Босс. Полный клининг.

1

Лев

Мне сегодня исполняется пятьдесят.

Меня зовут Лев, и хуй кто посмеет сказать, что это имя мне не создано специально для меня.

Я вхожу в комнату — и воздух становится другим. Потому что его приходится делить со мной. У каждого, кто там стоит, яйца сжимаются от одного моего взгляда.

Даже у тех, кто выше меня на голову.

Даже у тех, кто моложе на двадцать лет.

Потому что я прошел через такое дерьмо, из которого они вышли бы сломанными на всю жизнь. А я вышел королем.

Я построил консалтинговое агентство с голой жопой. С кредитом, который никто не давал. Но я выбился, потому что я, сука, не умею проигрывать.

Сейчас у меня сто двадцать человек в подчинении.

Здание в центре, которое я могу купить целиком, не заметив суммы на счете.

Имя, которое открывает любые двери.

Я прошел через всё. Через долги. Через кидалово. Через врагов, которые хотели меня закопать.

Теперь я на вершине.

И на этой вершине есть одно правило. Оно выжжено у меня в башке каленым железом. Я выучил его на своей шкуре.

Репутация — это всё.

Если ты Лев — ты не имеешь права на слабость.

А слабость у меня есть.

Бабы. Настоящие.

О да. Я, сука, знаю, чего хочу.

Хочу, чтобы баба умела жрать. Не эти салатные листики, которыми давятся содержанки, чтобы влезть в платье. А нормально.

Чтобы у нее были бедра, за которые можно держаться. Живот, на который можно давить, входя глубоко. Бока, которые можно мять, сжимать, кусать.

Чтобы в ней было мясо. Потому что в мясе — сила. В мясе — гормоны. В мясе — тот самый бабий жар, который заставляет мужика терять голову.

Хочу, чтобы баба пахла. Не духами за полторы штуки баксов, не феромонами из рекламы, которые продают в секс-шопах. А настоящим ароматом.

Потом женским.

Жаром, который идет изнутри, когда ей сорок с хуем, когда у нее организм разогнался и требует своего, когда она уже забыла, когда ее последний раз трахали по-настоящему, и она готова сдохнуть от этого голода.

Я этот запах чую за версту.

Когда раздеваешь такую бабу, а от нее несет — не дезодорантом, не цветочками, а женщиной. Тяжелым. Густым. Тем самым, от чего у меня в паху ноет, а в башке отключается всё, кроме одного: взять ее прямо здесь, разорвать, войти, кончить.

И руки. Блядь, эти руки.

Когда она берет меня своими руками — красными, обветренными, с заусенцами, с натруженными суставами, с мазолями от настоящей жизни, от всего того, что она таскала годами, пока никто не помогал, пока никто не жалел, пока никто не брал на руки.

Современные стандарты красоты придумали пидоры, чтобы женщин от мальчиков было не отличить.

Когда женские шершавые, жесткие, уставшие руки обхватывают мой член, когда они сжимают его так, будто боятся уронить, будто это последний кусок хлеба на земле, а они голодные, как волчицы, — у меня, сука, встает быстрее, чем от любой порноактрисы. Быстрее, чем в двадцать лет.

Потому что контраст. Потому что эти руки работали. Потому что они знают, что такое тяжесть.

И когда они дрочат мне — неумело, жестко, иногда больно, когда эти пальцы с обломанными ногтями сжимают яйца, а шершавые ладони скользят по стволу, — я чувствую это каждой клеткой.

Кайф.

Чистый, неразбавленный ка-а-а-айф.

Я знаю, о чем говорю. У меня были всякие.

Модели, актрисы, певицы, эти все, чьи лица с обложек смотрят на меня из каждого ларька.

Дорогие шлюхи, которые берут за ночь столько, сколько зарабатывает моя секретарша за год.

Принцессы из старых семей, которые смотрят на меня сверху вниз, пока я жёстко трахаю их в их же родовых постелях, а они текут, как реки, стоит мне только посмотреть на них.

И я усвоил одну вещь. Красивые — это обман. Это рекламная упаковка, под которой — пустота.

Они не хотят мужика. Они хотят зеркало, которое отражает их красоту. А внутри у них — мертвая резина. Такая же, как у куклы из секс-шопа.

А эти… другие.

В них — жизнь. Природа. В них гормоны не задушены диетами и фитнес-клубами. Они хотят по-настоящему. Они умеют кончать по-настоящему. Не изображать, а кончать — с криком, с судорогой, со слезами, с мокрым пятном на простыне размером с озеро.

Вот такие тела я хочу. Только тела. Чистый животный секс без обязательств, без имëн, без статусов. Самая ебейшая разрядка, которую можно только представить.

Я открываю приложение для знакомств.

Самые лучшие экземпляры: только что зареганые. Без фотографии или с убогим котом на аватарке.

И сразу вижу как раз такую.

Свайпаю вправо.

2

Это началось не вчера. Мне шестнадцать. Одноклассница. Беленькая, отличница, дочка завуча. Я ношу за ней портфель. Год.

Год, мать твою.

Хожу как собачка на поводке. Открываю двери. Покупаю шоколадки, которых у меня самого нет. Она смотрит сквозь меня, как сквозь стекло. Иногда бросает: «Лев, ты такой милый».

Милый.

Блядь.

Я хотел ее так, что у меня яйца синели. А она даже не замечала, что я живой.

Потом соседка. Тетя Света. Сорок пять. Муж — слесарь, вечно в гараже, вечно пьяный.

Я зашел попросить соли.

Она стояла с мокрыми волосами в халате, который не застегивался на животе. Волосы растрепанные, вся какая-то большая, мягкая, горячая.

Пахла жареной картошкой, дешевыми сигаретами «Прима» и чем-то еще — тяжелым, густым, бабьим. Тем, от чего у пацана встает, даже если он еще не понимает, что происходит.

Она повернулась, посмотрела на меня. Не как на мальчика. Как на мужика.

Взяла за руку.

У меня встало так, что штаны стало неудобно. И она это увидела. Усмехнулась.

Мы разорвали друг друга на ее кухне в тот вечер. Она не стонала. Она кричала. Зажимала рот рукой, но крик все равно вырывался — сдавленный, хриплый, дикий. Я входил в это большое, мягкое, потное тело, в эту бабу, которая пахла едой, потом и жизнью. И чувствовал, что мир переворачивается.

Что я не мальчик.

Что я мужик.

Что я могу взять то, что хочу.

Потом дядя Витя узнал. Выследил. Подкараулил у подъезда с монтировкой. Чуть хребет не переломал.

Я месяц отлеживался, поворачиваясь на бок, и думал: оно того стоило. Каждый, сука, раз стоило.

Сейчас для статуса у меня есть Лена.

Дорогая. Статусная шлюшка.

Ноги от ушей, волосы до жопы, лицо — кукла Барби, только у Барби взгляд осмысленнее.

Содержанка.

Я перевожу ей деньги на карту, снимаю квартиру на Патриках, покупаю шмотки, оплачиваю салоны раз в неделю — ногти, ресницы, брови, хуйню всякую. Это стоит как три зарплаты ее подружек.

Она думает, что она принцесса. Она думает, что я ее хочу.

Я даже не помню, когда в последний раз хотел ее трахать.

Она ложится на спину, раздвигает эти холеные ноги и делает лицо «о, как мне приятно».

Она никогда не кончает.

Она даже не пытается. Она просто лежит и ждет, когда я кончу. Потому что ее работа — терпеть меня. И делать вид, что ей это ебать как нравится. Ровно настолько, чтобы я не задумался, нахуя я вообще плачу за это дерьмо.

Я смотрю на нее и понимаю: мертвая резина. Ни вкуса, ни запаха, ни жизни.

Я ебу не Лену. Я ебу свой статус.

Я демонстрирую партнерам, клиентам, конкурентам, этим пидорам в дорогих костюмах, которые облизываются на мою бабу: у вожака есть самка. Самка дорогая, холеная, статусная. А то, что внутри пустота и пластмасса, никого не ебет.

В том числе меня.

Но сегодня, свой пятидесятый день рождения, я проведу не с Леной. Нахуй её.

Я поеду к Дарье. Женщине с фотографией дворового кота на аватаре. Встреча на её территории. Одноразовая. Никаких предварительных ласк, свиданий и ухаживаний.

Она будет думать, что меня зовут Василий. Она понятия не имеет, как я выгляжу и чем я занимаюсь.

И меня это полностью устраивает.

Я мужчина. Это полностью устраивает её.

3

Выхожу из машины. Поднимаюсь в свой пентхаус.

В штанах уже тесно — член стоит, упирается в ширинку, и каждый шаг отдается в паху тупой пульсацией.

Две недели.

Две недели я не трахался.

Сначала эти долбаные переговоры в Лондоне, потом Лена со своим нытьем, потом эта простуда, когда я думал, что сдохну, но нет, не сдох, только яйца налились свинцом так, что болят, когда дышу.

Сейчас лопнут, сука.

Захожу в спальню. Открываю шкаф. В самом углу, за коробками с запонками, которые мне дарили партнеры, висит черный мусорный пакет. Развязываю.

Куртка. «Спортмастер». Синяя когда-то, сейчас — цвет мокрой земли с проплешинами выцветшей ткани.

На вороте кровь.

Моя кровь, если быть точным. Потому что за эту куртку я бился.

Тот вечер я запомнил.

Время часов в одиннадцать ночи.

Я вышел от партнеров. Бухой в хламину. В костюме за полтора лимона, в часах за сто штук евро.

Свернул в переход. А они вышли из-за колонны. Трое. Лет по двадцать. В спортивных костюмах, кроссовки, но глаза голодные, шакальи. Столичные, не приезжие.

Один, без бровей, шагнул вперед, нож достал. Не перочинный — нормальный, туристический.

«Слышь, старый, часы сними. И кольцо».

Я не испугался. Меня понесло.

Ударил первым. Схватил его за руку с ножом, вывернул, врезал по лицу. Кровь из носа брызнула. Но второй, рыжий, плотный, зашел сбоку — приложил меня по скуле так, что я на колено упал.

Я взбесился. Схватил рыжего за ногу, дернул, он грохнулся затылком об асфальт — глухо так, по-хорошему. Вскочил, а безбровый уже с ножом лезет. Полоснул по руке — глубоко, шрам остался. Боль злая, горячая.

Я ему локтем в висок — он сложился. Потом еще раз в лицо, когда падал. Третий, худой, смотрел на всё это и просто побежал. Сразу. Шакал.

Я снял с безбрового куртку, с рыжего стянул треники, кроссовки с него же. Кинул им свою кожанку — пусть подавятся. И ушел. Кровь с руки капала, скула опухла, но шмот я взял.

Потом в химчистку отдал, кровь вывели — чужую. Запах остался. Ахуенный запах! Он нужен.

Напоминает, что я не только в костюмах могу. Что я — Лев, блядь, и я возьму свое всегда. Даже если для этого надо выебать троих щенков в переходе.

Штаны. Те самые треники. Когда-то серые, сейчас — цвет грязного снега. Пузыри на коленях.

Я специально не зашивал, не менял. Пусть висят. Чтобы выглядели как надо. Как будто мужик в них спал на лавочке. Как будто у него нет другого тряпья.

Кроссовки. «Адидас». Паль. Три полоски, разнос, шнурок порван, завязан узлом, подошва стерта до дыр на носках.

Я их в машинке с хлоркой выстирал. Они сели, стали по ноге. В самый раз. Никто не узнает.

Снимаю часы. Сто штук евро. Швыряю на кровать. Снимаю кольцо с печаткой — там герб, нахуй, выдуманный, но все видели, я его двадцать лет ношу. На тумбочку.

Снимаю всё. Всё, что выдает меня.

Натягиваю это тряпье на себя. Куртка трещит по швам, тесновата в плечах, но похуй. Треники болтаются на жопе, кроссовки жмут.

Смотрю в зеркало.

На меня смотрит мужик. Небритый. Страшный. Потный после тренировки.

Со шрамом на руке. С лицом, которое никто не запомнит.

Никто не свяжет этого урода с Львом Кирилловичем, генеральным директором «Лев Консалт».

Выхожу из пентхауса через черный ход. Лифт до подземного паркинга. Там стоит она. Моя тачка для ритуала.

«Ауди» девяносто восьмого года. Битая. Краска облезла. Салон воняет дешевым освежителем, старыми сигаретами и еще чем-то кислым — то ли прошлый хозяин пролил пиво, то ли кто-то сдох в багажнике.

Похуй. Я купил ее за двести штук у челнока на рынке. Он думал, что я псих.

Может, и псих.

Завожу. Мотор рявкает, чихает, но заводится.

Выезжаю.

Еду в Ховрино. В промзону. В панельку. К бабе, которая даже не знает, кто я.

И член у меня стоит колом уже сейчас. Стоит так, что приходится ноги шире раздвигать, чтобы не давило.

4

Я паркуюсь у панельной девятиэтажки.

Фасад облезлый, окна в трещинах, подъезд воняет мочой и еще чем-то кислым — то ли капустой... Похуй.

Я закрываю дверь, поправляю на себе этот мешок, который называется курткой, и захожу.

Лифт не работает, конечно. Третьим этажом выше, лестница скрипит под ногами, перила шатаются.

На каждой площадке — велосипеды, коляски, мешки с картошкой.

Вонь усиливается.

Я поднимаюсь, и с каждым шагом член дергается, упирается в ширинку, трет о грубую ткань треников.

Я, блядь, как мальчишка перед первым разом. Две недели. Две хуевых недели я не трахался.

Номер квартиры — 45. Дверь старая, дерматин ободран, глазка нет. Под дверью полоска света. Ждет. Стучу. Три раза. Коротко. Требовательно.

Шаги за дверью. Быстрые, нервные, шлепают ногами по линолеуму. Щелчок замка. Она открывает.

Я смотрю.

В первую секунду — только глаза. Огромные. Зеленые. Как у ведьмы. Как у кошки в темноте, когда на нее светишь фонариком.

Зрачки расширены, радужка — яркая, болотная, с золотыми крапинками. Они смотрят на меня — испуганно, жадно, растерянно.

Я в них тону, блядь, на долю секунды тону, и это бесит, потому что я пришел сюда не для этого.

Я пришел трахаться.

Потом взгляд падает ниже.

Она в платье. В платье-рубашке. Белое, в мелкий синий цветочек, васильковый такой. Пуговицы от ворота до самого низа — белые, перламутровые, блестят под тусклым светом коридорной лампочки.

Волосы распущены, русые, до плеч, чуть влажные — готовилась.

Лицо… не уродина.

Чувствую, как в паху пульсирует, как кровь приливает к члену, как он становится твердым, тяжелым, почти болезненным.

Тело.

Я сразу вижу тело под этим платьем. Жопа широкая, бедра крутые, талия есть — не песочные часы, но есть за что держаться, есть где сжать пальцами так, чтобы остались синяки.

Сиськи большие, тяжелые, под тканью угадываются, пуговицы на груди натянуты так, что вот-вот треснут, ткань расходится по швам, и я вижу край лифчика — белый, простой, без кружев.

Она — как с картины Рубенса. Баба. Настоящая. Вся мягкая, круглая, теплая.

Ахуенный сладкий подарочек мне на юбилей. То, что доктор прописал.

— Здравствуйте, — говорит она. Голос тихий, хрипловатый, с надрывом. — Я… я в первый раз так… знакомлюсь. Вы не подумайте.

Стесняется. Она, сука, стесняется.

Она стоит передо мной в этом дурацком платье, теребит пальцы, краснеет, и от этого красного румянца на щеках, от этого смущения, от этого голоса — у меня в штанах пульсирует так, что темнеет в глазах.

Хочу ее. Сейчас.

Я захожу.

Ногой захлопываю дверь.

Она пятится назад, в маленькую прихожую, упирается спиной в стену. Стены обои в цветочек, розовый такой, с мелкими букетиками.

Как на даче у бабушки, блядь.

Я подхожу вплотную. Она пахнет. Я вдыхаю этот запах, и у меня ноздри раздуваются, как у зверя.

— Вася… — говорит она.

Я хватаю ее за ворот. Пальцы сжимают ткань. Она дергается, но я держу крепко. Я смотрю ей в глаза — зеленые, расширенные, зрачки — во всю радужку.

Она не понимает, что будет. Я понимаю. Я сейчас разорву это платье нахуй.

Рву. Сверху вниз. Одной рукой.

Ткань трещит — сначала тихо, по шву, потом громко, когда рвется основное полотно. Пуговицы летят в разные стороны — цокают об пол, катятся, звенят, как колокольчики, ударяясь о плинтус.

Платье распахивается, открывая лифчик, живот, бедра.

Я вижу, как она бледнеет, потом краснеет, как грудь вздымается от быстрого дыхания, как лифчик натягивается, как соски проступают сквозь ткань.

— Ай! — вскрикивает она. — Что вы…

Я не даю ей договорить. Я толкаю ее к стене. Прижимаю всем телом.