете. Только на жалость. Я бы давно тебя уволил, но жалко. У тебя сейчас одна радость — работа.

Это последняя капля. Последний, чёртов, крошечный стежок. Я с силой вонзаю иглу в ткань, чтобы проткнуть её насквозь, и… ойкаю от пронзительной, острой боли. Игла прошла через тонкий хлопок и впилась мне в подушечку указательного пальца. Боль, яркая и жгучая, пронзает палец насквозь.

Я инстинктивно дёргаю рукой. На безупречно белой ткани, прямо у самого шва, тут же распускается алая капелька. Кровь моментально впитывается, оставляя маленькое, ржавое пятнышко. Пятно моей беспомощности.

Я замираю, затаив дыхание, смотря на эту кляксу. Но Михаил Валентинович не замечает моей оплошности. Он поправляет массивные часы на запястье, полностью погружённый в своё величие.

Быстро, дрожащими руками, я прикусываю нитку зубами — на вкус она вощёная и горьковатая — и прячу иглу в блестящий футляр. Встаю. Ноги немного ватные. Протягиваю рубашку.

— Готово, — говорю я, и в моём голосе звенит сталь.

Недовольство, злость, унижение — всё это звучит в одном слове.

Выхватывает рубашку из моих рук, даже не взглянув на работу.

— Долго же ты возилась, — бросает он, накидывая рубашку на плечи.

Я не отвечаю. Разворачиваюсь и чётким, быстрым шагом иду к двери. К свободе. К нормальным людям. К пьяной бухгалтерше и её коту.

Господи, я теперь готова часами слушать про кота.

У двери я всё же останавливаюсь. Оборачиваюсь. Михаил Валентинович стоит, застёгивая нижние пуговицы.

— Всегда пожалуйста, — говорю я ехидно, вкладывая в эти два слова всю накопленную за вечер горечь и презрение.

Спасибо ты мне, мол, так и не сказал, сволочь.

Он лишь бросает на меня короткий, ничего не выражающий взгляд.

Я выхожу в коридор. Прохладный воздух, пахнущий чистящим средством и офисной тоской, ударяет мне в лицо. Я делаю глубокий вдох. Свобода!

3

Михаил Валентинович поднимается на сцену.

Гул голосов, смех, звон бокалов — всё обрывается. Даже самые пьяные коллеги, которые минуту назад едва стояли на ногах, качались и горланили песни, вдруг выпрямляют спины. Плечи расправляются, подбородки тянутся вверх.

Яркие софиты выхватывают Михаила Валентиновича из полумрака сцены. Он кажется сейчас выше, монументальнее, еще опаснее.

Я ищу взглядом то самое кровавое пятнышко у шва, но с такого расстояния ничего не видно.

Он медленно обводит взглядом зал. Холодный, тяжёлый, оценивающий взгляд скользит по рядам замерших тел.

Он молчит. И мы молчим.

У меня аж по плечам бегут мурашки. Замечаю, как младший менеджер из отдела продаж, тощенький Игорёк, ёжится и украдкой поглаживает себя по предплечьям. Я не одна, кого озноб пробил от взгляда нашего босса.

К Михаилу Валентиновичу неловко, почти на цыпочках, подбегает молодой администратор Вова. На его круглом лице — смесь благоговения и панического страха. Он почти что кланяется, протягивая боссу чёрный микрофон.

Сцена выглядит так нелепо и в то же время так закономерно, что я задерживаю дыхание.

Словно жалкий паж возвращает императору его скипетр.

Да, у Михаила Валентиновича талант — любое, даже самое рядовое действие превратить в торжественный, леденящий душу ритуал.

Я чувствую на себе пристальный взгляд слева. Медленно кошусь в ту сторону. На меня смотрят девочки из финансового отдела.

Их щёки — розовые, глаза блестят любопытством, а между ними замерла хитрющая Алиса.

Заметив мой взгляд, она мила и невинно улыбается, подмигивает и переводит глаза на сцену, на Михаила Валентиновича. Потом снова на меня.

Алена рядом украдкой поднимает большой палец.

Молодец, мол, закадрила босса!

Я тут же вспыхиваю — по шее и щекам разливается жгучий румянец смущения и ярости.

Хочу показать Алисе кулак и злым и очень мрачным взглядом пообещать ей, что я не прощу ее сплетни…Но вздрагиваю и забываю о своей обиде.

Потому что Михаил Валентинович подносит микрофон ко рту и говорит. Голос его, басовитый и властный, раскатывается по залу.

— Вы — большие молодцы.

Этих трёх слов хватает, чтобы взорвать зал шквалом аплодисментов, радостными криками, улюлюканьем.

Я забываю про Алису. Забываю про пятно на рубашке. Даже про обидные слова о монастыре и отсохшей рожалке в комнате отдыха как-то отступают на второй план.

Все ликуют. Искренне. Потому что мы помним — три месяца назад, на утренней планёрке, Михаил Валентинович, не повышая голоса, пообещал «уволить к чертям собачьим всех, ликвидировать филиал и забыть», если мы не возьмемся за ум..

Мы за ум взялись. Показатели взлетели. Мы смогли.

Мы — молодцы. Я чувствую, как меня подхватывает эта волна всеобщей эйфории.

Мои ладони сами собой отбивают громкие аплодисменты, губы растягиваются в улыбке. Я хлопаю вместе со всеми.

Но Михаил Валентинович не дает нам радоваться слишком долго.

Это не в его правилах. Он резко, отрывистым жестом скидывает руку перед собой — мол, хватит.

Аплодисменты стихают, смолкают, переходя в напряжённое, опасливое ожидание. Я нервно сглатываю.

— Вы меня действительно удивили, — говорит он, и голос его теперь спокойный, ровный, без похвалы, просто констатация факта.

Рядом со мной коллеги переглядываются, довольно ухмыляются. Кто-то пожимает руку соседу, кто-то похлопывает по плечу.

Один из помощников Михаила Валентиновича выкатывает на сцену тележку.

На тележке поблёскивают золотом небольшие статуэтки — стилизованные звёздочки на черных мраморных подставках.

Сегодня же должны награждать лучших.

Сердце почему-то ёкает. Списки составляли начальники отделов. Ольга Александровна, моя шефиня, что-то там бормотала про «объективные критерии», но я не вникала.

Я просто работала.

— Я, конечно, могу зачитать красивую, бессмысленную речь, — Михаил Валентинович с лёгким отвращением смотрит на воображаемый суфлёрский листок. — Про показатели, рост и синергию. Но я не вижу в этом смысла. Предлагаю перейти сразу к награждению.

К Михаилу подходит помощник, протягивает белый плотный конверт. Михаил Валентинович переводит на него тяжёлый взгляд. Микрофон ловит его тихий приказ:
— Открой.
Помощник кивает, дрожащими пальцами вскрывает конверт и подаёт боссу листок.

Потом возвращается к тележке со звёздочками, принимая позу часового.

Михаил Валентинович смотрит на список. Потом поднимает глаза.

— Архипов Андрей Алексеевич. Ведущий специалист отдела маркетинга.

Аплодисменты. Свист. Со своего места поднимается румяный Андрюша, весь сияя.

— Этот парень привлёк нам новых клиентов, — поясняет наш шеф. — Без клиентов нет денег. Верно? Такое простое и главное правило.

Андрей получает свою звёздочку, жмёт огромную ладонь босса, улыбается до ушей. Вспышка фотографа выхватывает момент.

Дальше — конвейер. Двое из снабжения. Ангелина из техподдержки, которая «обеспечила бесперебойную работу в пиковый период». Юристы. Бухгалтеры…

У меня уже ладони горят от хлопков.

А может, тихонько свалить? Пока все заняты, радуются, фотографируются… Никто и не заметит. Исчезнуть. Забыть этот вечер, как страшный сон.

Но не успеваю я даже мысленно сбежать, как в зале снова воцаряется тишина. Михаил Валентинович смотрит в список. Медленно, чётко произносит:

— Позднякова Вера Николаевна.

4

Сначала я даже не понимаю. Прозвучало моё имя? Здесь? Сейчас?

Моё имя назвал Михаил Валентинович?

Он отрывает взгляд от бумаги, вглядывается в зал, ищет и поясняет, чуть скривив губы, будто пробуя эти слова на вкус:
— Вера из отдела логистики. Разработала новую, оптимальную схему маршрутов и отгрузок с наших складов. Оптимизация позволила снизить простой на складах товара.

Резки и требовательный тычок в спину. Растерянно оглядываюсь. Моя начальница, Ольга Александровна, смотрит на меня горящими, недобрыми глазами.

Я все еще не верю, что это меня пригласили на сцену.

О таком надо предупреждать заранее.
— Это шутка? — шепчу я, обомлев.
— Какая шутка?! — шипит она в ответ. — Ты же три месяца только этими маршрутами и занималась! Я же говорила тебе…

— Нет, ничего вы не говорили.

— Говорила, — настаивает Ольга Александровна. — Просто ты опять не слушала.

Я вижу, как среди девочек из отдела финансов начинается движение. Шёпот. Приглушённые хихикания. На меня бросают взгляды — колкие, многозначительные и одобрительные.

Ага, думаю я с тоской. Конечно.

Они сейчас подумают… Они УЖЕ думают, что эта позолоченная звёздочка — не за бессонные ночи и горы расчётных таблиц, а за те пять минут в комнате отдыха с полуголым боссом.

Как стыдно, иведь сейчас уже никого не переубедишь.

— Позднякова Вера из отдела логистики, — повторяет Михаил Валентинович, и в его голосе появляются нотки привычного, ледяного нетерпения. — Мы все тебя ждём.

Алиса пробивается ко мне сквозь толпу и вскидывает руку, маша ею, как на параде:

— Она здесь! Верочка тут! Просто стесняется!

— Алиса, я тебя убью, — цежу я сквозь стиснутые зубы, но мои угрозы тонут в общем гуле.

— А чего это ты, Вера, вдруг застеснялась? — с искренним любопытством и недоумением вопрошает со сцены Михаил Валентинович.

Его бровь ползёт вверх.

— Да поздно уже стесняться, Верусь, — шепчет мне Алиса на ухо, хватает меня за локоть и решительно выталкивает в проход. — Вперёд, Верусь…

— Честное слово, Алиса, я тебе этого не забуду…

И вот я уже иду. Ноги ватные, в ушах стучит кровь. Проход к сцене кажется бесконечным, как дорога на Голгофу. Я чувствую на себе десятки женских глаз — удивлённых, завистливых, насмешливых.

Останавливаюсь перед ступеньками.

На сцене меня ждет — он. Огромный, невозмутимый. В его руке поблёскивает позолоченная звёздочка. Он перехватывает её поудобнее.

Наши взгляды встречаются. Во рту пересыхает мгновенно. Я не могу сглотнуть.

— Вера, — говорит он, и его голос, усиленный микрофоном, звучит на весь зал. — Ты же эту награду… заслужила. Ты очень старалась.

Эти слова звучат двусмысленно. Слишком двусмысленно.

Я слышу, как где-то внизу снова хихикает Алиса. или мне только кажется.

— Вера, — Михаил Валентинович прищуривается. В уголках его холодных глаз появляются лучики морщинок. Он усмехается. Не снисходительно, а как-то… по-хищному заинтересованно. — Не бойся. Иди ко мне. Буду тебя хвалить.

Я поднимаюсь на одну ступеньку.

— Давайте поддержим нашу Верочку и отдела логистики аплодисментами, — требует Михаил Валентинович.

Да что же он делает? Он привлекает к нам еще больше женский подозрений… Я торопливо поднимаюсь по ступеньками, на носочках семеню к Михаилу Валентиновичу и слабо улыбаюсь.

Свет софитов слепит. Аплодисменты оглушают.

Я уже почти рядом с боссом, который назвал меня пожилой дамой.

Он протягивает руку со статуэткой. Вторая рука, огромная, с массивными часами на запястье, ждёт, чтобы пожать мою. Я делаю шаг вперёд, в круг ослепительного света.

Запах его парфюма — перец, кожа, древесина — накрывает меня волной.

Господи, что же теперь будет.

Я протягиваю руку. Мои пальцы обхватывают холодный мрамор подставки. Но Михаил Валентинович не отпускает статуэтку сразу. Его втораяладонь, широкая и горячая, на мгновение закрывает мою руку целиком. Шершавая кожа, мощная хватка. Рукопожатие затягивается на секунду дольше, чем нужно. На две. На три.

От света софитов в глазах плывут радужные круги.

— Не верю, — говорит он тихо, только для меня, и в его голосе слышится насмешка, — признавайся, ты просила помощи у коллег-мужчин?

Я резко дёргаю руку на себя. Звёздочка теперь в моей власти. Она тяжелее, чем кажется.

Пальцы Михаила Валентиновича скользят по моим костяшкам. Мурашки бегут по всей руке до самого плеча.

Помощник сует мне в лицо микрофон.

— Спасибо, — выдыхаю я, и микрофон ловит этот шёпот, разносит его по залу.

Звучит жалко и неубедительно.

— Фотография, — командует Михаил Валентинович, не глядя на фотографа.

Тот уже пристраивается у края сцены. Вспышка бьёт прямо в лицо. Я зажмуриваюсь. Чувствую, как моя вымученная улыбка на этом снимке будет выглядеть как оскал пойманной и приговорённой мыши.

— А ну иди сюда Позднякова, — сквозь зубы цедит Михаил Валентинович, поворачиваясь ко мне вполоборота для следующего кадра. Его рука ложится мне на плечо. Грузная, властная. — Вот тебе будет еще одна радость. Будешь любоваться на фотографию рядом со мной.

— Михаил Валентинович, — сдавленно шепчу я. — Пока не поздно… вы должны остановить сплетни…

— Какие еще сплетни? — он удивленно смотрит на меня, приподнимает бровь, и в этот момент щелкает фотоаппарат.

— Вы, я… в комнате отдыха, — сдавленно шепчу я. Смотрю на него немного запрокинув лицо. — Мне такие грязные скандалы не нужны.

— Да кто в своем уме в такое поверит, — Михаил Валентинович хмыкает. — Ты бы лучше переживала о том, что если я узнаю, что тебе с твоим проектом кто-то помог, то… — он хмурится. — Я тебя уволю. Таких хитрожопых баб-паразиток я на дух не переношу.

5

— Ой, я вас тоже сфотографировала, — щебечет Алиса, листая галерею в своём телефоне.

Я зло сую в рот канапе с кусочком салями, оливкой и брынзой. Вытягиваю пластиковую шпажку и мрачно жую, запивая всё это апельсиновым соком.

— Вы такие милые с Михаилом Валентиновичем вышли, — продолжает ворковать Алиса.

Я резко разворачиваюсь к ней и шипю в её наивное, с очаровательными ямочками лицо:

— Алиса, прекрати это немедленно. Это несмешно.

Но Алиса из тех, кто живёт в вымышленном розовом мире, где начальник — это потенциальный жених, а сплетни — высшая форма искусства. Она совершенно не боится моих угроз. Она разворачивает ко мне телефон экраном.

— Смотри, он тут так на тебя смотрит, аж глазами пожирает, — заговорщицки улыбается она, закусывая нижнюю губу. Между вами такая химия… Ух, аж мурашки…

Я опускаю взгляд. На фотографии я, загнанно смотрю на Михаила Валентиновича снизу вверх, будто прошу пощады.

А он, приобняв меня за плечо тяжёлой рукой, нависает надо мной и угрюмо хмурится, будто размышляет, как бы побыстрее меня уволить. Как бы найти повод…

Ничего милого.

— Ой, сейчас, подожди, — Алиса что-то тычет в экран, её ноготь, покрытый перламутровым лаком, постукивает по стеклу. — Сейчас я фильтр добавлю… Вот!

Она снова показывает снимок. Теперь мы с Михаилом Валентиновичем обведены розовой рамочкой в форме сердца. Вокруг летают сердечки поменьше. Тоже розовые. И много блесток.

Выглядит так, будто нас запечатлели на обложке дешёвого любовного романа для отчаявшихся домохозяек.

— Алиса, ты издеваешься? — спрашиваю я, пытаясь найти в её сияющих глазах хоть искру сомнения, стыда, понимания абсурдности происходящего.

Нет. Она искренне считает, что вышло «мило и очень романтично». Её глаза сияют, как у ребёнка, нашедшего в песочнице не закаменевшую собачью какашку, а алмаз.

Я отвожу взгляд, делаю глубокий вдох. В воздухе витают чужие духи, запахи мясных закусок.

Играет слишком громкая музыка, и кто-то из отдела продаж пытается подпевать, вскинув руки.

И тут я замечаю их. Ближе к сцене, за столиком, уставленным пустыми бокалами, сидят Михаил Валентинович и моя начальница, Ольга Александровна.

Он — мрачен и сосредоточен, откинулся на спинку стула, но не отрывает тяжёлого взгляда от Ольги Александровны, моей начальницы.

И она — единственная женщина, которая не видит в Михаиле Валентиновиче ни угрозы, ни привлекательного мужчину. Для неё он — просто Миша.

Потому что ее муж — одноклассник этого самого Миши.

Она что-то ему доказывает, активно жестикулируя руками. Её маникюр — безупречный, классический френч.

Затем она достаёт из своей элегантной кожаной сумки сложенную стопку бумаг. Разглаживает листы ладонью и начинает тыкать в него указательным пальцем.

Потом до меня доходит. Он же спрашивал, сама ли я работала над проектом. Сейчас он выясняет это у моего прямого руководителя.

Почему он так на меня взъелся? Неужели только потому, что я одинокая «баба за сорок» и посмела ему перечить?

Михаил Валентинович вдруг переводит взгляд с Ольги Александровны. Его глаза, холодные и оценивающие, прорезают толпу и натыкаются на меня.

Я застываю с полным ртом канапе, чувствуя, как пряное салями прилипают к нёбу.

Судорожно сглатываю. Хочу попятиться и спрятаться за широкой спиной Орехова Вани из снабжения, но я вросла в пол.

Он смотрит на меня секунду, две. Взгляд ничего не выражает. Ни гнева, ни насмешки.

Потом он так же медленно возвращается к разговору с Ольгой, коротко кивает, поднимается из-за стола. Затем он исчезает в толпе подчиненных.

Ольга Александровна энергично собирает бумаги, прячет их в сумку, встаёт. Она обводит зал взглядом, находит меня, и её лицо расплывается в широкой, абсолютно беззаботной улыбке.

Она движется ко мне сквозь толпу — высокая, статная, с пышной грудью, уложенными в безупречную укладку волосами. На ней элегантное платье-футляр цвета бордо.

— Ладно, Верусь, — шепчет Алиса и, как мышка, юрко отступает. — Я побегу! Я Ольгу боюсь.

Я на автомате киваю. Ольга Александровна подходит, слегка прищуривает карие, умные глаза.

— Всё, Вера, я удочку закинула, — заявляет она тихо, беря меня за локоть.

Её пальцы тёплые, уверенные.

— Какую удочку? — спрашиваю я с опаской. От неё пахнет дорогим цветочным парфюмом.

— Я ухожу, — говорит она и мягко улыбается, видя моё ошеломлённое лицо. — Устала. Хочу пожить для себя. Столько лет таскала этот отдел на своём горбу… Теперь буду домохозяйкой. Вышивать крестиком, пить кофе в полдень и читать книги. Истерить перед мужем, а то он расслабился…

Я только хлопаю ресницами.

— И ищу замену, — продолжает она, и её взгляд становится пристальным, пронзительным. — И этой заменой… будешь ты.

— Что? — выдыхаю я, и мир вокруг немного плывёт.

Звуки музыки и смеха отдаляются. Я крупно влипла. Я и начальница отдела?

Теперь афера с моим награждением становится для меня логичной.

— Ты теперь будешь отвечать за отдел логистики, — Ольга Александровна хмыкает, видя мою панику. — А я устала. Хочу отдыхать.

— Я? — переспрашиваю я.

— Ты, — кивает она. — Только ты и сможешь разгрести этот бардак. Ты въедливая, упрямая.

Она отпускает мой локоть, поправляет прядь волос.

— Завтра в десять утра заглянем к Мише. Переговорим о твоём повышении. — Она накрывает рот изящной ладонью, пряча зевок. — Так что выспись, завтра оденься поприличнее, построже. И, ради бога, наложи консилер под глаза. Ты выглядишь так, будто всю ночь разгружала вагоны.

Она похлопывает меня по плечу, и это похлопывание звучит как приговор.

— Оля, ты с ума сошла, — наконец выдавливаю я шёпотом.

Она уже отворачивается, её бордовое платье мелькает между людьми.

— Я только в тебе уверена! — бросает она через плечо, повышая голос, чтобы перекрикнуть музыку. — Ты справишься! И с нашими лентяями, и с Мишей!

6

Я сижу с прямой спиной в жестком кожаном кресле перед монументальным дубовым столом. Крепко-крепко сжимаю ручки моей небольшой сумочки.

Я оделась, как и просила Ольга: глухая, непрозрачная блузка из плотного белого хлопка, юбка-футляр темно-синего цвета чуть ниже колен. Строгие, аккуратные балетки.

Вся я — воплощение деловой скромности и серьёзности. И чувствую себя при этом полной самозванкой.

Михаил Валентинович восседает напротив, откинувшись в своем массивном кожаном троне.

Он сегодня — картинка из журнала «Форбс»: идеальный костюм из тонкой серой шерсти в едва заметную полоску, белоснежная рубашка, галстук тёмно-бордового цвета.

От него волнами исходит тот терпкий аромат парфюма — нотки кожи, горькой полыни и немного древесной смолы. Запах абсолютной власти.

Он смотрит на меня. Я — на него.

Неожиданно он тяжело, недовольно вздыхает. Звук — глубокий, грудной, полный раздражения.

Я внутренне вздрагиваю. Он, кажется, чувствует эту мою неуверенность и едва заметно прищуривается, а после медленно переводит свой тяжёлый и подозрительный взгляд на Ольгу.

Ольга сидит рядом. Она небрежно, почти медитативно, прокручивает на безымянном пальце широкое обручальное кольцо.

Улыбается Михаилу. Улыбка — спокойная, домашняя, победительная.

— Всё, Миш, — говорит она легко. — Я моему мужу сказала, что увольняюсь и что теперь буду домохозяйкой.

Михаил неодобрительно хмурится. Морщина между его бровями становится глубже.

Ему совсем не нравится, что Ольга решила после успешного квартала уйти «на покой».

— Миша, не смотри на меня так, — фыркает она, отмахнувшись. — Ты должен понять, у меня родился внук. И я хочу как следует понянчиться со Славиком. — Она широко улыбается, и её карие глаза теплеют. — Вот такой у меня каприз.

Михаил Валентинович медленно кивает, и его лицо смягчается на долю секунды.
— Так-то каприз хороший, — произносит он, и в голосе проскальзывает что-то почти человеческое. — Я тебя совершенно не осуждаю и даже приветствую. Все же призвание женщины прежде всего — дети и внуки.

— Ну вот, я только к пятидесяти это и поняла, — смеётся Ольга, поправляя безупречную прядь волос.

— Ты уверена, что Вера справится? — Михаил не сводит с Ольги пристального, изучающего взгляда.

Он пытается найти в её лице хоть тень сомнения.

— Миша, уверена, как в самой себе, — Оля прижимает ладонь к груди и тоже не отводит взгляда от его мрачного лица. — Я за ней с нового года пристально слежу.

Михаил Валентинович неожиданно раздражённо поднимается из своего кресла. Оно отъезжает назад с тихим скрипом. Он грозно смотрит на Ольгу, возвышаясь над столом:

— Неужели ни одного толкового мужика у вас не нашлось, кого можно было поставить во главе отдела?

— Ни за кого из наших мужиков я не могу заручиться, — спокойно, даже слегка лениво отвечает Ольга, поднимая на него безразличный взгляд. — Только за Веру.

Тяжёлый, как гиря, взгляд Михаила Валентиновича перекидывается на меня. Подозрительный. Недоверчивый. Я машинально приподнимаю подбородок.

Нет, я вовсе не хочу сейчас смотреть на него с вызовом и провоцировать на новое хамство.

Но… плечи сами по себе распрямляются шире. Подбородок задирается выше. Руки отпускают сумку и складываются на коленях — спокойно и уверенно.

— Что-то меня гложат большие сомнения, что Вера может справиться с целым отделом, — говорит он, прищуриваясь на меня так, будто хочет лазером прожечь во лбу дыру. — Это тебе не рубашки зашивать.

Я чувствую, как горячая волна гнева подкатывает к горлу. Но голос, когда я начинаю говорить, звучит тихо, чётко и, чёрт побери, уверенно.

— Михаил Валентинович, я здесь проработала десять лет. Вы, конечно, о моём существовании узнали только вчера, на корпоративе. Но тем не менее. — Я тоже прищуриваюсь, копируя его выражение. — Именно мои маршруты и именно мои склады работали без задержек и лишних проволочек.

— Да! — активно и энергично кивает Ольга, будто мы с ней репетировали этот дуэт. — И именно Вера часто разруливает все проблемы с таможенниками. Я уже с этими псами голодными давно не общаюсь, — отмахивается Ольга, фыркая. — Я всё это на Верку скинула.

Мой взгляд не отрывается от ледяных глаз шефа. Внутри всё бурлит, но слова выходят ровными и холодными:
— И пока ваши все мужики мекали и бекали по телефону, я решала вопросы. — Я тоже прищуриваюсь на Михаила Валентиновича, который удивлённо вскидывает бровь. — Я вытащила не одну фуру из-под запрета, когда другие ставили крест на товаре.

И это совсем не то, что я хотела сказать Михаилу Валентиновичу сегодня. Нет, наоборот!

Я планировала заявить ему, что устала от его хамства, от его подозрительности, от его обвинений в том, что я — бесполезная баба, которая может только зашивать дырки на его рубашках.

Я хотела громко сказать ему в лицо, что я увольняюсь. Что мне не нужно никакое повышение, и что в гробу я видала и отдел логистики, и его недовольную рожу.

Но ситуация вышла из-под контроля. И я… я вместо гордого увольнения приняла вызов.

— Значит, ты мне сейчас заявляешь, что справишься? — чётко, разделяя каждый слог, проговаривает Михаил Валентинович.

7

Вот сейчас я должна послать его далеко и надолго.

Сказать, что я ничего не собираюсь ему доказывать.

И что я презираю таких женоненавистников, как он.

Пошел он к черту!

— Справлюсь, — слышу я свой голос. И поднимаюсь на ноги.

Хочу быть с ним на одном уровне. Не хочу смотреть на Михаила Валентиновича с нижней позиции. С позиции «сидя». Это унизительно для будущей главы отдела.

Конечно же, даже стоя я все еще ниже него. Вот же вырос, бугай бородатый! так бы и покусала его!

Ни один мужик так меня не выбешивал. Даже мой бывший муж не так меня разозлил, когда пригласил на свадьбу со своей новой любовью.

— Работа моего отдела будет образцовой, — гордо обещаю я, а в мыслях называю себя дурой.

Михаил Валентинович в ответ лишь усмехается — один уголок его рта поднимается вверх, создавая выражение скептического любопытства.

Затем он протягивает руку к толстой папке в кожаном переплёте. Размашисто раскрывает её. Обложка с глухим шлёпком падает на дубовую столешницу.

Михаил Валентинович ловким, уверенным движением подхватывает два белых, чистых листа, кладёт их перед Ольгой и передо мной. Затем с театральным намёком кладёт на каждый лист по шариковой ручке, которые выхватывает из органайзера на краю стола.

— Ну, дамы, — с угрозой прищуривается он, и в его глазах вспыхивают знакомые огоньки садистского веселья. — Тогда пишите заявление. Оля — об увольнении. Вера… — зловещая пауза, — о назначении на должность начальника отдела. С испытательным сроком, разумеется.

— Срок испытательного срока? — спрашиваю я.

— Месяц, — угрюмо отвечает Михаил Валентинович.

— Ой, Миша, а моё заявление уже готово! — Оля торопливо лезет в свою элегантную сумку, достаёт пластиковую папку, с щелчком её раскрывает и извлекает оттуда лист, заполненный безупречным почерком. Встаёт, кладёт заявление перед Михаилом на стол, прямо на папку. Улыбается во все тридцать два зуба. — И я побегу, выпью кофе. Вы тут сами без меня уже разберётесь.

— Оль, я тебя предупреждаю сразу, — Михаил Валентинович серьезно вглядывается в глаза Ольги, — ты уходишь с концами. Если вздумаешь вернуться, то тебе ничего не светит. Я такие фокусы не люблю.

— Не вернусь, Миша, — Ольга хмурится. — Пора мне побыть женщиной, верно? Сколько раз ты мне мозги колупал, что я должна быть хранительнице очага? Вот. Я к тебе прислушалась.

И она грациозно разворачивается на носках своих туфель и цокает прочь к двери. Я растерянно оглядываюсь и взглядом посылаю ей в спину немую мольбу: «Не бросай меня! Не оставляй наедине с этим чудовищем в костюме за мою годовую зарплату!»

Но Оля уже выходит. Дверь закрывается за ней с мягким и тихим щелчком.

Я остаюсь одна. В логове льва… Нет, в логове Мистера Медведя.

Я медленно перевожу взгляд на Михаила Валентиновича. Он стоит, упёршись ладонями в стол, и смотрит на меня сверху вниз. Снисходительно вздыхает. Но в кресло не возвращается. Продолжает возвышаться надо мной грозной и угрюмой тенью.

Мои ноги, будто сами по себе, несут меня к столу. Я не разрываю зрительного контакта. Подхватываю ручку.

Если ты медведь, то я… я…

А кем могу быть я? Кто может дать отпор злому медведю?

Только медведица.

— Сколько в тебе воинственности, Позднякова, — размышляет вслух мой босс. Его голос низкий, бархатный, но в нём слышится сталь. — И, кстати… в твоей косметичке не найдётся таблеточек от давления? Голова что-то раскалывается с самого утра.

Я замираю с ручкой в руке. Смотрю на его высокомерное и насмешливое лицо. На идеально завязанный галстук.

Представляю, как я подаюсь в его сторону, хватаю за галстук и начинаю с дьявольским хохотом душить.

— Вы вчера пили? — спрашиваю я. — Может, это не давление, а похмелье?

— Если похмелье, то…

— То тогда вам нужен аспирин, — я перебиваю Михаила Валентиновича и лезу в сумочку и достаю косметичку из сумки. Поднимаю взгляд. — Язвой желудка не страдаете?

— Я здоров как бык.

— Но с головой проблемы, — я не моргаю.

Михаил Валентинович замирает. Его брови медленно ползут вверх. В кабинете воцаряется тишина.

— Позднякова, у тебя самой с головой все в порядке?

— Вы всегда можете меня уволить, — я прищуриваюсь, намекая моему вредному боссу, что за мои остроты он вполне может рассвирепеть и выпнуть меня.

Он резко выхватывает из моих рук мою косметичку и заявляет:

— Я хочу посмотреть, как ты опростоволосишься на новой должности и тогда я точно с большим удовольствием уволю тебя. И начну, пожалуй, подыскивать на начальника отдела все же мужика.
Бессовестно и нагло открывает мою косметичку и поднимает на меня взгляд:

— Пиши заявление, Позднякова. Ты так хотела меня сегодня впечатлить своей решительностью и вот так быстро сдулась?

— Нет, не сдулась, — прищуриваюсь. — Я буду начальницей отдела... И буду такой начальницей, что когда я приду САМА увольняться, то вы спрячетесь под стол, чтобы поплакать.

Моего босса мои угрозы совершенно не пугают. Он заглядывает под стол, а потом вновь смотрит на меня:
— Странные, конечно, у тебя фантазии, но я там не помещусь, Позднякова.

8

Шагаю по коридору и крепко сжимаю косметичку так сильно, что суставы ноют от перенапряжения..

Медленно выдыхаю, и выдох получается прерывистым, свистящим. Стискиваю зубы так сильно, что мышцы на висках пульсируют болью.

Я злюсь. Очень.

Никакой эйфории, никакого трепета от повышения. Только чистая, концентрированная, лютая ненависть к Михаилу Валентиновичу. Она горит в груди. Нет! Полыхает!

Вот что имеют ввиду молодые, когда говорят “пукан горит”.

Я, конечно, подозревала, что наш босс тот еще фрукт, но не думала, что при личном знакомстве окажется таким гадким, мерзким, отвратительным козлом, которому хочется все рога пообломать и запихать… в пукан!

Так яростно топаю к лифтовой площадке, что стук моих каблуков — невысоких, строгих, черных — гулко расходится эхом по пустому коридору, отражаясь от глянцевых стен и натяжного потолка. Бум-бум-бум.

Ух, я ему покажу. Я не просто выведу наш отдел логистики на новый уровень.

Нет!

Я запущу его прямо в космос!

А потом, после новых рекордов и головокружительного роста, я зайду в кабинет Михаила Валентиновича.

Стучать не буду.

Просто войду. Кину на его идеальный дубовый стол заявление об увольнении. И тогда он… о, тогда он действительно испугается.

Он поймет, что потерял не просто сотрудницу-женщину. Он потерял идеального руководителя, нацеленного на рост, на прорыв, на рекорды, а таких управленцев надо еще поискать.

Он будет умолять меня остаться, родумать, предложит тройную зарплату. А я буду тверда.

Скажу «нет» и уйду. А может, устроюсь к нашим конкурентам. О, да! Так и поступлю!

И тогда Михаил Валентинович, этот седой мачо, точно всплакнет. Нет, он разрыдается горючими слезами и начнет вырывать клочьями седые волосы — и на голове, и на груди. От отчаяния.

Я даже не замечаю, как захожу в лифт, как жму кнопку шестого этажа, как смотрю на свои отражение в зеркальных стенках — раздутые ноздри, яркие пятна на щеках, глаза, горящие мрачным огнем. Лифт плавно опускается, а в голове уже роятся планы мести, грандиозные и прекрасные.

Выхожу.

Мои каблуки снова начинают свою барабанную дробь по кафели. Возле двери в отдел логистики я натыкаюсь на Ольгу.

Она тут же суёт мне в руки бумажный стаканчик, от которого веет терпким, горьковатым ароматом свежесваренного кофе.

— На, держи. И я себе взяла, — говорит она, делая глоток из своего стаканчика.

— Оля, ты меня бросила, — выдавливаю я, принимая кофе. Голос звучит обиженно, по-детски. Чёрт. — Взяла и бросила!

Ольга приобнимает меня одной рукой. От неё пахнет дорогим парфюмом — пионы и что-то пудровое.

— Это было тактическое отступление, дорогая, — фыркает она. — И я Мишу адекватно могу воспринимать только минут пять.

Она мягко, но решительно толкает дверь плечом и втягивает меня за собой в кабинет.

Наш отдел. Просторное помещение, залитое холодным светом люминесцентных ламп. Семь рабочих столов, заваленных бумагами, мониторами, кружками.

Мои коллеги тихо и сосредоточенно копошатся за мониторами. На стук двери и наше появление отзываются лишь беглыми, отвлечёнными взглядами и вновь погружаются в экраны.

Только Аркаша, длинный, тощий, вечно взъерошенный, что сидит за соседним с моим столом у окна, говорит по телефону что-то тихое, но напористое.

— …Нет, вы слушайте, фуры из Красноярска должны были быть здесь ещё вчера! Какие «завтра»? В договоре чёрным по белому… Да-да, именно сегодня!

Он видит нас, кивает и продолжает своё нытьё в трубку. Да, именно нытье. Он плачется, а не требует.

Аркаша вздыхает, прощается и кладет трубку.

Ольга выходит на середину кабинета, звонко стучит ногтем по своему стаканчику. Этот тихий заставляет всех вздрогнуть и оторваться от дел.

— Так, народ! Все внимание на меня! — объявляет она своим чётким, громким голосом, не оставляющим места для непослушания. — У меня важная новость.

— Нам повышают зарплаты? — тут же доносится из дальнего угла голос Ивана, пухленького, лысеющего логиста с вечно печальными глазами.

Ольга недовольно зыркает на Ваню. Это взгляд, от которого вянут цветы. Ваня Затыкается.

— Я ухожу. В бессрочный отпуск домохозяйки.

В кабинете повисает тишина, нарушаемая лишь гулом системного блока.

— А теперь главное, — Ольга делает театральную паузу и широким жестом указывает на меня. — Вашим новым начальником отдела логистики будет… Вера Николаевна.

Я делаю шаг вперед, к Ольге. На вдохе приподнимаю подбородок, пытаюсь поймать на лице выражение спокойной уверенности. Получается, наверное, как у кота, которого только что вытащили из тазика с водой.

Замечаю, как по лицам коллег пробегает волна эмоций. Сначала недоумение. Потом растерянность. Потом… Аркаша смотрит на меня так, будто Ольга только что объявила о введении обязательных утренних танцев. В его глазах читается явное, жирное недовольство.

Ну да, конечно. Он-то, наверное, думал, что больше подходит на роль главы. Мужик же.

Жизнь, Аркаша, несправедлива. Добро пожаловать в мой мир, а миром правят самодуры, как наш босс.

— Вот, честное слово, — снова вздыхает Иван, уже не отрываясь от монитора, где открыта какая-то таблица. — Лучше бы зарплату повысили. Начальники меняются, — он щёлкает мышкой, — а суть остается прежней.

Меня будто толкают между лопаток. Голос звучит сам по себе, чуть резче, чем я планировала:

— Чтобы добиться повышения зарплаты, Иван, для начала стоит доказать Михаилу Валентиновичу, что вы его стоите.

В кабинете снова тишина. Все смотрят на меня. Аркаша презрительно хмыкает.

— Ну, вы-то уже всё доказали, — раздается тонкий, чуть насмешливый голосок.

Это Аня Короткина, младший логист, хрупкая блондинка с большими наивными глазами, которая сейчас смотрит на меня с хитрющей улыбочкой. Она закусывает губу, чтоб не рассмеяться, и открывает свой розовый ежедневник.

Внутри всё закипает. О, этот намёк. Этот прозрачный, гаденький намёк на то, как я «заслужила» своё повышение. Прямо вот сейчас бы вскочить, заорать, ткнуть её носом в мои отчёты, в мои бессонные ночи…

9

— Позднякова, — повторяет он мою фамилию.

Голос низкий, бархатный, но в нём все же слышится сталь.

Я прижимаю рамку с проклятой фотографией к груди ещё крепче. Отступаю на шаг в угол лифтовой кабины

Весь воздух здесь пропитался Михаилом Валентиновичем — его парфюмом. Чёрный перец бьёт в нос, древесная смола обволакивает.

Затем меня снова пробивает волна ярости.

Я представляю Алису — её хитрющие глазки, перламутровые ноготки и ее глупую улыбку.

Она решила, что имеет право распускать обо мне грязные слухи и подшучивать такими подлыми, возмутительными способами.

И ведь Михаил Валентинович тоже в этой фотографии. Его тоже выставили дураком — главу компании в розовых сердечках и блёстках.

Над Мистером Медведем тоже подшутили! Это же должно его возмутить! Должно разозлить!

Мы можем стать союзниками.

Я вдруг хочу, чтобы он рассвирепел. Так же, как я. Чтобы его ледяное спокойствие треснуло, и он показал клыки. Чтобы он разорвал Алису!

На новом вдохе я сурово раздуваю ноздри.

Сжимаю челюсти так сильно, что чувствую, как напрягаются мышцы на висках, как сводит скулы.

Зубы скрипят — тихий, яростный звук, который слышу только я.

Михаил Валентинович наблюдает. Его тёмные глаза, холодные и оценивающие, не отрываются от меня. Одна бровь медленно поднимается.

Я делаю решительный, резкий шаг в его сторону. Каблук гулко стучит по металлическому полу. Отрываю обеими руками рамку от груди — движение угловатое, порывистое — и разворачиваю её снимком к боссу. Сую ему прямо в лицо, так близко, что он инстинктивно отстраняется.

— Вот! — выпаливаю я одним слогом.

Больше слов нет. Они сгорели в пламени злости. Я забыла все связные предложения.

Я чувствую, как раздуваются ноздри, как горит лицо. Я не способна сейчас на связные предложения.

Он же не дурак. Он всё поймёт без слов. Он вспомнит, как я вчера на сцене шептала ему про сплетни. Он увидит этот позор — сердечки, блёстки…

Он поймёт, что это — насмешка. Над ним. Над нашими отношениями грозный босс и исполнительная подчиненная.

Михаил Валентинович медленно переводит взгляд на фотографию. Из-за того, что я поднесла её слишком близко, ему приходится слегка сощуриться. Он поднимает руку — огромную, с выступающими костяшками и массивными часами на запястье.

Двумя пальцами, большим и указательным, аккуратно, отодвигает рамку от своего лица на приемлемое расстояние.

Он медленно моргает. Один раз. Два. Его вторая бровь присоединяется к первой. Теперь обе они высоко на лбу. Вопрошают: “Что за ерунда?”

— Вам нравится то, что вы видите?! — вырывается у меня на повышенных тонах. Голос хриплый, клокочущий гневом. — Нравится?!

Михаил Валентинович не отвечает. Он просто забирает у меня рамку. Его пальцы на мгновение касаются моих — шершавая, горячая кожа. Я дёргаю рукой, как от ожога.

Он внимательно разглядывает фотографию. Он изучает ее, как стратегическую карту перед атакой.

Потом он поднимает глаза. Смотрит поверх рамки прямо на меня. В его взгляде нет ярости. Нет даже лёгкого раздражения.

Там — недоумение. Чистое, неподдельное, почти детское недоумение.

Жду взрыва. Жду, что он швырнёт эту дурацкую рамку на пол, что он ударит кулаком по стене лифта, и весь корпус кабины содрогнётся.

А потом мы вдвоем маршем отправимся к Алисе и уволим её.

Но он медленно моргает. В уголках его глаз, там, где лучиками лежат морщинки, появляется… усмешка? Он чуть наклоняется ко мне, сокращая и без того крошечное пространство между нами.

— Позднякова, — произносит он тихо, растягивая каждую букву. — Ты что, решила сейчас признаться мне в любви?

Воздух вырывается из моих лёгких со свистом.

— Вы меня не поняли! — рявкаю я. — Это провокация!

Он медленно кивает, не спуская с меня этого смешанного взгляда — недоумения и любопытства.

— Хорошо, — говорит он. — На что ты меня сейчас пытаешься спровоцировать?

И в этот момент лифт вздрагивает. Раздаётся громкий, противный, пронзительный писк. Свет моргает один раз, два, и люминесцентные лампы начинают мерцать, отбрасывая на наши лица судорожные, прыгающие тени. Двери со скрежетом дёргаются на месте, но не открываются. На панели под кнопками вспыхивает красная надпись: «ОШИБКА. ВЫЗОВИТЕ СЕРВИС».

— Ты ещё и лифт умудрилась остановить? — хмыкает Михаил Валентинович. — А ты настырная баба, Позднякова.

10

Да, лифт застрял.

Когда я это осознаю, я почему-то вскидываю лицо к стальному потолку, будто хочу попросить у боженьки сжалиться надо мной.

Затем резко разворачиваюсь к панели с кнопками и начинаю яростно на них нажимать. Кнопки под моими пальцами загораются жёлтыми огоньками и тут же тухнут, безжизненно и насмешливо.

Я давлю на «Вызов», на «Открыть», даже на этажи, которые нам не нужны. Тишину кабины нарушает только настойчивый щелкающий звук и моё учащённое дыхание.

— О, ты, решила с концами лифт сломать, — насмешливо хмыкает Михаил Валентинович.

Я в ярости оглядываюсь на него.

Я чувствую, как у меня горят щёки и шея — сперва от гнева, а теперь ещё и от дикого, нелепого смущения.

Он стоит весь такой расслабленный и довольный. Его серый пиджак идеально сидит на широких плечах, галстук бордового шёлка чуть ослаблен.

И этот его взгляд — снисходительный, полный уверенности в том, что я в него влюблена.

— Что вы за глупости вещаете?! Я не останавливала лифт, — говорю я, проговаривая очевидные вещи. Голос звучит резко. — Он сам сломался.

— Ты знаешь, женщины бывают в своей маниакальной любви очень изобретательны, — он делает пару неспешных шагов в мою сторону. Сокращает дистанцию. — Уж я-то столкнулся с разными проявлениями женской симпатии, но застрять в лифте — это новый уровень.

— Это возмутительно, — Выпаливаю я и разворачиваюсь всем телом к Михаилу Валентиновичу.

Какой же он самодовольный и надутый индюк! Нет, он, конечно, очень привлекательный мужчина в свои пятьдесят, и с этим я не буду спорить, но разве внешняя привлекательность позволяет мужчине быть таким возмутительно наглым, таким слепым к очевидному?

Делаю решительный шаг в его сторону. Надо и ему донести, что его фантазии насчёт моей влюблённости — это нелепый бред.

— Михаил Валентинович, — я стараюсь говорить серьёзно и ровно, усилием воли сдерживаю в себе поток оскорблений и ответного высокомерия. — Мы же с вами взрослые люди. Верно?

Он кивает, медленно, с театральной важностью. Его седые волосы, коротко стриженные, отливают платиной под мерцающим светом ламп.

— Вот и я вам, как зрелая женщина, говорю: вы совершенно не в моём вкусе. Я не юная дура, у которой ноги подкашиваются от мужского хамства.

Для убедительности я прищуриваюсь, складываю руки на груди. Затем я чётко повторяю, чтобы до моего босса действительно дошло:

— Вы. Не в моём. Вкусе.

— Правда?

Тихо спрашивает Михаил Валентинович, и его интонация неожиданно меняется.

Это низкое, тёплое, вибрирующее бархатом звучание. В нём слышится какая-то интимность, почти ласка, и от этих ноток у меня по коже пробегают мурашки. Я нервно сглатываю.

Он прячет проклятую рамку с фотографией во внутренний карман пиджака движением ловким и привычным. Медленно поддаётся в мою сторону. Не шагом, а всем телом.

Я инстинктивно отступаю к стене.

Спиной чувствую холодный металл.

А Михаил Валентинович напирает.

И вот он уже нависает надо мной, заслоняя мерцающий свет ламп, смотрит на меня сверху вниз.

Его мощная, широкая, сильная ладонь с выступающими венами и коротко подстриженными ногтями — поднимается и располагается на стене лифта чуть выше моей головы. Он не касается меня, но я чувствую тепло, исходящее от его тела.

— Не в твоём вкусе? — переспрашивает он, и его голос становится настолько низким, что походит на урчание большого, сытого, но от этого не менее опасного хищника.

По плечам и по спине проходит волна жара. Я чувствую, как у меня уже горит не только шея и щёки, но и кожа под волосами, вместе с ушами. Господи, я краснею, как первокурсница на свидании!

— Михаил Валентинович, — говорю я и сама слышу, что мой голос дрожит тем женским смущением, которое давно не пробивалось в моих словах.

— Ты покраснела, Позднякова, — выдыхает он мне в лицо.

Я чувствую, как у меня дрожат руки, спрятанные за спиной. Чувствую, как подгибаются колени, предательски слабеют, как у какой-нибудь малолетки от первого взгляда красавца-старшеклассника.

Это невыносимо! Мне сорок пять, чёрт побери!

— Прекратите, — мой голос дрожит сильнее. — Михаил Валентинович… вы меня… пугаете…

И тут как в замедленной съёмке двери лифта вздрагивают. Раздаётся громкий щелчок, механический вздох, и двери медленно, со скрипом, начинают разъезжаться в стороны.

Я поворачиваю голову на этот звук, это спасение.

И вижу Алису.

11

Алиса стоит с круглыми, как блюдца, глазами и приоткрытым в немом «О» ртом.

Она тоже видит меня. Меня, прижатую к стене лифта. И Михаила Валентиновича, нависающего надо мной, с рукой на стене рядом с моей головой. Видит моё пунцовое, растерянное лицо.

Все выглядит так, будто мы с Михаилом Валентиновичем… целовались в лифте.

Время замирает.

Алиса медленно-медленно моргает и шепчет:

— Здравствуйте, Михаил Валентинович.

— Здравствуйте, Алиса, — отвечает он, совершенно несконфуженный.

А затем двери медленно закрываются.

Алиса не моргает, но когда двери лифта закрываются, я слышу тихое и игривое: “Ох уж эти влюбленные”.

Опять лампочки моргают, лифт дергает вниз и опять с громким писком замирает.

Я очухиваюсь. Поднимаю взгляд на насмешливого Михаила Валентиновича, который всё так же нависает надо мной.

— Вы хоть понимаете, что сейчас произошло?

Затем во мне что-то щёлкает. Ярость, острая и бесшабашная, вытесняет панику.

Беру на себя несусветную наглость — отталкиваю его от себя. Ладонь упирается в твёрдую грудную клетку под идеальной шерстяной тканью пиджака. Он даже не шелохнулся, лишь бровь взметнулась вверх, но я уже выскальзываю из ловушки к панели с кнопками

Тычу указательным пальцем в «Открытие дверей» — нажимаю раз, другой. Панель отвечает мне коротким жёлтым миганием, а на маленьком экранчике вновь высвечивается та же красная надпись: «ОШИБКА. ВЫЗОВИТЕ СЕРВИС».

Издаю я звук, средний между рычанием и стоном.

Вновь пробегаюсь пальцами по всем этажам — с первого по восемнадцатый. Надеюсь, что лифт всё же поддастся, перестанет издеваться, дернется куда-нибудь. Но, видимо, у Вселенной на этот вечер другие, крайне мерзкие планы, связанные исключительно с моим унижением.

— Проклятье, — цежу я сквозь зубы и прижимаю кулаки к вискам.

Теперь слухи точно не остановить. Теперь Алиса точно не поверит в мои уверения, что между мной и Михаилом Валентиновичем ничего не было и быть не может.

— Позднякова.

Шёпот. Голос низкий, бархатный, и он звучит прямо у моего уха. Михаил Валентинович приблизился бесшумно, как большой кот.

И опять меня обдаёт жаром с головы до пят. Мой палец вновь давит на кнопку открытия дверей, будто отчаянный дятел долбит по дереву. В ответ — громкий, издевательский писк. Лифт мёртв.

— Да что вы творите? — оглядываюсь я на него.

Он отступил к задней стене лифтовой кабины, облокотился о поручень. Самодовольный. Удовлетворённый. На губах — та же едва уловимая ухмылка.

— Неужели вы не понимаете? — голос мой срывается. Я готова расплакаться прямо здесь, перед этим жестоким, бессердечным боссом. — Теперь слухи будут просто… катастрофическими!

— Ну, поползут слухи, — Михаил Валентинович неюрежно пожимает плечами. — Поползут и перестанут. Оправдываться перед подчинёнными — это последнее дело. Дай им время, и они потеряют к тебе всякий интерес.

— Для вас, возможно, это и не проблема, — говорю я, и каждое слово даётся с усилием. — А для меня, для женщины… это неприемлемо!

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Я не желаю быть даже в сплетнях вашей… любовницей!

— Я тебе пару минут назад доказал, что ты лукавишь, — Михаил Валентинович приглаживает ладонью седые волосы, затем косится на своё отражение в зеркальной стене. И через это отражение — мне подмигивает. Нагло, откровенно, вызывающе. — И да. Сплетни для меня не проблема, — он вновь смотрит на меня прямо, и насмешка в его глазах становится ещё ярче. — Пока я просыпаюсь с молодыми и красивыми, то на словах пусть меня женят хоть на старой корове.

— Вы что, меня сейчас со старой коровой сравнили? — ухаю я, и меня подбрасывает но новый головокружительный виток возмущения.

12

— Ну, тебе явно не сравниться с молодой тёлочкой, — Михаил Валентинович клонит голову немного набок и улыбается. Улыбка у него хищная, демонстрирующая безупречно белые и, наверное, очень дорогие зубы.

Как жаль, что я не могу сейчас провернуть с ним тот же фокус, который он только что показал мне. Прижать его к стене, выдохнуть в лицо что-нибудь убийственно-остроумное.

Нет, это совершенно на него не подействует. Он не смутится. Он только рассмеётся. А я буду выглядеть просто… дурой, пытающейся играть не свои роли.

Но мне так остро, так до боли хочется, чтобы и он смутился. Хоть раз. Чтобы он тоже почувствовал эту дрожь под коленями от моего голоса, от моего взгляда, от моей улыбки. Чтобы у него тоже побежали тёплые мурашки по спине, и чтобы он возбудился от меня. От старой коровы.

Ну разве такое возможно? Нет, конечно. Он обычный кобелина, который любит наслаждаться молодыми, упругими телами. А я для него — лишь забавная и нелепая Вера из отдела логистики. Сорокапятилетняя «баба», которую пора списывать в утиль.

— Вы… бессовестный, — вырывается у меня с отчаянием, и я отворачиваюсь от него, уставившись в мерцающую лампу на потолке.

— Женщины любят бессовестных, — насмешливо парирует он, и в его голосе слышится непоколебимая уверенность в этой истине.

И ведь он прав.

Женщин ведь правда всегда тянет к сомнительным мужчинам. К хулиганам, к бабниками, к грубиянам, к тем, кто не умеет любить.

В наши женские инстинкты будто вшито желание перевоспитать таких негодяев и мерзавцев.

Вот мужики таким не страдают. Они не любят грубиянок, нахальных женщин и тех, кто пропустил через себя множество мужчин.

Вот чему надо учиться женщинам у мужчин.

НАМ НУЖНЫ ХОРОШИЕ МАЛЬЧИКИ!

Но разве тихие и хорошие мальчики умеют так ухмыляться, как Михаил Валентинович?

— Ну что ты так смотришь на меня, Позднякова, — Михаил Валентинович опять хмыкает, — ты и правда очень давно не общалась с мужиками.

— А я вот не хочу общаться с мужиками, — гордо заявляю я, — мне интересны мужчины. Чуете разницу?

— Лох педальный тебе нужен, так и скажи, — смеется, бессовестный.

И в этот момент лифт вздрагивает. Сначала тихо, потом сильнее. Раздаётся глухой гул моторов где-то наверху. Сердце замирает. Неужели?

Кабина плавно, с лёгким скрипом, начинает движение. Вверх. Свет перестаёт мигать, лампы горят ровным, холодным светом. На панели гаснет красная надпись, загораются зелёные индикаторы этажей. Пятый… Шестой…

Лифт мягко останавливается. Раздаётся мелодичный, почти вежливый «дзиннь!». И двери, без единого скрипа, плавно разъезжаются в стороны.

Передо мной — знакомый коридор шестого этажа. Я торопливо выхожу. Каблуки громко цокают по кафельному полу. Делаю несколько шагов, отдаляясь от проклятой кабины, и оглядываюсь.

Михаил Валентинович всё так же стоит внутри. Он не спешит. Смотрит на меня. Его лицо в полумраке лифта кажется ещё более рельефным, загадочным. Он поправляет манжет рубашки, поправляет галстук.

Я хмурюсь, собираю весь остаток достоинства в кулак и заявляю чётко, чтобы он точно расслышал:

— Психологи заявляют, что возрастные мужчины, которые спят с молодыми девчонками, эмоционально недоразвиты. И надо же… Вы это мне только что и доказали.

Вижу, как его бровь резко взлетает вверх.

Двери лифта начинают медленно закрываться. В последнюю секунду я улавливаю его взгляд — пристальный, тяжёлый, без намёка на насмешку.

Лифт с глухим гулом начинает опускаться.

Я стою. Дышу часто и неровно.

И вдруг понимаю. Рамка с той позорной фотографией осталась в кармане пиджака Михаила Валентиновича.

— Вера! Вот ты где! — слышу я знакомый голос.

Оборачиваюсь. По коридору ко мне быстрым шагом идёт Ольга. На её лице — смесь облегчения и живейшего любопытства.

— Я тебя потеряла! Зачем ты сбежала, — она подходит, хватает меня за локоть. Её пальцы тёплые, но цепкие. — Идём, побеседуем насчет Миши. Уверяю, после нашего разговора ты его разлюбишь в ту же секунду.

13

Михаил

— Где ты так долго был? — обиженно, полушёпотом вопрошает моя милая Снежана

Надувает свои пухлые, будто нарисованные, губки. Хмурится. Её густые пшеничные волосы очаровательными волнами обрамляют молодое, свежее, кукольное лицо.

Глаза — большие, голубые. Кожа — фарфоровая, с лёгким румянцем на щеках.

Одета она в узкое бежевое платье из плотного трикотажа, облегающее каждую изгиб её стройной фигурки. Туфли — на высоком тонком каблучке.

Очаровательная малышка. Так и хочется немедленно увести её в тёмный уголок и вкусить её молодость, её энергию, её сочность.

Но сейчас Снежана, конечно же, будет играть в недотрогу. Мне эта игра по душе.

Мне иногда нравится, когда она капризничает и обижается, но она прекрасно знает границы. Никогда не переступает их.

Она чувствует, когда её капризы меня возбуждают, а когда начинают раздражать.

Не просто хорошая куколка. Она моя — умница.

— Ты меня даже не обнял, — фыркает она, отворачиваясь к окну, за накрапывает мелкий и противный дождик.

Я сажусь за столик, тянусь к меню в кожаном переплете. В воздухе пахнет свежемолотым кофе, корицей и чем-то сливочным. Фоном играет ненавязчивый джаз.

— Ты не поверишь, но я застрял в лифте, — хмыкаю я, пробегаясь глазами по списку завтраков.

Она резко поворачивает ко мне голову. Пшеничные волосы пружинят.

— Я тебе не верю!

— Но это так, — поднимаю на неё взгляд и улыбаюсь. — Не самый приятный опыт.

Она миленько раздувает ноздри. Выдыхает.

— Ты врешь, — заявляет она, встряхивая локонами, и садится.

Не рядом на диванчик, а напротив, на стул. Складывает руки на столе. Ногти — острые, покрытые перламутрово-розовым лаком. — Миша, я ведь просила тебя об этом совместном завтраке целую неделю. И ты всё равно взял и опоздал.

Я вновь отрываю взгляд от меню. Немного прищуренный, без улыбки. Мол, хватит, дорогая. Тон стоит сменить.

Она ловит его, чуть съёживается. Хмурится уже не капризно, а настороженно.

— Ты… правда застрял в лифте? — спрашивает она уже другим тоном.

Тише. Показывает мне свою покорность.

Я киваю, возвращаюсь к меню. Омлет с трюфелями. Или бенедикт? Желудок молчит, он ещё не отошёл от утреннего кофе и противостояния с Поздняковой.

Вот что за баба? Хамит, огрызается и еще смеет про психологов что-то вещать. Уволить бы, но нельзя оставить логистов без руководителя. Пока не буду ее трогать, но начну искать замену.

Снежана кусает губу. Вздыхает. И заявляет, но уже тоном повеселевшим, светлым:

— Ладно, я тебя прощаю. Ну как можно на тебя злиться? Ты же такой мишка. Мой мишка.

После этого она поднимается. Плавно, как кошечка. И пересаживается ко мне на диванчик.

Обивка мягко прогибается под её лёгким весом. Я машинально приобнимаю её одной рукой, другой продолжаю листать меню. Теплая, живая. пахнет сладким яблоком.

— Ты такой бука, — шепчет она мне в шею, прижимаясь. Её губы касаются кожи. Лёгкое, горячее прикосновение.

Лёгким движением она касается губами моей щеки, прижимается ко мне крепче и с щенячьим восторгом заглядывает в лицо.

— Я тоже однажды застряла в лифте. Одна. Было страшно, — Она делает паузу, и в её голубых глазах зажигаются озорные огоньки. — Но если бы я застряла в лифте вместе с тобой… — она мурлыкает, и я заинтересованно кошусь на неё.

Она сладко улыбается. Хитро прищуривается и жарко выдыхает мне в щеку:

— То мы бы с тобой точно не соскучились.

— жаль, что не ты была со мной в лифте, — говорю я, и моя рука сама собой опускается ей на талию, чувствуя под тонким трикотажем тёплый, упругий изгиб.

Затем она резко замирает. Отстраняется на полторы секунды. И начинает своей маленькой, холёной ладошкой с острыми ноготками прощупывать пиджак на моей груди.

— Что это у тебя там? — говорит она, и в её голосе снова появляются нотки каприза, но уже игривого. — Подарок для меня?

Она уже с бессовестной девичьей наглостью лезет ловкими ручками во внутренний карман моего пиджака. Её пальцы шуршат по шёлковой подкладке.

— Что же там? — с предвкушением тянет она и резко выхватывает ту самую рамку с фотографией, что я забрал у Поздняковой.

Снежана разворачивает её к себе снимком. И вся застывает.

Её большие голубые глаза становятся ещё больше. Фарфоровая кожа бледнеет, румянец сходит. Она смотрит на фотографию. На нас с Поздняковой. На летающие вокруг нас сердечки. На блёстки.

В ресторане играет джаз. Смеётся чья-то компания за дальним столиком. Звенит ложка о фарфор.

А Снежана сидит недвижимо. Потом медленно, очень медленно поднимает на меня растерянный, потерянный взгляд.

— Это ещё что такое, Миша? — шепчет она.

14

Ольга придвигает стул к моему новому столу. Она садится, облокачивается локтями о столешницу, подпирает подбородок кулаком и смотрит на меня серьёзно. Её карие глаза, обычно такие насмешливые, сейчас тёмные и сосредоточенные.

— Так, — начинает она. — Всё, что я сейчас скажу, останется только между нами. Ты готова?

Мне в моем новом кабинете неловко. Будто я не заслужила эти стены, этот стол, это окно во всю стену.

— Просто случилось несколько недоразумений между нами! — выпаливаю я, и голос звучит тоньше, чем хотелось бы.

Ольга игнорирует мои попытки оправдаться.

— Чуть больше года назад, — говорит она тихо, но чётко, — он похоронил жену.

Я медленно киваю.

— Да, я помню эту новость, — шепчу я.

— И ты ведь помнишь, что он даже в день похорон был в офисе. Съездил на пару часов… похоронить жену. И вернулся.

— Ну, каждый справляется с трагедией, как умеет, — пытаюсь я найти оправдание для Михаила Валентиновича, который после смерти жены не особо горевал.

Или просто не показывал этого.

— Это верно, — Ольга замолкает, хмурится, пытается подобрать слова. Её маникюр, безупречный френч, постукивает по дереву стола. Тук-тук-тук. — Миша не особо умеет выражать свои чувства. И не особо умеет… — она снова делает паузу, — грустить. Он вообще очень сложный в эмоциональном плане человек.

Она пожимает плечами. От неё пахнет дорогим цветочным парфюмом — пионы, ваниль и немного кислинки лимона. За окном проплывает серая туча, на мгновение затмевая солнце. Кабинет погружается в полумрак.

— Семья у них такая. Со странностями. Брат-близнец у него — такой же придурочный, как и он. Ну, мы что-то отвлеклись… — Ольга хмурится. — Миша очень сильно любил свою жену.

Она на меня прищуривается.

— Со стороны, конечно, так не скажешь, что этот медведь умеет любить. Но он Аллу… любил.

В воздухе повисает тишина.

— Но вся эта любовь, — продолжает Ольга, и её голос становится тише, — превратилась в ненависть. В ненависть и усталость, Вера.

Она серьёзно на меня смотрит. Я не могу отвести взгляд.

— Алла очень долго болела. И болезнь… — Ольга отводит взгляд в сторону окна, её лицо становится печальным, — превратила её в истеричное, агрессивное чудовище, от которой ничего прежнего не осталось.

Она выдыхает. Звук долгий, усталый.

— Шесть лет. Шесть лет её убивала болезнь. И убивала любовь в Мише. И по итогу он, по сути, хоронил уже чужого для себя человека. — Она вновь смотрит на меня.

Я сглатываю. Прячу руки под стол, сжимаю кулаки.

— И для женщины, — говорит Ольга, — нет ничего страшнее, чем любить мужчину, у которого была великая и сильная любовь к мёртвой жене.

Криво улыбается. Наверное, хочет этой улыбкой подбодрить меня.

— Оля, да не люблю я его! — делаю я глубокий выдох и выпускаю весь воздух из лёгких. Он выходит со свистом. — Вы просто все не так поняли!

— И если ты не знаешь, — перебивает она меня, и её голос становится резким, металлическим, — то у Миши есть молодая любовница.

Я замираю. Не то, чтобы мне было интересно копаться в грязном белье моего босса, но… слух у меня будто обостряется.

Ольга серьёзно прищуривается на меня.

— Подруга его младшей дочери. Копия молодой Аллы. Копия его жены.

Она пытается улыбнуться, но у неё выходит какая-то жуткая, кривая гримаса.

— Такие дела. Мы с мужем, когда со Снежаной познакомились, обалдели. Один в один.

У меня по спине пробегает холодок. Мелкий, противный. Я тоже хмурюсь. Не знаю: осуждать ли Михаила Валентиновича за то, что он хоть так пытается вернуть свою жену в лице молодой любовницы? Или понять его горе?

— И он планирует свадьбу, — Ольга поддаётся в мою сторону. Её парфюм становится гуще. — Через несколько месяцев.

Она наклоняется, находит под столом мою ладонь и крепко сжимает. Её пальцы тёплые, сухие, сильные.

— Выкинь его из головы, — говорит она, вглядываясь в мои глаза. — Не твой это мужчина, но твой босс. Надо понимать, что некоторые мальчики могут быть женщине совсем не по зубам в амурном плане. Без сердца останешься.

15

— Вот такие дела, Гоша, — вздыхаю я, протягивая в клюв моего попугая какаду ломтик морковки. — Неделя эта была просто адская. Теперь для всех я — любовница Михаила Валентиновича. Моё повышение я заслужила, по мнению многих, не своими профессиональными качествами, а через постель. Адская неделька.

Гоша поворачивает голову, смотрит на меня то одним глазом, то другим, открывает клюв и говорит хрипловатым, но чётким голосом:

— Вер-ррр-руся хор-ррр-рошая. Хор-ррр-рошая.

Я улыбаюсь — криво, устало. Гоша аккуратно подхватывает морковку своими когтистой одной лапкой, ловко удерживаясь другой на ветке сухой коряги.

Пахнет в комнате лесом, сухой древесиной и слегка — птицей.

разгрызает он морковь с сочным хрустом.

Этого попугая мне подарил сын перед тем, как уехать в Болгарию на работу. Я, если честно, никогда не любила птиц.

Кошечек, собачек — понимаю, а вот с попугаями у меня всегда были сомнительные отношения, но раз сын подарил, то Гошу я оставила.

И сейчас не жалею. Кто меня ещё похвалит? Кто ещё скажет, что Веруся хорошая? Только Гоша.

Пришлось для него оборудовать целую комнату — бывший мой кабинет. Теперь здесь вольер: сухие деревца, множество жердочек, большая клетка в углу, где Гоша спит, когда я на работе.

Мы долго не могли подружиться. Оказалось, попугаи могут быть агрессивными и очень недоверчивыми товарищами. Сколько раз он пытался откусить мне палец своим огромным, словно кусачки, клювом — не сосчитать, но я всё же приручила эту пернатую бестию с красивым жёлтым хохолком.

И раз меня не сожрал вредный попугай, то и с ситуацией с Михаилом Валентиновичем я точно справлюсь. После Гоши мне ничего не страшно.

Гоша тем временем старательно и сосредоточенно разгрызает морковную палочку. Часть влажных оранжевых крошек летит на пол, на паркет, который я так тщательно мою каждые два дня.

Из прихожей доносится резкая, настойчивая трель звонка. Я вздрагиваю. Гоша замирает, зажав морковку в когтях, и поворачивает голову на сто восемьдесят градусов.

— Кого там пр-ррр-ринесло? — спрашивает он своё любимое, заученное выражение.

— Да вот, Гошик, не знаю, — отвечаю я и, торопливо шаркая растоптанными тапочками, выхожу из птичьих покоев.

Гоша срывается с жердочки и летит за мной. Он взлетает на перекладину, которая висит над дверью в гостиную и напряжённо замирает, вертя головой.

— Кого там пр-ррр-ринесло? — повторяет он уже в коридоре.

— Молчи, — шикаю я, но сердце почему-то начинает стучать чаще.

Кто в субботу приехал? Курьер? Соседка?

Проворачиваю ключ, нажимаю на ручку и распахиваю дверь.

И замираю.

Передо мной стоит очень красивая блондинка. Ей максимум двадцать пять.

Фарфоровая кожа без единой морщинки и огромные, по-детски наивные голубые глаза.Мягкие, тяжёлые локоны спадают на плечи.

Кукольное лицо: милые губки бантиком, вздёрнутый носик, высокие скулы. Одета она в скромное платье цвета пудровой розы, облегающее стройную, хрупкую фигурку. На ногах — лаковые лодочки на каблучке. Сверху накинут белый кардиган из тончайшей шерсти.

Очень красивая. Следов косметологии я не вижу. Губы сочные, но свои. Ресницы длинные и пушистые — свои. Макияж минимальный, только подчёркивающий эту девчачью, почти неземную свежесть.

Но в её глазах — буря. Они не голубые, а ледяные, пронзительные.

Она хмурится, и её идеальные бровис легким изгибом.

— Мне нужна Позднякова Вера, — говорит она тихо, но голос у неё звонкий, отчётливый, с лёгкой, милой картавинкой.

И, не дожидаясь ответа, делает наглый, беспардонный шаг вперёд.

Я от неожиданности и этой наглости аж отступаю. Она заходит в прихожую, и запах её накрывает меня волной: Сладкие яблоки, свежая зелень.

Смотрит на меня надменно, вскинув аккуратную бровь.

— Это вы? — переспрашивает она, и в её тоне слышится не вопрос, а презрение.

У меня в душе на секунду вспыхивает дурацкая надежда: а вдруг это бывшая подружка моего сына? И она пришла обрадовать меня новостью о беременности? И это будет уважительная причина для того, чтобы мой Максим вернулся из Болгарии…

— А ты кто? — спрашиваю я, и голос мой звучит сипло от волнения.

Девушка делает ещё один шаг.

Она прищуривается, и её взгляд становится ещё холоднее, ещё опаснее.

— Снежана. Невеста Миши.

16

Не сразу понимаю, про какого Мишу идет речь. Стою в растерянности.

— Невеста? — переспрашиваю я, и голос звучит сипло, будто я только что проснулась.

Что, в сущности, недалеко от истины — суббота, десять утра, на мне теплый плюшевый халат в розовых сердечках.

Гостья, недовольно выдохнув и поджав свои очаровательные, будто нарисованные губки, поднимает руку. На её тонком, идеальном безымянном пальце поблёскивает кольцо из белого золота с огромным, невероятным бриллиантом.

Такие кольца обычно дарят в романтических фильмах про безумно богатых женихов и наивных сироток. Я вживую никогда не видела такие красивые побрякушки — свет преломляется на гранях, вспыхивает ослепительными искрами и буквально сияет изнутри.

— Да, невеста. Я невеста Миши, — говорит Снежана, и прищуривает глаза. — И я пришла сказать, чтобы ты от него отвалила.

Она делает ещё шаг вперёд. Её парфюм накрывает меня.Я инстинктивно отступаю.

— Я буду его женой, поэтому пора бы тебе уже уйти в тень и понять, что тебе ничего с ним серьёзного не светит. Ты просто была для него… подстилкой, — произносит она тихо.

В этом шёпоте я улавливаю капризные, недовольные нотки. Целую симфонию высокомерия и ревности.

Мозг, наконец, щёлкает. Миша. Михаил Валентинович. Конечно. Сердце странно ёкает, но не от боли, а от абсурда.

От этой картинки: я в халате с с ердечками, она — словно сошла с обложки журнала.

— Ты слишком молодая для него, — говорю я и медленно моргаю, пытаясь прийти в себя. — Сколько тебе лет?

Снежана фыркает — звук милый, звонкий, но совершенно лишённый тепла.

— Мы с Мишей такими категориями глупыми не мыслим, — заявляет она и смеривает меня презрительным взглядом с головы до ног. Её взгляд задерживается на моих выцветших тапочках с помпончиками, и я чувствую, как краснею. — Любовь не имеет возраста. А вот ты… ты уже всё отыграла.

— Пошла пр-ррр-рочь! Пошла пр-ррр-рочь! — вдруг подаёт голос мой попугай Гоша, раскачиваясь на перекладине над дверным проёмом.

Снежана наконец его замечает. Она вздрагивает и резко переводит на него взгляд. Её идеальные брови взлетают.

Гоша, почувствовав внимание, начинает медленно раскачиваться интенсивнее. Он распушивает свой великолепный жёлтый гребень, растопыривает крылья, превращаясь из эксцентричного питомца в пернатого динозавра.

Его чёрные глаза-бусинки пристально следят за «гостьей».

— Вот чёрт, — шепчу я и тихо, почти умоляюще, обращаюсь к Снежане: — Тебе лучше уйти. Он… у меня нервный мальчик.

Гоша, видимо, счёл, что его предупреждение проигнорировали. С резким, пронзительным криком «Прочь! Пошла! Пошла прочь!» он срывается с перекладины и камнем пикирует на Снежану.

Та взвизгивает — высоко, по-девичьи испуганно. Инстинктивно отмахивается сумочкой, но Гоша ловко её избегает. В панике она роняет свой телефон. Устройство падает на кафель прихожей. Экран вспыхивает на долю секунды, и я успеваю увидеть заставку: Снежана целует улыбающегося Михаила Валентиновича в щёчку. Он на фото выглядит почти человечно.

Потом экран гаснет, покрываясь паутиной трещин.

— Убери его! — кричит Снежана, закрывая лицо руками и беспомощно приседая. Гоша, воинственно клокоча, делает новый заход, целясь за её идеальную причёску.

Я бросаюсь вперёд, пытаясь отмахнуться от пернатого защитника, но Гоша невероятно ловок в своих виражах. Он петляет в воздухе, и с каждым разом его удары становятся точнее.

Он даже успевает вырвать целый клок волос.

— Ай! Мои волосы! — орет она, и в её голосе уже реальная паника.

Не разбирая дороги, со слезами, визгами и криками о помощи, она кидается вглубь квартиры. Она нащупывает первую попавшуюся дверь, распахивает её и залетает внутрь, захлопывая её за собой. Щёлкает замок.

Спряталась в ванной комнате.

Гоша с утробным, победным клёкотом пролетает мимо запертой двери, разворачивается в воздухе, пролетает над моей головой, задевая халат крылом, и важно усаживается на книжной полке в коридоре. С неё открывается отличный вид на дверь ванной комнаты. Он снова раскачивается, гребень торчком.

— Что это за тварь такая?! — верещит из-за двери Снежана.

— Гоша хор-ррр-роший! — с угрозой отвечает ей мой попугай и щёлкает клювом по дереву полки.

Тук-тук-тук. Предупреждает, что у Снежанны вырвет все волосы, если та посмеет выйти.

Я возвращаюсь в прихожую, чувствуя странную смесь нелепого торжества и дикой усталости.

Подбираю с пола телефон Снежаны. Пытаюсь нажать на боковую кнопку — ничего. Похоже, с концами помер. Возвращаю его обратно на пол.

Достаю из кармана домашнего халата свой, куда более скромный смартфон. Листаю контакты, пальцы слегка дрожат.

Среди новых номеров, которые ко мне перешли по наследству от Ольги как новой главе отдела, нахожу «Градов М. В.». Без смайликов, без сокращений. Сухо и официально.

Со вздохом, нажимаю на его имя.

В трубке раздаются гудки. Долгие, равнодушные. Я представляю его: наверное, в каком-нибудь дорогом спортзале или за чтением финансовых отчётов за завтраком. Он точно не в халате с сердечками.

Снежана в ванной тихо рыдает — уже не истерично, а устало, по-детски всхлипывая.

Гудки обрываются. В трубке воцаряется тишина, а затем раздаётся его голос. Низкий, мрачный, глухой.

— Слушаю. Кто и по какому вопросу звонит на личный номер?

****

С НОВЫМ ГОДОМ МОИ ХОРОШИЕ! ЖЕЛАЮ ВАМ ВСЕГО НАИЛУЧШЕГО В ЭТОМ ГОДУ!

Немного пошалим с Михаилом:

‍❤️‍‍❤️‍‍❤️‍ Приглашаю заглянуть к брату Миши к Градову Марку, на которого сегодня установлена скидка “Олигарх и отчаянная разведёнка” https://litnet.com/shrt/W194‍❤️‍‍❤️‍‍❤️‍

17

— Это Позднякова Вера, — говорю я официальным тоном, а после не могу сдержаться от ехидства: — …старая корова.

Секунда молчания.

— Чего тебе, Позднякова? — раздражённо спрашивает Михаил Валентинович, и в его голосе нет ни нотки нежности, ни удивления, только чистая неприязнь и недовольство.

Я вздыхаю и сажусь на пуфик, на котором обычно зашнуровываю кроссовки перед выходом. Тёплая плюшевая обивка мягко проминается подо мной.

— Тут такое дело, — с театральной печалью вздыхаю я. — К старой корове на огонёк заглянул милый зайчик на разборки. Но милый зайчик не подумал, что у старой коровы есть злобный… большой попугай.

На той стороне воцаряется недоумённая тишина.

— Так вот, — продолжаю я, — этот злобный большой попугай накинулся на зайчика… — я наклоняюсь, поднимаю с кафеля тонкую прядь светлых волос и задумчиво разглядываю. — …и безжалостно его пощипал. И теперь этот красивый зайчик в слезах и соплях заперся в ванной.

— Ты что несёшь, Позднякова? — глухо и зло спрашивает Михаил Валентинович. — Какие зайчики? Попугаи?

— Сказка — ложь, да в ней намёк, — отбрасываю в сторону светлый локон и усмехаюсь.

— Позднякова, ты что, пьяная, что ли? — рявкает на меня Михаил Валентинович. — Что за зайчик? Ты зачем мне звонишь и какую-то пургу несёшь про зайчика?

— Ах, я забыла, — улыбаюсь я, разминая шею. Звучит слабый хруст. — Зайчика-то зовут Снежанна. И этот милый, очаровательный зайчик похвастался красивым кольцом и сказал, что скоро будет свадьба с Мишкой.

На той стороне опять воцаряется молчание. До Михаила Валентиновича очень туго доходит, что за «зайчик Снежана» заглянул ко мне в гости. Проходит, наверное, около минуты, прежде чем он мрачно спрашивает:

— К тебе что, пришла Снежана?

— Да, ко мне пришла ваша невеста Снежана, — отвечаю я таким же угрюмым и недовольным голосом. — На неё напал мой попугай. И сейчас она сидит в моей ванной комнате и размазывает по стенам сопли и слёзы. А её… караулит мой попугай. Поэтому…

— Так посади попугая в клетку, — строго приказывает Михаил Валентинович.

— Какой вы умный, — усмехаюсь я. — Но я сейчас не полезу к Гоше,потому что я сама отхвачу от Гоши, если посмею его сейчас засунуть в клетку. Я своего попугая знаю. Не буду с ним вступать в бой. Но вы, как настоящий мужчина, должны приехать и просто обязаны отбить свою невесту… у моего Гоши.

Я встаю с пуфика, выхожу в коридор. Снежана выглядывает из ванной, немного приоткрыв дверь, и опять взвизгивает, потому что Гоша слетает с полки и с криками «Пошла пр-ррр-рочь!» накидывается на дверь. Несколько книг падают на пол с глухим стуком.

— Это, что, Снежана кричит? — спрашивает Михаил Валентинович, и наконец в его голосе прорезается растерянность.

— Я бы, Михаил Валентинович, попросила вас приехать поскорее за своей невестой. Потому что… — делаю многозначительную паузу, — …потому что я не хочу эту субботу тратить на её крики и слёзы.

После этого я, не дожидаясь его возмущённого ответа, сбрасываю звонок. И зло прячу смартфон в карман своего милого и уютного халата с розовыми сердечками.

Прихожая выглядит как поле боя. На кафеле валяется смартфон с паутиной трещин, рядом — пряди светлых волос. Из-под двери ванной доносятся приглушённые всхлипы.

Шагаю на кухню. Наливаю себе чай из старого заварного чайника — терпкий, тёмный, с нотками бергамота.

Лезу в хлебницу за булочкой с маком. Она мягкая, посыпанная сверху сахарной пудрой и тёмными, ароматными маковыми зёрнышками. Откусываю. Сладко, маслянисто, пахнет ванилью, как в детстве, когда мама пекла для меня булочки.

В ожидании грозного Мишки старая корова выпьет чая. Опускаясь на кухонный стул у окна. Вздыхаю

— Когда приедет Миша, то он твоему попугаю крылья все обломает! — кричит Снежана из ванной комнаты.

— Это мы ещё посмотр-ррр-рим, — парирует из коридора Гоша, старательно рассекая букву «р».

— Посмотр-ррр-рим, — передразниваю я его, отхлёбывая горячий чай.

Обжигаю язык.

18

Открываю дверь.

Держу в ладонях теплую керамическую кружку. На ней большими буквами написано “Я ВОСЬМОЕ ЧУДО СВЕТА”. Спонтанная покупка, но теперь это моя любимая кружка.

Чай внутри уже остыл.

На плече у меня восседает Гоша. Он тяжёлый, его когти осторожно впиваются в ткань, но не до кожи. Он мне не сделает больно.

На пороге моей квартиры стоит Михаил Валентинович.

Он в дорогом тёмно-сером костюме, будто он явился ко мне с совета директоров. От него волнами несет дорогим парфюмом с нотками кожи и полыни.

Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, как сканер, медленно скользит по мне.

Сначала — на моё лицо.

Я знаю, какое оно: без грамма косметики, с утренней отечностью под глазами.

Пусть видит. Пусть смотрит.

Потом его глаза опускаются. На кружку. Задерживаются на надписи. Затем он медленно, очень медленно, поднимает взор выше. На Гошу.

Попугай чувствует внимание. Он вытягивает шею, его жёлтый хохолок приподнимается. Он плавно покачивается вперёд-назад, как маятник, и затем медленно расправляет одно крыло.

Широкое, с роскошными бело-жёлтыми перьями. Оно ложится мне на затылок, обнимает, будто защищает. Тёплое, мягкое, живое.

— Добр-ррр-рое утро, — хрипло проговаривает Гоша. И прищёлкивает клювом.

Михаил Валентинович моргает. Его брови чуть приподняты. Взгляд снова скользит вниз — по моему забавному, плюшевому халату с розовыми сердечками.

Уголок его рта дёргается.

Наконец, он снова смотрит мне в глаза.

— Неприлично в таком виде появляться перед начальником, — говорит он, и голос его звучит глухо.

Слышно, как за дверью ванной всхлипывает Снежана.

Я невозмутимо подношу кружку к губам. Глаза не отрываю от него. Делаю смачный, глубокий глоток.

Чай уже совсем холодный сладковатый, с лёгкой горчинкой. Я специально шумно прихлёбываю — звук получается нарочито грубым, домашним.

И наглым.

Прищуриваюсь.

— Неприлично, — говорю я чётко, — брать в жены девушек, которые годятся в дочери.

Вижу, как его челюсть напрягается. Мышцы на скулах играют. Он не ожидал такой прямой атаки.

Я медленно, не спуская с него взгляда, отступаю на шаг, освобождая путь вглубь коридора. Движение плавное, но все же вызывающее с толикой угрозы: ты заходишь на чужую территорию и здесь порядками правит женщина в розовом халате и ее попугай.

И как по сигналу, из-за двери ванной раздаётся новый, уже истеричный визг:

— Миша! Миша, это ты?! Спаси меня!

Услышав крик, Гоша мгновенно преображается. Он с резким, победным клёкотом взмывает в воздух, описывает головокружительный вираж вокруг люстры и исчезает в темноте коридора.

— Тебе что, завидно? — бросает Михаил Валентинович вальяжно переступая порог.Его туфли, дорогие, начищенные до зеркального блеска, оставляют на моём светлом кафеле мокрые следы. — Что я буду счастлив с молодой, красивой женой?

— Какое-то сомнительное счастье, — хмыкаю я, делая ещё один глоток чая. — Когда молодая будущая жена заявляется к незнакомой женщине с утра и требует немедленно оставить её «Мишеньку». Мишенька, — вздыхаю я, — твоя невеста совсем от рук отбилась.

Он злобно зыркает на меня — взгляд, от которого обычно младшие менеджеры бледнеют и теряют дар речи.

Он одёргивает полы пиджака, привычным жестом приглаживает ладонью свои идеальные платиновые волосы. И, не снимая туфель, властно и размашисто шагает в сторону криков.

— Миша! Миша, спаси меня! Миша, это не попугай, это какой-то стервятник!

— Если Гоша — стервятник, — неторопливо шагаю я за Михаилом Валентиновичем, вновь поднося кружку к губам, — то Снежана… падаль?

Михаил Валентинович резко останавливается в начале узкого коридора, ведущего к ванной. Его спина напрягается под тканью пиджака. Медленно он оборачивается. Его лицо — маска холодного, невероятного возмущения.

А я расплываюсь в улыбке. Самой невинной, самой искренней.

— Но ведь все логично, — говорю я.

Михаил Валентинович смотрит на меня секунду, две.

И продолжает путь.

Когда он приближается к двери ванной, Гоша на книжной полке вещает низким, пародийно-серьёзным голосом.

— В доме должен быть пор-ррр-рядок.

Михаил Валентинович поднимает на него суровый взгляд. Гоша в ответ расправляет крылья ещё шире, распускает свой великолепный жёлтый гребень во всю его красоту и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Мерно, гипнотически. Предупреждает об атаке.

Нет, вызывает на бой.

— Миша! — всхлипывает за дверью. — Миша, сверни этому попугаю голову!

— А я потом сверну голову вашей невесте, — мрачно и угрюмо проговариваю я. — Живыми не выпущу. За Гошу порву на лоскуты. Мне его сын подарил.

19

— Не надо трогать моего попугая, — заявляю мрачно.

Буду за Гошу насмерть биться. Я этому пернатому чудовищу давно простила все его пакости. Он — мой второй сын в перьях.

Михаил Валентинович поворачивает ко мне лицо. Прищуривается. Его тёмные глаза изучают меня, сканируют, ищут слабину, игру, блеф. Он ничего не находит. Только усталую решимость.

Он понимает. Я не шучу. Он очень пожалеет, если вздумает из-за глупой девки навредить Гоше.

— И что ты предлагаешь мне? — его голос низкий, без эмоций.

В нём — вызов.

Я делаю шаг к нему. Теперь между нами полметра.

— Предлагаю вам, Михаил Валентинович, — тихо говорю я, — провести с моим вредным попугаем переговоры по вызволению из заложников вашей невесты.

Делаю паузу. Смакую момент.

— И да. Я сейчас тоже совсем, совсем не шучу.

— Миша! — опять всхлип за дверью.

Ох, бедная, несчастная Снежанна… Совсем ее не жалко. А зачем жалеть таких дурочек?

— Тихо! — неожиданно рявкает Михаил Валентинович в сторону двери.

Резко, несдержанно.

За дверью мгновенно воцаряется тишина. Даже Гоша на секунду замирает в своей раскачке и удивленно смотрит на Михаила Валентиновича.

Михаил Валентинович продолжает недобро буравить меня взглядом. А я лишь вскидываю бровь.

— Вот это высокие отношения, — говорю я с лёгкой театральной грустью. — Вот это любовь между женихом и невестой. Да, у вас будет много счастья.

Вновь подношу кружку. Делаю глоток. Чай уже совсем холодный, остался только сладкий сироп на дне. Бесстыдно причмокиваю. Потом вздыхаю, придерживаю кружку ладонью под дном.

— Ты мне сейчас серьёзно предложила провести переговоры, — Михаил Валентинович говорит медленно, растягивая слова, — с твоей… с твоей общипанной курицей?

— А, это вы зря, — шепчу я, косясь на полку.

Гоша, кажется, всё слышал и всё понял. Он расправляет крылья ещё шире. Его гребень стоит торчком. Он начинает раскачиваться с новой, угрожающей амплитудой, не сводя с напряжённого Михаила Валентиновича то одного чёрного глаза-бусинки, то другого.

И затем, отчеканивая каждое слово, клокочет ему в ответ:

— Сам ты кур-ррр-риц.

Усмехаюсь уголками губ. Не могу сдержаться. Перевожу взгляд на Михаила Валентиновича. Его лицо — шедевр сдерживаемой ярости и полного недоумения перед формой жизни, которую он не в силах контролировать. И эта форма жизни совершенно его не боится.

— Гошу не запугать, — говорю я с лёгкой насмешкой. — Придумайте другую тактику, шеф.

Стоим так, втроём, в узком коридоре. Он — в своём безупречном костюме. Я — в халате с сердечками, с кружкой “восьмое чудо света”, а над нами — пернатый террорист, готовый в любой момент начать новую воздушную атаку.

За дверью, тихо плачет будущая жена Михаила Валентиновича. Молодая, красивая и очень, очень глупая.

— Немедленно выпусти мою невесту, — грозно командует Михаил Валентинович Гоше, вскидывая руку в сторону двери в ванную.

Гоша замирает с раскрытыми крыльями. Правым глазом смотрит на Михаила Валентиновича, будто раздумывая над его приказом, а после громко и растягивая букву «р», говорит:

— Никто не пр-ррр-ойдёт.

Михаил Валентинович переводит на меня взгляд в ожидании помощи и с осуждением поджимает губы. Я лишь вздыхаю. Кружка в моих ладонях остыла.

— Представьте, Михаил Валентинович, что вы сейчас общаетесь с пернатым бандитом, у которого очень скверный характер, — говорю я, слегка покачиваясь на носках своих розовых тапочек.

Он резко выдыхает.

— Я не должен этим заниматься в одиннадцать часов субботы, — сквозь зубы цедит.

Какой грозный Мишутка.

— Я с вами совершенно согласна, — медленно киваю я. — Но Гоша упрямый мальчик. Невесту вашу он вам так просто не отдаст.

Михаил Валентинович крепко сжимает челюсти. Я вижу, как под кожей на скулах гуляют желваки. Он делает глубокий вдох, выдох, закрывает глаза на несколько секунд. Словно медитирует. Или считает до десяти, чтобы не задушить кого-нибудь.

Затем он вновь смотрит на моего Гошеньку — серьёзно и мрачно.

— Я должен забрать мою невесту, — медленно проговаривает он, не спуская взгляда с Гоши.

Гоша медленно складывает крылья. Начинает расхаживать по книжной полке вперёд-назад, периодически кидая на Михаила Валентиновича задумчивые взгляды. Его когти цокают по дереву — тик-тик-тик. Звук отчётливый, неторопливый.

— Позволь мне забрать мою невесту, — тихо просит Михаил Валентинович, будто Гоша и вправду какой-то пернатый бандит, который взял в плен его невесту. — И мы тебя больше не побеспокоим.

— Обычно за пленниц предлагают выкуп, — говорю я и приваливаюсь плечом к прохладной стене, наблюдаю за сценой.

Едва сдерживаю улыбку. Суровый, мрачный босс со взбалмошным попугаем в в узком коридоре, пол которого усыпан вырванными волосами.

— Чего ему надо? — Михаил Валентинович смотрит на меня сердито. — Позднякова, хватит мне тут дурью маяться!

— Я не знаю, — пожимаю плечами. — Это ваши переговоры.

— Может быть, ты мне дашь какую-нибудь там… кукурузу? Морковку? Или яблоко? Что там едят эти попугаи?

— А вы меня вежливо попросите.

20

Я, конечно, могла бы помочь Михаилу Валентиновичу договориться с моим попугаем.

Могла бы дать ему яблоко, морковку или грушу для удачных переговоров, но не хочу.

Я тоже могу быть очень, очень вредной женщиной. Особенно когда ммое субботнее утро портят ради выяснения отношений из-за мужчины, который называл меня старой коровой.

С которым к тому же у меня ничего не было и быть не может.

— Это ваши переговоры, Михаил Валентинович. Не мои.

— Я запомню это, Позднякова, — он на меня прищуривается, и в его глазах вспыхивают знакомые огоньки ярости.

— Я верю в вас, — ехидничаю. — С попугаем вы должны справиться.

Прищуривается.

А затем он широким, почти театральным движением расстёгивает ремешок своих наручных часов — массивных, золотых, с тёмным циферблатом. Снимает их. И размашисто, с тихим стуком, кладёт перед Гошей на книжную полку.

Наверное, эти часы стоят как несколько моих годовых зарплат, а то и больше. Да, Михаил Валентинович готов быть щедрым ради Снежаны.

Золото поблёскивает. Гоша замирает. Наклоняет голову. Один глаз, потом второй. Он стучит клювом по стеклу часов — тук-тук. Звук звонкий, любопытный.

И затем, медленно открывая клюв, произносит свой вердикт:

— Хор-ррр-рошо..

Михаил Валентинович, не теряя ни секунды, делает шаг к ванной. Распахивает дверь — и ему тут же на шею кидается зарёванная Снежана. На щеке — тонкая красная царапина от Гошиного когтя. А ее волосы всклокочены, запутаны.

— Забери меня отсюда, — хрипит она, пряча лицо у него на груди. — Забери, Миша, я больше никогда…

Она не договаривает, просто всхлипывает. Михаил Валентинович одной рукой обнимает её за плечи, другой — отстраняет, будто пытаясь сохранить дистанцию даже в этот момент. Его лицо каменное. Но я вижу — в уголках глаз у него дёргаются тонкие морщинки. От напряжения. От бешенства. От абсурда.

— Ты зачем сюда пришла? — рычит он ей на ухо.

— Я просто хотела ей сказать, что я твоя невеста… Чтобы она знала, Миша… Теперь она в прошлом…

Он направляет Снежану к выходу, не глядя на меня.

На пороге он оборачивается. Его взгляд падает сначала на Гошу, который опять с любопытством тыкается клювом в золотые часы, а потом — на меня.

— Как ты вообще узнала… — начинаю я свой вопрос.

— Я фотографию вашу нашла! — обиженно всхлипывает Снежана и тоже на меня смотрит. — А потом… я… поспрашивала у девочек… — она переводит взгляд на угрюмого Михаила Валентиновича, — у девочек в твоем офисе… и мне они все рассказали… Что у тебя с ней давно… роман!

— Очень интересно, — усмехаюсь.

— Ты не девочек должна слушать, — тихо проговаривает Михаил Валентинович и уводит ее в прихожую, — а меня. Я тебе что сказал?

— Чтобы я выкинула эту глупость из головы, — отвечает Снежана, срываясь на новые всхлипы, в которых я слышу неподдельную ревность и женское отчаяние. — Миша, но ты меня обманывал…

Она, похоже, поверила во все эти слухи и сплетни, которые за неделю обросли новыми подробностями и уже ушли за пределы нашего офиса.

Михаил Валентинович выводит Снежану в подъезд, и она шепчет:

— Ты должен порвать с ней…

О, а это мой выход. Ну, раз я не могу остановить весь этот абсурд, то я его возглавлю. Да и к тому же это отличный шанс ситуацию наконец разыграть так, чтобы она прекратила свое развитие.

— Миша, твоя невеста права. Так нельзя, — я стою на пороге, — я так не могу…

Михаил Валентинович у лифта медленно оглядывается. Он точно меня прибьет.

— Между нами все кончено, — говорю я и вскидываю подбородок.

В глазах Михаила Валентиновича вспыхивает возмущение, недоумение и мужская растерянность.

— Я тебя бросаю, — заканчиваю я.

— Ты обалдела, Позднякова? — хрипло спрашивает он, и в этом вопросе я слышу весь спектр эмоций от гнева до шока, — ты не можешь меня бросить!

Конечно, не могу, потому что между нами ничего не было и нет, однако для других мы стали любовником и любовницей.

Но даже это “бросить понарошку” моего босса неимоверно бесит. Он же король. Он Альфа. Я не имею права даже говорить о том, что его кидает воображаемая любовница в моем лице.

— Могу! — повышаю я голос. — Все это зашло слишком далеко, Миша! Я рву эту порочную связь!

Я ловлю взгляд Снежаны. В ее глаза мелькает женский триумф. Она победила, а я... я проиграла.

Ой, ну пусть так и думает, дурочка.

Я захлопываю дверь перед шокированным и злым Михаилом Валентиновичем, который открывает рот, чтобы мне что-то яростное сказать.

Мимо пролетает Гоша, крепко держа в своих когтистых лапах часы моего босса.

— Позднякова, мы с тобой в понедельник серьезно побеседуем! — слышу я угрозу Михаила Валентиновича.

Вы сами виноваты, что раздраконили во мне бестию, которая решила возглавить весь этот абсурд.

— Между нами всё кончено, Миша! — я вновь распахиваю дверь на несколько секунд и наши взгляды с разъяренным Михаилом валентиновичем вновь встречаются. — Я давно хотела это сделать! Я давно тебя разлюбила!

И опять захлопываю дверь со словами:

— Мерзавец!

— Мер-ррр-завец, — соглашается со мной Гоша из своей комнаты. — Ух какой!

21

Михаил

— Я же тебе сказал, чтобы ты эту фотографию с тупыми розовыми сердечками выкинула из своей головы.

Я говорю со Снежаной сейчас на повышенных тонах.

Она на меня не смотрит, кусает свои сочные, будто нарисованные губы. Перебирает пальцы, разминая виновато костяшки, и тихо всхлипывает. По её красным щекам текут слёзы, оставляя две блестящие и драмматичные дорожки.

От идеальных пшеничных локонов остались только намёкию Волосы взлохмачены.

А на шее и лице краснеют несколько крупных царапин от когтей пернатого чудовища, которого зовут Гоша.

Похоже, Снежка провела свое расследование вопреки моему приказу забыть о фотографии и не истерить.

И все ниточки ведут в мой офис. В архиве работает бывшая однокурсница Снежки. Наверное, через нее моя заплаканная дурочка и узнала про Веру.

— Ты, что, устроила шпионские игрища, Снежана?
Продолжаю я «стращать» мою девочку. Не скрою — сейчас меня её вид заплаканный… умиляет.

Она вся такая виноватая, обиженная и беззащитная, что моё мужское эго от этого вида тает.

Я чувствую над Снежаной сейчас полную власть и получаю полное удовольствие, отчитывая её. В воздухе машины пахнет её сладким парфюмом с нотами яблока и моим собственным, более резким, с древесно-кожаным шлейфом.

Снаружи моросит противный мелкий дождь, капли стекают по стеклу, размывая другие машины в разноцветные пятна.

— Я не шпионила, Миша, — шепчет она, не осмеливаясь смотреть на меня. — Я просто порасспрашивала у девочек… И они рассказали мне про тебя и про эту… — она делает сердитую паузу и договаривает: — …и про эту мымру.

Вот теперь она смотрит на меня. Её голубые глаза, обычно такие наивные, сейчас полны упрёка и женской обиды.

Очаровательная малышка.

— И ещё ко всему прочему мне сказали…

— Что тебе сказали? — раздражённо спрашиваю я.

Неожиданно моё умиление резко сменяется злостью. Что ещё могли насплетничать эти клуши?

— Мне сказали, что Верочка твоя… беременна.
Она обиженно надувает губы, прищуривается и бубнит:

— Но в это я уже не поверила. Разве можно в таком возрасте забеременеть?

Мои брови уже сами по себе ползут на лоб, и сейчас мне совершенно нечего сказать Снежане.

Я овозвращаюсь мыслями к Поздняковой и её словам, что она меня «бросает» и что между нами «всё кончено».

Из глубин груди поднимается такое глубокое и клокочущее бешенство, будто она действительно была моей женщиной и будто действительно разорвала наши отношения.

А теперь ещё ко всему прочему она оказалась «беременной». Залетела и кинула меня.

Я медленно откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза и напряжённо постукиваю кончиками пальцев по баранке руля.

Кожа холодная, прохладная и гладкая. Снежана молчит и я молчу, но эта тишина длится всего лишь несколько минут, а затем моя милая и невероятно глупая девочка, тихо и затаив дыхание, спрашивает:

— Миша… Она что, правда от тебя беременна?

Я оказался в очень абсурдной ситуации. Я не хочу оправдываться перед Снежаной, что между мной и Поздняковой случилось просто несколько недоразумений и что все эти разговоры не имеют никакого отношения к реальности.

Мужчина никогда не оправдывается перед женщинами. Я не буду сейчас Снежане доказывать, что все эти сплетни о наших отношениях с Поздняковой и все глупости о её беременности — неправда.

Снежана должна была сразу поверить мне, когда на завтраке я ей сказал, что фотография с сердечками — это бредятина.

Мне было достаточно один раз сказать, что между Поздняковой и мной ничего не было. Один раз. Мужчина говорит, а женщина слушает и слушается. Что, мать вашу, здесь сложного?

Но Снежа меня не послушала. Она полезла в дебри женских сплетен и поверила им. Теперь она будет думать, что я скоро стану отцом.

Боже мой. Как я мог допустить ситуацию, в которой мне пришлось проводить реальные переговоры с попугаем? Может, я сплю?

Я делаю глубокий вдох, а затем начинаю глухо смеяться. Сначала тихо, потом громче. Мой смех нарастает, становится неуправляемым, горловым — и так же резко обрывается напряжённой тишиной.

Я сжимаю челюсти. Открываю глаза и смотрю перед собой. Впереди по пешеходной дорожке к парковке шагает тощая старушка с маленькой дрожащей собачкой на руках.

— Миша… — говорит Снежана, и вновь в её голосе я слышу противную ревность. — Как ты мог так поступить со мной? И что ты теперь будешь делать с этим ребёнком?

Надо Снежану щелкнуть по носу.

Я сжимаю руль так, что кожа на костяшках белеет. Медленно поворачиваюсь лицом к Снежане. Прищуриваюсь. И тихо, почти ласково, спрашиваю:

— Тебе принесу и ты будешь его воспитывать.

И что же на это скажет моя милая Снежана? Насколько она покорная в наших отношениях?
Вот что я сейчас хочу проверить.

Если согласится… то я смогу воспитать из Снежки идеальную жену.

Та жену, которую я потерял. Та, что умела молчать, слушаться и принимать любые мои решения. Да, сегодня она ошиблась, но эту ошибку можно простить.

Снежа замирает. Её губы соблазнительно приоткрыты. Слёзы перестают течь. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами — в них мелькает ужас, растерянность, а потом беспомощность перед моими словами.

Это будет первой проверкой Снежки в качестве моей будущей жены.

22

— Он скрывал от тебя невесту! — охает Алиса и бьёт ладошкой по столешнице моего нового начальственного стола. — Вот козёл!

Я отрываю взгляд от монитора и медленно поднимаю голову.
Так, ясно. наша главная сплетница не отстанет от меня и ей моих слов “У Михаила Валентиновича невеста. Все кончено” недостаточно.

Щёки у неё розовые, глаза блестят от девичьего возмущения и женской солидарности.

На ней сегодня ярко-желтый джемпер и юбка-карандаш.

За окном моего кабинета — серый, скучный понедельник. Я хочу спать, а меня продолжают и продолжают втягивать в воображаемые страсти с боссом.

Алиса торопливо обходит мой стол и встаёт прямо передо мной. Я откидываюсь в кожаном кресле, которое ещё пахнет сладковатыми духами Ольги, и поднимаю на Алису недоумённый взгляд.

— Чего тебе, Алиса?

— Я хочу тебя обнять, — говорит она, и голос её дрожит от натужной, наигранной жалости. — Вставай, тебе срочно нужны обнимашки от подруги.

Очень интересно. Когда я успела с Алисой подружиться. У нас даже возрастные категории разные. Она мне в дочки годится.

Я медленно откатываюсь в кресле от стола, разворачиваюсь, медленно встаю. Ноги в строгих чёрных лодочках немного затекли.

Позволяю Алисе себя обнять в надежде, что она отстанет.

Алиса прижимается ко мне — плотно, навязчиво. Я терпеливо жду, когда её желание обнимать меня иссякнет, и, не моргая, смотрю на потолок. Глаза начинают слезиться от света люминесцентных ламп.

— Ну, малыша-то ты оставишь? — тихо говорит она.

Отстраняется и сжимает мои ладони.

Я молчу. Вот теперь я медленно моргаю, приподнимаю брови и опять забываю, как моргать.

В ушах начинает шуметь. Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем до меня доходит смысл вопроса, но я всё же на всякий случай переспрашиваю.

— Какого ребёночка?

— Ребёночка Михаила Валентиновича, — ещё тише отвечает Алиса, и в её глупых и наивных глазах вспыхивают настоящие слёзы. Она сжимает мои руки крепче. — Ты должна его оставить. Это будет правильно.

В общем, я аж крякаю от неожиданности, а после кашляю. Вытягиваю руки из её мягкого захвата, шагаю к окну. На подоконнике, рядом с одиноким кактусом, стоит графин с водой и стакан.

Руки слегка дрожат. Торопливо наливаю себе воды, делаю несколько глотков.

— Это просто какой-то кошмар, — выдыхаю я, поворачиваясь к Алисе. — Алиса, ты зачем такое придумала? Сплетни сплетнями, но такое… это уже перебор.

Алиса округляет глаза и качает головой:

— Я ничего не придумывала! Это мне девочки рассказали!

— Какие девочки?

— Из снабжения, — Алиса пожимает плечами, как будто это объясняет всё. — Кто-то из них нашел тест на беременность в туалете… после тебя.

— Серьезно?, — безжизненно повторяю я.

— Да! — торжествующе выдыхает Алиса и вновь решительно шагает ко мне, намереваясь, видимо, взять меня за руки или снова придушить в объятиях.

Я отставляю стакан и уворачиваюсь от её очередной атаки. Прохожу обратно к столу.

— Вера, я понимаю, что возраст у тебя не маленький, — говорит она, следуя за мной. — Да, в твои года тяжело решиться на рождение ребёнка, но ты справишься! — Алиса широко улыбается. — Правда, справишься! Ты же такая у нас умничка!

Она делает ко мне ещё шаг.

— Я тебе буду помогать с ребёночком! Я готова быть крёстной! И я буду хорошей крёстной!

Она подбоченивается правой рукой. Желтый джемпер напрягается на груди.

— К чёрту этого Михаила Валентиновича, — заявляет она с пафосом. — Серьёзно, Вера, мы и без него справимся! Тебе ничего не надо бояться! Мы, женщины, — настоящая сила!

Она важно подбоченивается второй рукой, и в этот момент она выглядит как карикатура на феминистку с дешёвого плаката.

У меня совершенно нет вопросов, почему невеста Михаила Валентиновича решила заявиться ко мне на разборки.

Теперь всё встало на свои места.

Насколько же скучно живётся нашим дамам в офисе, что они решили раскрутить сплетни их на новый уровень. Не во всех любовных романах найдешь такой сюжет.

Да, кто-то точно перечитал книжек про боссов и беременных подчиненных.

Я пытаюсь успокоиться. Затем подхватываю с края стола увесистую синюю папку с исправленными отчётами за квартал.

— Алиса, тебе пора вернуться к работе, — говорю я ровным, начальственным тоном, который я сама от себя не ожидала. — А я… — громко цокаю каблуками по паркету, направляясь к двери моего кабинета, — …тоже сейчас займусь делом.

— Пошла вставлять люлей Михаилу Валентиновичу? — едва слышно и восторженно шепчет Алиса мне вслед. — И правильно, Верусь! Знаешь, эти мужики совсем распоясались… Вот как дай ему по его тупой голове этой папкой да несколько раз…

Свободной рукой я обхватываю холодную металлическую ручку двери и оборачиваюсь на Алису через плечо. Хмурюсь. Ничего не говорю. Не оправдываюсь, не разубеждаю, не кричу, что она развела абсурдные сплетни.

И, похоже, именно моё молчание, мой уставший, пустой взгляд заставляют Алису вздрогнуть и замереть. Самые сладкие жертвы для сплетен — те, что много оправдываются и кричат. А я — не кричу. Я просто смотрю.

— Вернись к работе, — тихо, но чётко приказываю я. — А то ты такими темпами потеряешь её. Ты же этого не хочешь оказаться сейчас без работы?

— Нет… не хочу, — качает Алиса головой, и её радостное возбуждение мгновенно меняется лёгкой испуганной озадаченностью.

Я открываю дверь перед ней, и она торопливо, почти на цыпочках, выходит из моего кабинета. Я следую за ней. Когда мы проходим мимо столов моих подчинённых, я кожей чувствую их взгляды — колкие, любопытные, быстрые. Но никак на них не реагирую. Просто иду.

В лифте мы тоже молчим. Алиса жмётся в угол, изучая свои ногти. Сначала мы спускаемся на её этаж. Двери открываются с тихим гулом.

— Всё будет хорошо, Верусь, — бросает она на прощание, выскальзывая наружу. Бросает на меня напряжённый взгляд и слабо улыбается. — Держись.

23

Тихо постукиваю костяшками двух пальцев по косяку, и Марина оглядывается. Недоумённо вскидывает бровь и говорит, чуть растягивая слова:

— Вера… Ну, тебе уже можно и без стука заходить к Мише, разве нет?

Голос у неё ровный, но в уголках губ все же проскальзывает лёгкая, почти незаметная усмешка.

Так, значит, и она в курсе моего «романа» с Михаилом Валентиновичем. И, чёрт возьми, в курсе моей «беременности».

Мне остаётся только тяжело вздохнуть.

Обхватываю пальцами холодную металлическую ручку, медленно на неё надавливаю. Дверь с тихим щелчком открывается. Захожу в кабинет, но за массивным дубовым столом Михаила Валентиновича я не нахожу.

Растерянно оглядываюсь в его просторном, залитом солнцем кабинете. Всё на своих местах: монументальный стол, кожаные кресла, стеллажи с книгами и папками, огромная картина с линиями и кругами на стене.

— Михаил Валентинович? — зову я.

Насторожённо смотрю на дверь по левой стороне кабинета — она приоткрыта. Оттуда идут странные звуки: ритмичный, нарастающий гул, прерывистое шипение и мерные, тяжёлые быстрые шаги.

Хмурюсь.

— Михаил Валентинович? — повторяю я громче.

Мне никто не отвечает. Только этот странный гул нарастает и шаги нарастают.

Перехватываю синюю папку с отчётами поудобнее. Делаю несколько неуверенных шагов к приоткрытой двери. Звуки становятся отчётливее: равномерный бег, учащённое дыхание, лёгкий скрип механизма.

Медленно приоткрываю дверь и заглядываю внутрь и вся замираю.

Мне кажется, что даже сердце перестаёт биться.

У панорамного окна, за которым раскинулся солнечный город, на современной беговой дорожке энергично бежит Михаил Валентинович. В одних спортивных черных трениках без опознавательных знаков.

Он меня не видит. Бежит он ко мне спиной, а смотрит в окно, на городскую панораму. В ушах у него воткнуты маленькие белые беспроводные наушники.

Я не моргаю. Стою, заворожённо наблюдаю за тем, как от каждого резкого, мощного движения Михаила Валентиновича перекатываются его мышцы под слегка смуглой, влажной кожей.

Волосы Михаила Валентиновича на затылке влажные и немного слиплись

Мой взгляд скользит от широких, мощных плеч, дельты которых чётко прорисованы, вниз по красивой, рельефной линии лопаток. Потом опускается по углублению позвоночника, по которой скатывает капля пота, и останавливается на двух симметричных ямочках на пояснице, прямо над резинкой треников.

Михаил Валентинович дышит шумно, но размеренно — глубокие, грудные вдохи и выдохи.

Я медленно сглатываю.

Невольно перевожу глаза ниже. На… пятую точку босса.

Когда стопы Михаила Валентиновича отталкиваются полотна дорожки ткань тренировочных штанов натягивается на ягодичных мышцах, обрисовывая твёрдые, упругие очертания.

У нашего босса, оказывается, не только кубики пресса имеются. У него очень достойная задница.

Наверное, очень приятно такую мужску попку с размаху шлёпнуть чем-нибудь увесистым. Например, папкой с квартальными отчётами.

Я даже на секунду представляю, как подхожу к беговой дорожке. Встаю сзади. Перехватываю папку покрепче. Закусываю нижнюю губу. Размахиваюсь и бам! — бью Михаила Валентиновича по его накачанным «булочкам».

От этой мысли уголки моих губ сами собой дёргаются вверх в улыбке.

Михаил Валентинович будто услышал мои фривольные мысли. Он резко оглядывается через плечо, а я точно так же резко поднимаю взгляд.

Наши взгляды пересекаются, и в его почти чёрных глазах при виде меня вспыхивает настощее бешенство. Его глаза даже чуть расширяются, затем он злобно хмурится, отворачивается.

Будь его воля, то он бы меня выкинул в окно.

Одной рукой он торопливо касается панели управления беговой дорожки. Механизм начинает замедлять ход с мягким гулом. Второй рукой Михаил Валентинович хватает с поручня белое махровое полотенце.

Пока дорожка замедляется, он раздраженно вытирает лицо, шею, грудь — резкими. Отбрасывает полотенце обратно на поручень, и через пару секунд дорожка полностью останавливается.

Михаил Валентинович сходит с неё. Похрустывает шейными позвонка, а после начинает разминать плечи круговыми движениями, от которых грудные мышцы выпирают сильнее, кажутся ещё больше и рельефнее. Каждая прожилка, каждый пучок мускулов напряжён.

Он вытаскивает наушники из ушей, прячет их в карман треников и делает ко мне медленный, беззвучный шаг.

Тут же до меня долетает густое, мощное амбре его терпкого, мускусного, солёного пота.

Седые мокрые завитки волос на его груди и на напряжённом животе слиплись и поблёскивают на свету.

Я хочу задержать дыхание, чтобы не вдыхать запах Михаила Валентиновича. Чтобы не отравлять мои женские лёгкие его мужскими феромонами.

Но я делаю всё наоборот: делаю очень глубокий, предательски шумный вдох. Воздух, наполненный мужским потом, жаром, злостью, пробирает меня до каждой альвеолы. Едкий. Терпкий. Животный.

Михаил Валентинович останавливается в полуметре. Новые капли пота стекают по вискам, по скулам.

— Чего тебе, Позднякова? — угрюмо, с легкой одышкой спрашивает он. — Пришла требовать алименты? — Он делает паузу, и в его взгляде вспыхивает язвительный, злой огонёк. — Может, ты уже успела родить? Мальчик или девочка?

24

МИХАИЛ

Выравниваю дыхание. Делаю глубокие, размеренные вдохи. Грудь поднимается и опускается горячая и шумная от бега.

Солёный едкий пот стекает по вискам.

Смотрю в ожидании на Позднякову.

Она стоит в дверях моей тренажерной комнаты, зажав у груди синюю папку. Краска смущения залила её щёки, шею, даже уши.

Я даже осязаю кожей её горячее и предательское смущение.

Она старается держать глаза на моём лице, но её взгляд все же сползает к моей груди и животу, мокрым от пота, а потом ее взгляд опять перескакивает на мое лицо.

После каждого такого маршрута она краснеет ещё сильнее. Будто не сорокапятилетняя женщина, а студентка, впервые увидевшая голого мужика в душевой общежития.

Да юные дуры не так смущаются! А эта… эта целомудренная разведёнка, которая близко к себе мужиков не подпускала, алеет вся. Вот-вот либо лопнет, либо описается.

Наконец она делает медленный, шумный выдох. Сжимает папку покрепче, и поднимает с гордым вызовом подбородок.

— Так вы, значит, в курсе того, что я хожу беременная от вас, Михаил Валентинович?

Я опять психую. Опять во мне вспыхивает лютое раздражение и желание бить стены.

Снежана после моего вчерашнего предложения воспитывать воображаемого ребёнка от Поздняковой обиделась. Выскочила из машины, хлопнула дверью и убежала, театрально и красиво вытирая слёзы с щёк.

Уже почти сутки молчит и я не звоню. Я ей не мальчишка, который будет оправдываться за сплетни тупых бабищ.

— Знаешь, что самое удивительное во всей этой ситуации? — медленно, почти шёпотом говорю я и делаю шаг к Поздняковой.

Она не отступает, но зрачки у неё резко расширяются.

— Что? — выдыхает она.

— То, что люди действительно и всерьез поверили, что я и ты кувыркались.

Я расплываюсь в широкой, язвительной улыбке:

— Да ещё так покувыркались, что заделали ребёнка.

Да, я сейчас груб и жесток, но мне нужно выплеснуть это бешенство и накопившуюся за сутки злость.

И почему-то с Поздняковой она становится ярче. Глубже. Темнее.

Что меня больше всего бесит? Её наглость? Её упрямство?

Или её нелепое смущение, её глупая наивность? Она же уже не в том возрасте, чтобы краснеть перед голым мужчиной. Не в том, чтобы видеть во мне объект для женского волнения и стыдливого желания.

— Вы воняете, — неожиданно громко, чётко заявляет она. Не моргает. Смотрит прямо мне в глаза. — Вам бы принять душ, Михаил Валентинович.

Воздух между нами сгущается. От меня действительно несёт. Ещё бы не несло. Я тут уже почти час бегаю.

— Так пахнет мужчина, Позднякова, — наклоняюсь я к ней. — Так пахнет живой мужик.

Она не моргает. Не отводит взгляд.

— Грязный, потный мужик, — тихо, но отчётливо парирует она. — И да, надо признать… — делает небольшую паузу,, — …не каждый мужик так пахнет. Аж в глазах режет.

Я собираюсь рявкнуть на неё, чтобы она заткнула свой рот и катилась к чёрту из моего кабинета, но в этот момент по моему телу от затылка, по разгорячённым после бега мышцам прокатывается остаточная волна жара. И уходит она резко вниз по животу, под резинку штанов к моему солдату.

Физиология. Чёртова физиология. После хорошей нагрузки, если она не выматывает в хлам, всегда накатывает это распирающее, плотное напряжение.

Неизрасходованная энергия ищет выход. Преобразуется в желание. В мощное возбуждение.

Оно нарастает с каждой секундой перед Поздняковой.

Я делаю ещё один глубокий и шумный вдох.

Пока я осознаю внезапную, дикую волну жара в штанах, Позднякова хмыкает, совершенно не подозревая, что её босс сейчас переживает некую физиологическую активность.

— Но вы правы, — говорит она снисходительно, разворачиваясь на носочках своих строгих туфель. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваш запах.

Цокает каблуками по полированному полу и уверенной походкой выходит из тренажёрной комнаты в мой кабинет. Я медленно иду за ней.

— А для чего же? — глухо спрашиваю я, и мозг понемногу начинает отключаться.

Остаётся только тяжелое пульсирующее напряжение. Ненавижу это состояние, когда нет рядом Снежки, чтобы “выпустить пар”.

— Я принесла вам квартальный отчёт, — строго, с вызовом говорит Вера, подходя к моему рабочему столу.

Она кладёт папку на полированную столешницу с громким хлопком, и в этот момент мой взгляд против моей воли соскальзывает на её пятую точку.

Она стоит ко мне боком, слегка наклонившись над столом. Юбка-карандаш тёмно-синего цвета обтягивает бёдра, подчёркивая линии, ида, надо признать… не так уж всё плохо у Поздняковой с задницей.

Мысленно тут же одёргиваю себя. Наверное, надела какие-нибудь модные в её возрасте утягивающие трусы с поролоновой подкладкой для ягодиц. Да, точно. Эти тетки за такими труселями в очередь выстраиваются и мужиков обманывают, а когда доходит до постели, то выясняется что наливные яблочки — уши спаниеля, а сочный персик — бугристая курага.

А напряжение в штанах становится только сильнее. Отчётливее. Назойливее.

Позднякова тем временем полностью увлечена своей ролью гордой, независимой разведёнки. Она поправляет прядь волос со лба и говорит твёрдо:

— Мне нужна ваша подпись, Михаил Валентинович.

И в этот момент на столе, рядом с папкой, вибрирует мой смартфон. Экран загорается. На нём фотография Снежаны, которая кокетливо подмигивает в камеру.

Позднякова смотрит на экран, потом медленно переводит взгляд на меня, и на её губах расцветает снисходительная, по-женски высокомерная ухмылка.

— Ваша невеста звонит, — говорит она. — Наверное, хочет обсудить с вами… мои скорые роды, — улыбается язвительно, будто знает о том, что Снежка "будет воспитывать моего ребенка", — вы уж передайте ей, чтобы она пасть не раззевала на мою двойню.

— Двойню?! — поперхнувшись, переспрашиваю я.

25

СНЕЖАНА
— Я не знала, что у папы есть с кем-то роман в офисе.
Ксюша пожимает плечами и закручивает крышку тюбика с розовым блеском для губ. Смотрит в зеркало и ккуратно, кончиком мизинца, приглаживает брови. Потом насторожённо косится на меня.

— То есть он замутил и с тобой, и ещё с кем-то? — она сердито хмурится. — На папу это не похоже. Он же… не из таких, кто любит по бабам бегать.

Мы с Ксюшей дружим с первого курса.
А ещё она невероятно влюблена в моего старшего брата Александра, и именно эта глупая, наивная влюблённость позволила мне сблизиться с её отцом.

Я положила на него глаз ещё до смерти его жены Аллы, но он совершенно не обращал на меня внимания. Он был полностью поглощён своей болеющей, слабой супругой, которая изводила своей болезнью всю семью.

Первые полгода после смерти Аллы я была идеальной подругой для глупой Ксюши. Она неделями пропадала у меня в квартире, которую я тогда снимала вместе со старшим братом.

Через три месяца она в него втрескалась. Да и как не втрескаться в подкачанного красавчика-спасателя с обаятельной улыбкой, в которую влюбляются чуть ли не все девчонки, знакомые с моим братом.

Через четыре месяца после похорон Аллы Ксюша поделилась со мной секретом, что влюбилась в Александра, и со слезами попросила меня поспособствовать, чтобы и он на неё обратил внимание. Он заявила, что ради Саши готова на всё.

Я тогда печально вздохнула и сказала, что я тоже в кое-кого сильно влюблена, и мне тоже нужна помощь. Рискнула и призналась о своих чувствах к Мише.

Влюблённость Ксюши оказалась сильнее дочерней ревности и пообещала, что если я помогу ей с моим братом, то она поможет сблизиться с папой.

И это была именно её идея — стать похожей на её маму.

Она притащила старые фотоальбомы с молодым отцом и молодой матерью и сказала, что мне нужно поменять стиль, и, возможно, тоскующий отец обратит на меня внимание.

— Ведь мужчины устроены достаточно просто, — говорила она, разглядывая фото, где юная красивая Алла смеётся, обняв Мишу за шею. — Нужно сработать на правильных триггерах. Подобрать причёску, одежду и, самое важное, парфюм.

Нет, я не хотела становиться копией мёртвой жены Михаила, но Ксюша оказалась права. Как только я начала медленно менять свой стиль, добавлять в мой парфюм ноты тех духов, которыми пользовалась Алла, то и грозный Михаил стал чаще кидать на меня удивлённые и напряжённые взгляды.

Ксюша хорошо постаралась. Она мастерски подстраивала такие ситуации, когда мы с Мишей неожиданно оставались одни или неловко сталкивались в пустом коридоре.

Затем однажды я сыграла для него неловкую дурочку, которая перепутала спальни после душа и зашла к нему в комнату в одном лишь полотенце.

В ту ночь, которую мы с Ксюшей должны были якобы готовиться к годовым экзаменам, я провела с Михаилом. Я стала “его девочкой”.

— И что ты будешь делать? — спрашивает Ксюша и разворачивается ко мне, скрещивая руки на груди. — Ты примешь этого ребёнка?

Я хитро улыбаюсь и подхожу к зеркалу, встаю рядом с ней. Похлопываю себя по щекам. Они такие гладкие, упругие, без идеально румяные.

— Сначала я должна сыграть для Миши обиженную девочку, которая испугалась его ультиматума и невероятно возмутилась, — говорю я, собирая волосы в высокий хвост. — Если бы я сразу согласилась, он бы точно во мне разочаровался. Тут важно знать, когда соглашаться.

Я внимательно разглядываю моё отражение в зеркале. Голубые глаза, фарфоровая кожа, пухлые губы бантиком. Старая мымра рядом со мной — пугало. Старое, потасканное, мерзкое.

— Сегодня я ему позвоню и скажу, что нам нужно поговорить. И соглашусь, что его ребенок будет моим, — подмигиваю напряжённой Ксюше. — Твой папа любит покорных женщин. Понимаешь? Я сначала покажу, что он меня обидел, а потом всё же соглашусь с его условиями. Но…

Я делаю паузу, разворачиваюсь и, покачивая бёдрами, делаю несколько шагов по мягкому ковру. Потом кокетливо оглядываюсь на Ксюшу.

— Но я что-нибудь придумаю, чтобы этого ребёнка не было, — улыбаюсь я. — У меня ещё полно времени, чтобы придумать, как быть. Срок у этой старой стервы маленький, ещё живота даже не видно.

Высокомерно хмыкаю.

— Я буду бороться за своё счастье, Ксюнь.

С угрозой прищуриваюсь на Ксюшу.

— Я люблю Мишу и я никому его не уступлю. А теперь оставь меня одну, пожалуйста, я позвоню Мише.

Ксюша немного возмутиться моей немного наглой просьбе на грани приказа, но всё же кивает и шагает к двери. Затем оборачивается и тихо говорит:

— Снеж… Если ты узнаешь, что у Саши кто-то появился, ты же мне тоже скажешь, да?

Я приподнимаю удивлённо бровь.

— Почему ты о таком просишь? Неужели у тебя есть какие-то подозрения?

Ксюша напряжённо жуёт нижнюю губу, поправляет на груди футболку и от волнения прячет руки в карманы джинс.

— Он вчера отменил наше свидание. Сказал, что ему надо выйти на дополнительную смену. — Она хмурится. — Я ему, конечно, поверила, но теперь, после новостей о папе… — криво улыбается, — я боюсь, что и меня могут обманывать.

— Я же обещала, что Саша будет твоим, — тихо и медленно говорю я.

Ксюша кивает.

— И он будет твоим. Если у него кто-то появится… то этот «кто-то» очень сильно пожалеет.

Торопливо подхожу к Ксюше, приобнимаю её и прижимаю к себе. Глупая моя девочка.

— Мы не станем делиться нашими мужчинами. Ты всегда можешь рассчитывать на меня.

Отстраняюсь и вглядываюсь в глаза Ксюни.

— А я могу рассчитывать на тебя, верно? Мы никогда друг друга не бросим и обязательно поможем, верно? Надо будет сесть и устроить мозговой штурм, как быть с этой старой мегерой, с её мерзким попугаем и тупой беременностью?

Ксюша неуверенно кивает, и я опять иду на очередные манипуляции с моим братом.

— А потом я помогу тебе вывести Сашу из тени. Ты же хочешь за него замуж?

Глаза Ксюши вспыхивают восторгом. Да, она определенно хочет замуж за Сашу, но понимает, что Миша будет против.

26

— Откуда двойня, Позднякова?!

Михаил Валентинович спрашивает настолько серьёзно и озадаченно, что я на несколько секунд теряюсь. Воздух в кабинете густеет от его едкого пота, и от нелепой, наэлектризованной злости между нами. Вот-вот все феромоны “Мистера Медведя” вспыхнут огнем

На эти несколько секунд я будто сама верю, что жду от него двойню. Почему-то девочку и мальчика.

Я даже представляю их недовольные мордашки — два маленьких щекастых тирана с его злыми глазами, но моими носиками.

И орут эти воображаемые медвежата и рыдают на руках ошарашенного Михаила Валентиновича, который совершенно не знает, что с ними делать.

Короче, надышалась я Мишей до слуховых и визуальных галлюцинаций.

— Оттуда, откуда и один ребёнок бывает! — выпаливаю я резко и обиженно, будто и вправду расстроилась, что наша с ним двойня всего лишь воображаемая. — Из рожалки, Михаил Валентинович! Из той самой, которая, по вашему мнению у меня, уже отсохла!

— Мне кажется, Позднякова, ты сейчас явно напрашиваешься.

Михаил Валентинович делает ко мне широкий размашистый шаг. Теперь стоит почти вплотную.

Его запах становится гуще — солёный, животный, невыносимо острый. Я сейчас либо совсем задохнусь, либо я за себя не ручаюсь…

Я гордо задираю подбородок.

— Напрашиваюсь на что? На то, чтобы вы наконец-таки подписали квартальные отчёты? — шиплю я. — Мне их ещё надо направить в отдел статистики и сделать копии для архива. У меня, между прочим, работа есть!

— Напрашиваешься на то, чтобы я тебе явно заделал эту двойню, — поясняет он тихо, и в его голосе нет насмешки, но я не чую опасности.

Да какая опасность рядом с этим женоненавистником? Я для него старуха!

И всё это время на столе продолжает требовательно вибрировать его смартфон. Экран мигает фотографией смеющейся Снежаны, но ни я, ни Михаил Валентинович не обращаем на это внимания.

Мы не слышим эту назойливую дрожь на столе, игнорируем её. Думаю, даже если бы сейчас за окном пролетела сама Снежана на розовом единороге с хором поющих херувимчиков, мы бы и этого не заметили.

Потому что сейчас мы поглощены друг другом. Нашим гневом. Нашими гормонами, которые кричат внутри и требуют того, чтобы мы кинулись друг на друга… конечно же, в яростной драке! И только в драке!

Ух, я бы его бороду повыдёргивала! А после покусала… покусала бы везде, куда смогла бы дотянуться!

И да, я в каком-то смысле ловлю кайф от этой ссоры с “Мистером Медведем”. Когда я в последний раз так ругалась? Когда в последний раз так открыто, так ярко высказывала кому-то свою агрессию и презрение?

Очень и очень давно, а сейчас, рядом с Михаилом Валентиновичем, через сарказм и недовольство я… освобождаюсь. Очищаюсь от всего негатива к мужскому полу.

Поэтому мне совершенно не стыдно, что я нарушаю профессиональную этику. К чёрту профессиональную этику!

— Я с вами, Михаил Валентинович, в полной безопасности, — зло вглядываюсь я в его тёмные, удивлённые глаза. — У вас ничего на мою рожалку не шевелится и никакую двойню вы мне заделать не сможете.

Я скалюсь в победоносной улыбке. Сердце колотится бешено и яростно.

— И у вас там ничего не зашевелится и не дёрнется, даже если я сделаю… вот так.

— Как? — хрипло, прерывисто спрашивает он.

Под аккомпанемент вибрации смартфона и под мрачным, прищуренным взглядом Михаила Валентиновича я медленно и с вызовом подношу пальцы к воротнику блузки. Касаюсь первой пуговицы, маленькой и перламутровой. Выталкиваю ее через узкую петлю ворота, продолжая вглядываться в разъяренные глаза моего босса.

Расстёгиваю вторую пуговицу. Третью. Ткань мягко расходится, обнажая кожу у ключиц. Бегут мурашки от потока прохладного воздуха.

Михаил Валентинович не двигается, ничего не говорит. Просто смотри и молчит.

Выжидаю небольшую паузу, а затем…

Гулять так гулять. Я сейчас мало соображаю. Действую под шквалом обезумевших гормонов и диких эмоций, которых не испытывала, наверное…. ни с кем и никогда. Даже с бывшим мужем меня так не пронимало злостью, обидой и… ненавистью. Да, это именно ненависть сейчас пульсирует жаром под пупком.

Четвёртая пуговица поддаётся легче всего. Я расстёгиваю её широким, почти театральным жестом. А потом я и вовсе резко распахиваю блузку перед ошарашенным взглядом Мистера Медведя и показываю ему край бежевого кружева и милый бантик между чашечками.

Затем, совершенно обезумев от адреналина, я вырываю из собранной причёски две шпильки. Волосы тяжело спадают на плечи, пахнут миндальным шампунем для жирных волос.

В общем, во мне проснулась какая-то разъярённая львица, которая хочет доказать Михаилу Валентиновичу, что все разговоры о провокациях и двойне — глупы и бессмысленны, ведь он даже сейчас, когда я стою перед ним с распахнутой блузкой и растрёпанными волосами, он не видит во мне женщину.

— Даже если я сделаю… вот так! — подытоживаю я и тяжело дышу. — Ни перед одним мужиком я бы так не поступила, а вас, Михаил Валентинович, я совсем не боюсь!

Затем, не соображая, я хватаю вибрирующий телефон со стола. Касаюсь зеленой иконки на экране, принимаю звонок от Снежаны и рявкаю в микрофон:

— Он занят квартальными отчётами!

27

МИХАИЛ
Я не сразу понимаю, что происходит и что творит Позднякова.

Лишь когда она горделиво встряхивает волосами и когда я вдыхаю запах сладкого миндаля , до моего разжижённого горячей кровью мозга доходит.

Она стоит передо мной в расстёгнутой блузке.

Разум и тело сейчас реально живут отдельными жизнями. Пока мозг пытается обработать новый образ Веры Поздняковой в растегнутой блузке и распущенными волосами, тело уже давно отправило все ресурсы ниже пояса.

Я пялюсь не моргая на мягкие округлости в бежевых скромных кружевах. Никакой кричащей вульгарности. Всё очень интеллигентно, но этот маленький бантик посередине между чашечками кажется мне самым соблазнительным бантиком на свете.

Я весь сейчас готов вот-вот лопнуть. Под поясом тренировочных штанов всё надулось, налилось тяжестью и горит.

Мне кажется, что если я сейчас шевельнусь, то из меня так мощно выстрелит, что прорвёт саму ткань мироздания, минует материальную реальность и сразу же нырнёт в живот Поздняковой. Тогда двойня точно материализуется во всем этом абсурде со сплетнями, ревностью невесты и наглостью Поздняковой.

Вибрация смартфона на столе нарастает, сливаясь с гулом в ушах, а я не могу отвести взгляда от живой мягкой плоти Поздняковой.

Вера резко подаётся в сторону стола, хватает мой телефон, и от каждого её движения она колышется. Покачивается.

Однако я вижу лишь часть Веры. Под ажурным плетением ткани от меня спрятано самое главное средоточие женской красоты: вишенки на пирожных. От мыслей о пирожных с вишенками у меня даже рот заполняется густой горячей слюной.

Я даже сглатываю как голодный пёс.

Краем сознания я слышу, как Позднякова рявкает в мой смартфон:

— Он занят квартальными отчётами!

Моему мозгу сейчас всё равно на глупую, ревнивую Снежану. Её сейчас нет рядом, сейчас она совершенно не властна надо мной.

А властна вот эта разъярённая фурия с распахнутой блузкой и глазами, полными ненависти.

Инстинкт бьёт в виски. Адреналин выжигает последние островки разума. Я резко вскидываю в её сторону руку, и не знаю даже, с какой целью. Схватить? Притянуть? Швырнуть на этот дубовый стол и наконец-то действительно заняться её “квартальной отчетностью”?

Но Позднякова оказывается проворнее. Она сейчас тоже живёт по законам адреналина.

Когда моя ладонь почти касается её плеча, она ловко, перехватывает моё запястье двумя ладонями. Сжимает сильно.

А потом она буквально вгрызается мне в предплечье ближе к сгибу локтя. Туда, где кожа тонкая и очень чувствительная.

Позднякова кусает меня так сильно, что мне кажется, её зубы прорывают кожу и сдавливают мышцы.

Острая и глубокая боль пронзает всю руку. В глазах вспыхивают искры Я отшатываюсь от Поздняковой.

Она разжимает челюсти и тоже отстраняется Я отдёргиваю руку, смотрю на багровые полумесяцы-отпечатки её зубов, а затем перевожу ошарашенный взгляд на эту зубастую ехидну.

— Ты меня укусила, Позднякова! — заявляю я громко, и в моём голосе слышится какая-то слишком детская обида.

Как у маленького мальчика, которого незаслуженно в песочнице девочка ударила пластиковым ведёрком по голове.

Позднякова, судя по её ошалевшим глазам, тоже не особо-то соображает. Она сдувает прядь волос со лба, а я потираю её злой и ядовитый укус. Глаза в глаза.

Потом она, громко цокая низкими каблуками по полированному паркету, шагает к двери.

На ходу она лихорадочно застёгивает блузку. Пальцы дрожат, пуговицы не сразу попадают в петли. У двери ловким, привычным движением собирает растрёпанные волосы и с силой закалывает шпильками.

А я стою у стола и потираю укс. Полуголый, покусанный, растерянный, потный. И до неприличия разгоряченный.

Это самая нелепая и унизительная ситуация в моей жизни. Никто и никогда меня так не кусал. Игриво покусывали — да, но Позднякова будто хотела от меня откусит кусок мяса с кровью.

Вот же акула.

Рычу ей вслед:

— Позднякова, а ну вернись! Я тебя сейчас увольнять буду! Ох, как я тебя сейчас поувольняю!

Она не оглядывается. Совершенно никак не реагирует на мой рёв. Дёргает дверь на себя и выскальзывает из кабинета.

Проходит несколько секунд тишины. Во мне вспыхивает неконтролируемый азарт первобытного охотника, который не может позволить своей строптивой и зубастой добыче вот так просто уйти.

Сейчас пятидесятилетнего Градова Михаила Валентиновича, который презирает разведённых баб после сорока, не существует.

Сейчас действует разъярённый, потный мужик, которого Позднякова довела до настоящего бешенства.

Что за женщина?! Совсем страх потеряла!

Я делаю рывок к двери. Выскакиваю в приёмную.

В приёмной Поздняковой не вижу. Зато вижу мою секретаршу Марину. Она замерла возле кофемашины с пустой фарфоровой чашкой в руке. Её глаза за стёклами очков округляются.

— Святые пассатижи, — шепчет она и кашляет, поперхнувшись своей же слюной.

Я не обращаю на неё внимания. Делаю решительный, уверенный шаг к выходной двери, намереваясь ринуться в коридор и догнать беглянку.

— Михаил Валентинович! — вдруг требовательно, почти материнским тоном заявляет Марина. — Вам нельзя в таком виде показываться перед подчинёнными!

28

Я, конечно, поступила с Михаилом Валентиновичем как настоящая женщина: показала все свои прелести, а после, гордо задрав голову, сбежала.

Как там говорят? Подразнила и не дала? Вот это точно сейчас про меня.

Хотя, вряд ли я Михаила Валентиновича смогла подразнить. Он же явно протянул ко мне руку, чтобы с высокомерием застегнуть мою блузку обратно. Ещё бы, наверное, сказал, чтобы я совсем уж не позорилась перед ним

Поэтому я его и укусила. Так сказать, действовала на опережение: он хотел обидеть меня словами, а я ему сделала больно физически.

До сих пор на языке чувствую его кожу. Горьковато-солёную от пота. Очень ядовитый вкус и въедливый.

У лифта притормаживаю. Дрожащими пальцами лезу в карман юбки, достаю вскрытую пачку сухих салфеток.

С остервенением начинаю вытирать язык от вкуса его горячей, влажной кожи. Отвратительно! О чём я думала в этот момент?!

Не замечаю, как захожу в лифт и как выхожу на своём этаже. Не помню, как возвращаюсь в мой небольшой скромный кабинет. Прихожу в себя у окна со стаканом воды в руке.

Яростно полощу рот. Вода прохладная, безвкусная, но она не может смыть едкий, солёный, мужской привкус Михаила Валентиновича из моего рта. Его пот въелся в мой язык, в нёбо.

Выплёвываю воду обратно в стакан. Прижимаю пальцы ко лбу. Господи, таких понедельников у меня ещё ни разу не было в жизни.

Я ведь планировала с Михаилом Валентиновичем поговорить вежливо и спокойно, как взрослые люди. Хотела обсудить ситуацию со сплетнями и вместе найти правильно решение, которое удовлетворит нас обоих.

А в итоге…

В итоге я его покусала, как дикая, чокнутая волчица в припадке гормонального бешенства.

Смотрю на свои руки. Они мелко дрожат. Сжимаю кулаки, а затем опираюсь о холодный подоконник. Закрываю глаза и медленно выдыхаю в попытке успокоиться.

Наверное, надо сходить к врачам и проверить гормоны. Возможно, проблема именно в том, что они начали шалить.

Конечно, я никогда не была ханжой, но вот так перед начальником расстегнуть блузку и показать ему всю себя... Это чересчур. даже молодежь скажет, что я совсем ку-ку.

Боже, какие у него каменные мышцы под тонкой, солёной кожей! И какой он соленый…

У меня опять начинает выделяться слюна. Бью себя легонько по щекам.

Я себя сейчас чувствую какой-то людоедкой, которая не прочь укусить своего босса ещё разок.

Вздрагиваю, потому что позади меня на столе начинает вибрировать телефон. Испуганно оглядываюсь и несколько секунд гадаю, кто бы это мог звонить сейчас?

Снежана с новыми разборками и угрозами, чтобы я отстала от её «Мишеньки»?

Или сам «Мишенька»? Трезвонит с приказом вернуться и принять из его рук увольнительную?

Делаю шаг к столу и удивлённо вскидываю бровь.

На экране моего смартфона горит имя, которого я не ожидала увидеть. Совсем.

Бывший муж Юрий.

У меня брови сами по себе ползут на лоб. Я аж кашляю от неожиданности. Последний раз я с Юрой разговаривала, наверное, полгода назад, когда мы неожиданно встретились в супермаркете. Он спросил, когда наш сын всё же решит вернуться из Болгарии.

Беру телефон. Палец слегка дрожит. Принимаю звонок.

— Алло?

— Вера, — говорит Юрий без лишних приветствий и сантиментов. — Я сегодня буду рядом с твоей работой. Может, пообедаем вместе? Мне надо с тобой поговорить.

И в этот самый момент дверь в мой кабинет с силой распахивается.

На пороге стоит Михаил Валентинович.

Он успел приодеться. На нём вместо треников — тёмно-серые брюки и наспех, небрежно застёгнутая белая рубашка.

Две верхние пуговицы расстёгнуты, и в треугольном вырезе видна седая, волосатая грудь. Видимо, секретарша его заставила одеться перед погоней за мной по офису.

На его лбу и на висках вздулись венки. Какой он сейчас страшный-престрашный, но отважных сорокапятилетних тёток таким не испугать

При виде него я мгновенно и неосознанно переключаюсь из благоразумной и строгой Веры обратно в шальную игривую императрицу.

Томно вдыхаю в трубку, прямо глядя в его ошалевшие глаза. Тихим, прерывистым, нарочито страстным голосом отвечаю бывшему мужу:

— Хорошо, Юрочка… Заедь за мной в час. Я тебя буду ждать на Северной парковке на углу Славинской.

И, чувствуя, как по моей спине бежит электрический разряд от взгляда Михаила, делаю паузу.

— И знаешь… — снова томный вдох. Михаил Валентинович не шевелится. — Я бы сегодня съела чего-нибудь остренького… я что-то проголодалась.

Офигевает сейчас не только Михаил Валентинович от моих низких, «страстных» вдохов-выдохов. На той стороне мой бывший муж тоже не понимает, что происходит. Сдавленно отвечает:

— Хорошо, Вера. Заеду.

Разворачиваюсь к Михаилу Валентиновичу всем телом. Опираюсь одной рукой о край стола, переношу на неё часть веса и невозмутимо спрашиваю.

— Михаил Валентинович, вы пришли вернуть подписанные квартальные отчёты?

Он медленно моргает. Раз. Два. Его взгляд скользит по моему лицу, шее, блузке и вновь поднимается.

Потом он тихо, угрюмо, сквозь стиснутые зубы спрашивает:

— Что еще за Юрочка?

— Мой мужчина, — отвечаю я, не моргнув глазом.

Да что же я творю?! И зачем?!

29

Михаил
Я аж теряю на несколько секунд дар речи, когда слышу, как Вера тихо, с хриплыми и вибрирующими нотками выдыхает в смартфон:

— Хорошо, Юрочка… Заедь за мной в час. Я тебя буду ждать на Северной парковке на углу Славинской.

Пауза. Её голос становится ещё глубже, ещё бархатистее:

— И знаешь… я бы сегодня съела чего-нибудь остренького… я что-то проголодалась.

От этих слов у меня пробегает теплая и мягкая волна мурашек прямо между лопаток. Я инстинктивно сглатываю.

Такого со мной не было. Да, я могу отметить красоту и мелодичность девичьего голоса Снежаны, но чтобы вот так физически, кожей и мышцами, среагировать на едва уловимые нотки женского кокетства… нет, такого ещё не было.

Будто по моей спине провели куском мягкого, бархатистого меха молодой норки.

Вера сбрасывает звонок, откладывает смартфон на стол с лёгким тихим стуком. Она поднимает на меня убийственно спокойный взгляд, и я, как последний дурак, выдаю своё замешательство вслух:

— Что ещё за Юрочка?

Сам слышу, насколько нелепо и глупо звучит мой вопрос в тишине её кабинета. Какая мне, собственно, разница?

Мне должно быть всё равно, с каким Юрочкой она шепчется и что на обед её ждёт «остренькое свидание», но меня этот факт почему-то бесит так, что в висках опять начинает пульсирует.

Эта стерва в скромной блузке только что показывала мне свои сокровища, а теперь собирается на обед с другим мужиком. Где её, в конце концов, добродетель? И откуда у неё вообще может быть мужик? Что за вздор?

— Мой мужчина, — холодно отвечает Вера и с небрежной лёгкостью пожимает плечами. — Но, Михаил Валентинович, это не совсем ваше дело. Зачем вы пришли?

А у меня, чёрт побери, нет внятного ответа. Я впопыхах натянул брюки и рубашку, потому что согласился с Мариной: всё-таки неприлично в трениках по офису бегать.

Потом просто рванул сюда, на её этаж, ведомый слепым, животным импульсом догнать и подчинить, а тут она уже вовсю заигрывает с Юрочкой.

Всегда ненавидел всяких Юрочек. От Юрочек добра не жди.

— А ты Юрочке расскажешь, как перед боссом трясла телесами? — грубо выпаливаю я, делая шаг вперёд.

Движение неосознанное. Я сейчас плохо контролирую свое тело.

Она не отводит взгляда, но я вижу, как её зрачки резко расширяются. Чёрные кружочки на фоне серо-зелёных радужек.

— Я с вами соглашусь, Михаил Валентинович, — говорит она ровно. — Произошла очень нелепая ситуация.

— А ещё один вопрос, — перебиваю я, и в голосе проскальзывает ехидная усмешка, которую я не могу сдержать. — Твой Юрочка в курсе всех этих сплетен и нашей очаровательной двойни?

Делаю паузу для драматизма, наслаждаясь её напряжённым молчанием.

— Наверное, нет, — хмыкаю. — Ведь если бы он всё это знал, вряд ли бы пригласил тебя сегодня на обед с «остреньким».

— Мой Юрочка — не ваша проблема, — Вера улыбается сдержанно, но когда я делаю ещё шаг в её сторону, замечаю, как её пальцы судорожно сжимают ручку на столе. Она продолжает смотреть мне в глаза, но тело выдаёт её напряжение. — И я должна извиниться за сегодняшнюю выходку перед вами. Но вы должны понимать, — она делает небольшую паузу, и в её голосе появляется опять издёвка, — у женщин в моём возрасте часто шалят гормоны. И, вероятно, моё поведение оправдано именно их дисбалансом.

Она приподнимает подбородок.

— А тут вы… без футболки, вспотевший, сильным запахом пота, — она улыбается уголками губ, и эти морщинки-лучики вокруг глаз становятся чуть отчетливее. — Моё тело отреагировало. Это женская физиология, Михаил Валентинович, а в сорок пять лет она вот такие сюрпризы подкидывает.

Я снова обезоружен и обескуражен.

Эта бесстыдница честно и откровенно признала, что мой вид после беговой дорожки её впечатлил.

А ведь я, как настоящий альфа-самец, привык к обратному: к смущённым взглядам, к стыдливому румянцу и к опущенным дрожащим ресницам.

А Вера… Вера — настоящая стервозина, которая признаёт свои животные реакции.

Таким бессовестным манёвром она снова вырывает у меня мою агрессивную мужскую власть над её женской сущностью.

— Это лишь женская физиология и гормоны, — Вера тоже делает маленький шаг ко мне. Поднимает лицо выше. Сдержанно улыбается. — Но мозгами я понимаю, Михаил Валентинович, что вы всего лишь мой начальник. Вы не тот мужчина, которому я могу питать какие-то глубокие симпатии и чувства. Вы просто застигли меня врасплох.

Она улыбается чуть шире. Я чувствую её её выдох на своём подбородке.

— Какая же ты в себе самоуверенная, Верочка, — говорю я тихо, Возвращаю себе контроль в этой странной, но чертовски увлекательной игре с кусачей Верочкой. — Уверяешь, что я не застану тебя врасплох? Что не смогу удивить?

Я наклоняюсь к ней. Наши лица теперь на расстоянии ладони. Вижу каждую ресницу, каждую едва заметную пору на её коже, лёгкие веснушки у переносицы и крошечный белый шрамик над левой бровью. Интересно, откуда он?

Я бы хотел это узнать.

— Даже если сделаю… так? — шепчу я, возвращая ей её же слова, что она бросила мне в лицо в моём кабинете перед тем, как «впечатлить» меня милым бантиком.

Теперь моя очередь опять ее впечатлять.

Долю секунду растерянно молчит, а затем уточняет с лёгкой, едва уловимой тенью настоящего испуга:

— Как?