Босс, это (не) интервью

Глава 1. Андрей

* * *

— Я не собираюсь сниматься в этом цирке.

Я говорю это, не поднимая головы от отчёта, и ставлю подпись на последней странице так, словно подписываю кому-то приговор. Хотя, если честно, в данный момент я с удовольствием подписал бы приговор всей нашей пиар-службе.

— Это не цирк, Андрей Анатолич, — ровным голосом отвечает Виктор Аркадьевич.

Именно таким голосом обычно сообщают: либо налоговая на проходной, либо пожар в цехе номер три. Сегодня у Виктора Аркадьевича лицо человека с благой вестью, а у меня стойкое ощущение, что это подстава.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на него поверх очков.

— Тогда что это?

— Имиджевый фильм.

— Ещё хуже.

Виктор Аркадьевич не улыбается. Он делает это редко: когда кто-то увольняется по собственному или когда банк наконец соглашается на вменяемые условия.

— Мы уже обсуждали это, — напоминает он. — Партнёры из Самары приедут через месяц. Им нужен не только завод, Андрей Анатолич. Им нужна история. Лицо. Понимание, кто стоит во главе компании.

— Пусть посмотрят на ёмкости, цеха и лабораторию. Этого достаточно.

— Для вас — возможно. Для них — нет.

На слове «для вас» он делает микроскопическую паузу, и мне сразу хочется его уволить. Исключительно в воспитательных целях. Но я этого не делаю. Потому что Виктор Аркадьевич прав. А я терпеть не могу, когда другие люди оказываются правы по неудобным мне вопросам.

На улице гудит погрузчик. За стеклом серое мартовское утро, мокрый асфальт, трубы, ангары, пар, люди в спецовках. Нормальная, живая картина. Моя. Без камер, красивых слов и попыток выдать производство моторных масел за историю о вдохновении.

Это завод. Здесь всё должно работать.

Я перевожу взгляд на папку у него в руках.

— Что именно вы хотите?

— Небольшой документальный фильм. Производство, команда, ваш путь, ваш подход.

— Нет.

— Андрей Анатолич…

— Я сказал: нет.

Он всё же кладёт папку на стол. Медленно. Как хирург, который знает, что пациент всё равно не сбежит с операционного стола.

— Вы можете отказаться, — спокойно говорит он. — И тогда через месяц вы сами будете объяснять, почему конкурент, у которого долгов по горло и продукция хуже нашей, выглядит в глазах партнёров живым, современным и понятным, а мы — как завод из девяностых, где все разговаривают только цифрами.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Ненавижу содержательные взгляды с утра.

— Вы закончили? — спрашиваю я.

— Почти. Я уже связался с агентством.

Я прищуриваюсь.

— Без моего согласования?

— С предварительным запросом. Финальное решение — за вами.

— Щедро.

— Я стараюсь.

Это уже дерзость. Очень аккуратная, канцелярски стерильная, но всё-таки дерзость.

Я беру папку, раскрываю. Внутри — стандартная презентационная каша: этапы, концепция, возможные форматы, сроки, «эмоциональное вовлечение аудитории». Последнее словосочетание вызывает у меня почти физическую боль.

— Я не хочу, чтобы по территории болталась толпа креативных идиотов с камерами, — говорю я. — Мне нужен один вменяемый человек. Максимум двое. Без постановочного бреда, без дронов над резервуарами, без вопросов в духе «что вас вдохновляет по утрам».

— Согласен, — кивает Виктор Аркадьевич. — Поэтому я и предлагаю не брать случайного подрядчика, а найти сильного автора.

Я медленно поднимаю на него глаза.

— Какого ещё автора?

— Журналиста. Или документалиста. Того, кто умеет делать живой материал.

— Живой материал — это обычно завуалированное название для неприятностей.

— Не всегда.

— Всегда.

Он понимает, что перегнул с убеждением, и плавно переводит тему:

— Можно подключить ваши связи.

На этом месте я наконец откладываю папку в сторону и медленно снимаю очки. Протираю переносицу там, где они за полдня успели врезаться в кожу. Смотрю на Виктора Аркадьевича в упор.

— Вы сейчас всерьёз предлагаете мне искать себе журналиста?

— Вам проще выбрать человека, который не будет раздражать с первой минуты.

— Таких не существует.

— Значит, хотя бы с пятой.

У меня вырывается короткий смешок, как констатация факта. Виктор Аркадьевич воспринимает это как сигнал, что лёд тронулся, и добивает:

— Если хотите, я попрошу Варю собрать список.

— Нет.

— Тогда?.. — Он разводит руками, изображая готовность принять любое решение, но в глазах уже читается: выбор всё равно будет в пользу того, кто ему нужен.

Я машинально тянусь к телефону. И в этот момент в приоткрытое окно врезается чёрная тень.

— Твою мать.

Крош приземляется на подоконник с таким видом, будто офис принадлежит ему, а я здесь просто временно арендую воздух. Он встряхивается, расправляет крылья и смотрит на меня одним глазом — чёрным, блестящим, нахальным. В клюве у него что-то блестящее. Судя по выражению лица Виктора Аркадьевича (лёгкая гримаса, как при зубной боли), это снова нечто из административного корпуса.

— Уберите его, пожалуйста, — сухо произносит тот.

— Это не я его сюда принёс. — Я даже не поворачиваюсь к нему, продолжая следить за птицей.

Крош важно проходит по подоконнику, перелетает на шкаф, роняет оттуда металлическую зажигалку и замирает с видом человека, которому должны аплодировать.

— Где ты это взял? — спрашиваю я, приподнимая бровь.

Крош коротко и уверенно каркает, без тени смущения.

— Он опасен, — цедит Виктор Аркадьевич. Теперь в его голосе проскальзывает что-то похожее на искреннюю тревогу. Что забавно: кредиты, налоги, просрочки поставок — это у него лицо каменное. А птица выводит из себя за десять секунд.

Глава 2. Валерия

* * *

Смотрю на входящий звонок с незнакомого номера. Ну нет. Что еще сегодня мне не впаривали? На ноутбуке открыт недописанный текст, рядом остывает кофе, и я совсем не готова тратить время на чужие «сказочные предложения». Обычно такие звонки сдаются после трех гудков, а этот, зараза, нет. Я беру трубку.

— Алло?

Мужской голос в трубке звучит спокойно и собранно. Сразу понятно, что это не продажа очередной бесполезной услуги.

— Доброе утро. Валерия Савельева?

Я машинально выпрямляюсь.

— Да.

— Андрей Барский. Вас рекомендовал Константин Громов.

Телефон чуть не выскальзывает у меня из руки.

Это происходит буквально на мгновение: пальцы слабеют, сердце делает кульбит, в животе резко пустеет, как перед экзаменом. Я ловлю аппарат, упираюсь локтем в стол и успеваю ответить до того, как тишина станет подозрительной.

— Слушаю.

Слава Богу, голос меня не выдает. Звучит строго и уверенно.

Барский.

Андрей Барский.

Нет, ну кто же еще. Самое время объявиться мужчине, которого я больше десяти лет старательно задвигала туда, где ему и место.

Я смотрю в окно и стараюсь дышать ровно, пока в трубке продолжается его голос.

— Хотел бы встретиться с вами и обсудить одну рабочую задачу. Вы свободны сегодня во второй половине дня?

Рабочую задачу.

Нормальные слова. Обычно они вызывают у меня неподдельную радость. Но сейчас получились спецэффекты, будто кто-то тихо открыл дверь в комнату, которую я давно считала заколоченной.

Я заставляю себя не молчать.

— Для обсуждения задачи? — уточняю я.

Боже! Какой же идиотский вопрос я задала. Я зажмуриваюсь и трясу кистью. Разумеется, для обсуждения задачи. Не для совместной же встречи с психологом по разбору школьных травм в кабинете у владельца завода.

— Именно, — отвечает он.

И к этому «именно» тоже не придраться. В трубке голос человека, который звонит журналистке по делу.

Либо он меня не узнал. Либо узнал, и ему все равно. Оба варианта мне одинаково не нравятся.

— Хорошо, — говорю я. — Во сколько?

Он называет время. Я записываю адрес на обратной стороне распечатки с чужими правками, механически киваю, хотя он этого не видит, а он обещает, что детали пришлет помощница.

— Тогда до встречи, — произносит Барский.

— До встречи.

Когда связь обрывается, я еще несколько секунд держу телефон у уха.

Потом аккуратно кладу его на стол, как будто это не телефон, а хрустальная туфелька, которая может разбиться от лишнего движения. И сижу, глядя на свое кривое отражение в черном экране.

Барский.

У меня неприятно покалывает кожу на затылке, а живот сжимается и не разжимается. Не остро — не так, чтобы согнуться пополам, а именно глубоко, тупо, изнутри. Как будто какое-то предчувствие, но вот какое…

Я хожу по кухне, делаю два круга, возвращаюсь к столу, беру телефон и набираю Киру.

Если в мире и есть человек, который слышал от меня про Андрея Барского больше, чем мне хотелось бы признать, то это она.

— Что случилось? — спрашивает Кира вместо приветствия.

— Почему ты решила, что что-то случилось?

— Потому что ты звонишь мне в рабочее время. А это уже подозрительно… у тебя же принцип – на работе только работа

— Кира, какая работа? У меня тут такое!

— Таак, заинтриговала. Такие эмоции. Рассказывай быстрее.

Я сажусь на край стула.

— Мне только что звонил Андрей Барский.

На том конце короткая тишина. Потом:

— Да ла-адно? Тот самый Барский?

— Да. Кира, это кошмар. У меня до сих пор руки трясутся.

— А хотел то чего?

—Какой-то проект хочет мне предложить, как журналисту. Он меня не узнал даже, как мне показалось.

Кира молчит секунду, потом слишком спокойно спрашивает:

— И что ты ответила?

— Согласилась сегодня встретиться. Обсудить рабочую задачу.

— И ты пойдешь? Может это стеб какой-то опять?

— Слушай, столько лет прошло. Он директор большого завода… Вряд ли.

Она хмыкает.

— Ну не знаю… Люди не меняются. Хотя, сходи, интересно даже. Говорят, от ненависти до любви…

— Кира!

Я смотрю на свое отражение в стекле: волосы собраны кое-как, футболка мятая, на щеке след от руки. Очень хорошо. Именно так и выглядит женщина, которую прошлое точно не трогает.

— Лер, — говорит Кира уже мягче, — он не школьник. И ты не девочка.

— Я знаю.

— Тогда езжай как взрослая женщина. Если он начнет вести себя как придурок, встанешь и уйдешь.

Я выдыхаю через нос.

— Спасибо за этот содержательный стратегический план.

— Всегда пожалуйста. — говорит Кира. – обязательно позвони потом.

— Хорошо.

После разговора я еще секунд десять стою с телефоном в руке, потом иду собираться.

И вот тут меня встречает самая распространенная женская проблема – надеть нечего.

Нет, шкаф, как водится, забит до отказа, но проблему это не решает. Нужно же с первых секунд произвести впечатление, как учили, правило трех секунд. Но какое впечатление? Лера, ты к красивым или к умным? Мамочки, ну что надеть то?

Я вытаскиваю черное платье и тут же отбрасываю. Слишком явно стараюсь к красивым. Белую рубашку — слишком к умным. Мягкий джемпер — слишком по-домашнему. Бежевый жакет или брючный костюм цвета шампанского?

Я стою в белье посреди комнаты и злюсь. На Барского. На Киру. На себя. На то, что мне, тридцатилетней женщине, вообще приходит в голову мысль, что цвет костюма может что-то значить.

— Абсолютно нейтрально, — бормочу я, вытаскивая блузку.

Глава 3. Андрей

* * *

Дверь за ней захлопывается.

Несколько секунд я просто стою и смотрю на эту чертову дверь. Что это было вообще?

Крош со шкафа издает короткое, мерзко довольное карканье.

— Заткнись, — говорю я птице.

Крош не затыкается. Он вообще никогда не затыкается, когда есть возможность меня позлить. Он переступает лапами и косится на меня без капли сочувствия.

Я медленно выдыхаю, обхожу стол, беру очки и швыряю их в папку с документами. Папка съезжает к краю стола.

Прохожу к столу, сажусь, откидываюсь в кресле. Закрываю глаза на секунду и сразу открываю.

Лерка-Туман, ну надо же.

Нет. Она теперь Савельева. Наверное, выскочила замуж. Но кольца-то нет, я заметил. Черт, зачем я вообще смотрел на ее пальцы?

Да это и не важно. Для меня она все равно Туманова. Серая мышь с упрямыми глазами, которая в школе бесила меня сильнее, чем следовало бы. Тощая, колючая, вечно напряженная. Чуть задень, и сразу в слезы.

Она изменилась. Теперь она смотрит прямо в глаза. Смотрит смело, с вызовом. И взгляд острый, как будто только и ждет, чтобы я сказал что-то не то.

А эта блузка…

Я провожу рукой по лицу.

«Не хочу тебя ни снимать, ни видеть. Вообще больше никогда».

Сказала и вышла. Как отрезала. Как будто не я тут решаю, когда разговор считать законченным. Как будто не я тут хозяин положения.

Я усмехаюсь.

Коротко, со злостью.

— Хозяин положения, — повторяю вслух.

Крош снова каркает.

— Да заткнись ты.

Он, конечно, не затыкается.

Я подхожу к окну. Во дворе разворачивается фура, двое рабочих курят у служебного входа, из административного корпуса выходит Варя с папкой. Нормальный рабочий день. Все как и должно быть. Завод работает. Люди на местах. Контракты ждут подписи. Партнеры приедут через месяц.

И только у меня в голове вместо цифр, графиков и планерок — женский голос, злой взгляд и это ее:
«Надо же. А я думала, ты хотя бы вырос.».

Я сжимаю зубы так, что челюсть сводит. Надо же, нашла, куда бить. Хотя нет. Я сам дал ей в руки все, что нужно. Вел себя как последний…

Я резко обрываю мысль.

Нет.

Я вел себя правильно. Жестко — да. Но правильно. Мне нужен важный проект, а не чьи-то старые сопли с привкусом школьных обид. Я не обязан делать вид, что все нормально, если вижу, как человека корежит от одного моего взгляда.

Проблема только в том, что корежило не ее одну. И вот это уже раздражает по-настоящему.

Я возвращаюсь к столу, сажусь, открываю ноутбук и вбиваю: «Валерия Савельева журналист».

Результатов много. Статьи, интервью, расследования. Я открываю первую попавшуюся статью. Через минуту вторую. Потом третью.

И с каждой следующей что-то внутри меня медленно, с неприятным скрежетом, дает трещину.

Потому что она хороша.

Не «для девочки из школы» хороша. Не «неплохо, кто бы мог подумать». А просто — хороша. Жесткая подача. Чистая структура. Без попыток понравиться. Без сюсюканья. Без желания казаться умнее, чем есть. Она умеет вытащить из человека главное и при этом не развалить текст на самолюбование.

Я открываю видеофрагмент с ее участием.

Смотрю.

И чувствую, как моя уверенность в том, что она «ни о чем», начинает осыпаться некрасивыми кусками.

В кадре Лера спокойная, собранная. Никакой суеты. Она задает вопрос, и собеседник сначала пытается уйти в сторону, а потом, сам того не замечая, отвечает ровно на то, что она хотела услышать.

Ловко. Очень ловко.

Я откидываюсь на спинку кресла и провожу ладонью по лицу.

Черт. Она не серая мышь. Эта мысль неприятно царапает изнутри.

Крош перелетает на стол, проходит по клавиатуре и замирает рядом с ноутбуком, разглядывая экран так, будто тоже хочет оценить уровень ее работ.

— Даже не думай, — говорю я.

Он клюет уголок распечатки.

— Она не настолько хороша.

Крош каркает.

— Ладно, настолько.

Он снова каркает.

— Не наглей.

Я захлопываю ноутбук чуть резче, чем нужно.

— Ты себя накручиваешь, — говорю я вслух.

Я снова подхожу к окну. Мой завод. Я создал его с нуля, я пахал, как проклятый круглые сутки. Теперь все под контролем. Все работает.

И сейчас какая-то девчонка, которую я дразнил в школе, заставляет меня чувствовать себя…

Кем?

Мальчишкой.

Таким же злым и неуклюжим, как тогда. Когда проще было сказать гадость, чем подойти и просто заговорить.

Я сжимаю челюсть.

— Нет, — говорю я себе. — Я был прав. Она не подходит. Она эмоциональная, обидчивая, она будет тащить в проект своих тараканов. Мне нужен профи, а не…

Короткий стук в дверь.

Без приглашения заходит Виктор Аркадьевич. Как всегда с выражением лица, на котором написано: «У нас дедлайны, обязательства, срочно нужно что-то делать».

— Все прошло удачно? — спрашивает он.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Нормальному человеку хватило бы одной секунды, чтобы понять: нет, прошло неудачно, уйдите и сохраните себе жизнь.

Виктор Аркадьевич нормальным человеком не является.

— Спорно, — отвечаю я.

— То есть?

— То есть кандидатура вызывает вопросы.

Он аккуратно прикрывает за собой дверь и делает еще шаг в кабинет.

— Какие именно?

— Личные.

Бровь у него почти не двигается, но я слишком давно его знаю.

— Настолько серьезные?

— Достаточно.

— Тогда, возможно, не стоит усложнять. Я могу связаться с агентством и запросить другую кандидатуру. Более… нейтральную.