Босс. Смотреть, но не трогать.

1

Повествование от лица Дамиана

Я — бог.

А боги не позволяют себя трогать.

Боги позволяют на себя молиться.

Тридцать лет. Десять тысяч девятьсот пятьдесят семь дней. Десять тысяч девятьсот пятьдесят семь ночей. Ни одна сука не касалась меня с тех пор, как той гребанной весной в школьной раздевалке главная из них рассмеялась мне в лицо.

Мне было четырнадцать. Ей — четырнадцать. Самая красивая тварь в классе. Длинные русые косы, ямочки на щеках, от которых у всех мальчишек сносило крышу.

Я стоял у лавки после душа. Один. Она зашла по ошибке. Или не по ошибке — мне насрать.

Она смотрела.

Смотрела прямо туда, куда девочкам в четырнадцать лет смотреть не положено. И улыбалась.

— Ой, — сказала она.

В тот день в школе отключили горячую воду.

Я замер.

— Ой, — повторила она, разглядывая меня, как экспонат в зоопарке.

Она рассмеялась.

Этот смех резанул по мне острее ножа. Острее, чем если бы меня полоснули раскалённым клинком по горлу и бросили подыхать в канаву.

Я стоял и смотрел на своё отражение в кафельной плитке. Низкорослый, тощий, с дурацкой чёлкой, падающей на глаза.

Я сдох в тот день.

Но наутро я воскрес.

Я поклялся себе тогда, глядя в эти грязные кафельные стены: никогда. Ни одна тварь. Никогда больше не увидит меня слабым. Никогда не посмеет смеяться. Никогда не получит власти надо мной.

Я перевёлся в другую школу.

Я вырос.

Я не просто вырос — я ВЫРАСТИЛ себя из говна и палок. Каждый день, каждую гребанную ночь, каждый час я превращал свою боль в сталь, свою обиду — в бетон, свою ненависть — в холодный, расчётливый лёд.

Спортзалы. Тренажёры. Бесконечные подходы, пока мышцы не начинали орать. Пока руки не отваливались. Пока перед глазами не плыли круги.

Я построил империю. С нуля. С одного кредита, который никто не хотел давать тощему щенку с глазами, полными ненависти.

Теперь у меня три завода, два нефтяных месторождения, недвижимость в четырёх странах и счёт в банке, на который можно купить нахуй весь Мухосранск, из которого я выбрался.

Я отрастил тело, от которого у баб подкашиваются ноги. Двухметровый рост. Плечи, не влезающие в стандартные дверные проёмы. Пресс, вырезанный так, будто по нему прошлись тесаком.

И член.

Огромный член. Такой, от которого у женщин глаза на лоб лезут. Тот самый член, над которым та мразь насмехалась, теперь заставляет их задыхаться от одного только вида.

Я ношу костюмы, сшитые вручную в ателье на Виа Монтенаполеоне, о существовании которого большинство людей даже не знает. Рубашки из ткани, которую ткут вручную в единственном экземпляре для клиентов, чьи имена не произносят вслух. Брюки, которые подчёркивают то, что нужно подчеркнуть, и скрывают то, что никто не увидит, даже если очень захочет.

Я смотрю на женщин свысока. Буквально.

Они подходят ко мне в ресторанах. Оставляют свои номера в салфетках. Пытаются прикоснуться, заглянуть в глаза, купить улыбкой.

Я не позволяю.

Ни одной.

Потому что прикосновение — это власть. Хуй я теперь кому отдам эту власть. Снова стать тем щенком перед кафельной стеной? Не дождетесь.

Но смотреть — смотрите.

Я люблю, когда смотрят.

Когда глаза расширяются до размера чайных блюдец. Когда губы приоткрываются, а дыхание сбивается. Когда пальцы непроизвольно сжимаются, а между ног становится мокро от одного только взгляда на моё тело.

Но сегодня всё изменилось.

Точка невозврата.

Сегодня в приёмную влетела она.

2

Дверь распахнулась.

Я поднял голову от бумаг. Мелькнуло дешёвое платье, растрёпанные три волосины, испуганный взгляд.

Сердце пропустило удар.

Я замер.

Потому что я узнал её. Сразу. Мгновенно. За какие-то полсекунды, которые растянулись в вечность.

Эти глаза. Эти чёртовы ямочки на щеках. Этот испуганный, затравленный взгляд, который я тысячу раз видел в своих кошмарах.

Только теперь она не смеялась.

Теперь она смотрела на меня снизу вверх и дрожала, как осиновый лист.

Я не верил своим глазам. Двадцать лет я искал её. Столько лет я хотел увидеть эту тварь, чтобы посмотреть, как она пожалеет. Как будет валяться у моих ног.

И вот она здесь.

Стоит в моём офисе. В дешёвом платье с оторванной пуговицей. В колготках, порванных на коленке. С растрёпанными волосами, которые когда-то были косами, сводившими с ума.

Она постарела. Потрепалась. Выцвела.

Из той идеальной куклы, которая разбила мне жизнь, осталась только жалкая, затёртая копия.

— Я... я новый помощник главного бухгалтера... — пролепетала она, протягивая коробку дрожащими руками. — Документы... распишитесь...

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, древнее, голодное.

Она не узнала меня.

Она смотрела на меня, как на чужого. Как на богатого дяденьку, который сейчас распишется и отпустит.

Она не помнила.

Она забыла.

Я сжал кулаки так, что кости хрустнули.

— Подойди, — сказал я.

Она сделала шаг. Неуверенный, дрожащий.

— Ближе.

Ещё шаг.

— На колени.

Она замерла. В глазах — ужас пополам с непониманием.

— Я сказал — на колени.

Она медленно, очень медленно, опустилась на пол. Прямо передо мной. Прямо у моих ног.

И посмотрела снизу вверх.

Так же, как тогда. Только теперь снизу была она. А я сверху.

Я смотрел на неё. На эти ямочки, которые свели с ума весь класс. На эти губы, которые смеялись надо мной. На эти глаза, которые теперь смотрели с мольбой и страхом.

У меня встал.

Мгновенно. Так, что брюки натянулись до предела.

Она увидела. Не могла не увидеть. Её взгляд скользнул вниз, задержался на моей ширинке, и она залилась краской. Такой густой, малиновой краской, какой я не видел никогда.

— Встань, — сказал я.

Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Поскользнулась на гладком полу. Снова упала. Прямо лицом к моим ботинкам.

Я смотрел, как она возится внизу, и чувствовал, как в паху пульсирует кровь.

Эта тварь. Эта сука, которая сломала мне жизнь. Сейчас стоит передо мной на коленях. Ничтожная. Жалкая. Раздавленная.

А я — бог.

Я протянул руку. Взял её за подбородок. Заставил смотреть в глаза.

— Ты не узнаёшь меня? — спросил я тихо.

Она смотрела. Вглядывалась. И вдруг...

Я увидел, как меняется её лицо. Как расширяются зрачки. Как ужас сменяется узнаванием. А узнавание — ледяным, животным страхом.

— Да... Дамиан? — прошептала она. — Воронов?

— Узнала, — усмехнулся я.

— Я... Что вам от меня нужно?..

— Таким тупым сотрудникам не место в моей компании, — усмехнулся я.

Она заплакала.

Слёзы потекли по щекам, капая на пол. Она тряслась всем телом, вцепившись в ковёр, бормоча что-то нечленораздельное.

А я стоял и смотрел на неё сверху вниз.

И чувствовал, как внутри закипает не только ненависть.

Что-то ещё.

Что-то тёмное, грязное, запретное.

Я хотел её уничтожить.

Я хотел её трахнуть.

Я хотел, чтобы она смотрела, как я кончаю.

— Встань, — сказал я.

Она поднялась. Вся мокрая, красная, дрожащая.

— Иди за мной.

Я развернулся и пошёл в кабинет. Не оборачиваясь. Зная, что она пойдёт. Куда она денется?

Она пошла.

Я закрыл дверь. Повернулся к ней.

— Раздевайся.

— Ч-что?

— Что слышала, — я шагнул к ней.

Она смотрела на меня, не веря.

— Раздевайся. Я хочу посмотреть. Хочу увидеть, во что ты превратилась.

Она стояла, не двигаясь.

— Или я сам сделаю это, — сказал я.

Она расстегнула платье. Оно упало на пол. Дрожащими пальцами, едва справляясь.

Она стояла передо мной в дешёвом белье, поношенном, выцветшем, и тряслась, как осиновый лист.

Я смотрел.

Смотрел на её тело. Уже не такое идеальное, как в четырнадцать. Жизнь потрепала её. Но всё ещё...

Всё ещё чёртовы ямочки на щеках. Всё ещё эти глаза.

Я расстегнул брюки. Достал член.

— Смотри, — сказал я. — Смотри сюда.

3

Она смотрела.

Стояла в этом жалком белье и смотрела на мой член. Не отводила взгляд. Даже когда я взял себя в руку, даже когда провел по стволу — смотрела.

— Видишь это? — я сжал член в кулаке. Медленно провел снизу вверх. Головка уже блестела от смазки, вены вздулись, член стоял так, что, кажется, еще немного — и лопнет. — Это тоже узнала?

Она кивнула. Слезы текли по щекам. Одна повисла на подбородке, дрожала и никак не хотела падать.

Я провел рукой еще раз. Медленнее. Чтобы она видела каждую деталь. Как натягивается кожа. Как пульсирует ствол. Как головка набухает и темнеет.

Она смотрела. Молчала. Только слезы текли.

Я провел рукой быстрее. Член горел в кулаке.

Она всхлипнула.

— Нравится смотреть? — спросил я.

Она молчала.

— Я спросил — нравится?

— Да, — выдохнула она. Еле слышно.

Я ускорился. Ритмично. Жестко. Глядя ей в глаза.

— Что нравится?

— Смотреть, — прошептала она.

— На что?

— На... на вас.

Я сжал член сильнее. Головка стала фиолетовой, смазка текла ручьем.

— Хочешь прикоснуться?

Она дернулась. Вся. Рука чуть приподнялась.

— Не смей! — рявкнул я.

Она замерла. Рука упала.

— Только смотреть. Поняла?

Она кивнула. Глаза огромные, мокрые, расширенные.

Я двигал рукой все быстрее. Член пульсировал, яйца поджались, в позвоночнике нарастал жар.

— Смотри на меня, — выдохнул я. — Смотри в глаза.

Она смотрела.

Я кончил.

Семя выплеснулось толчками. Горячее, густое. Первая струя попала ей на щеку, на эту дурацкую ямочку. Вторая — на губы. Третья — на шею, на грудь, на этот дешевый лифчик.

Она стояла, закрыв глаза. Слезы текли по лицу, капали на пол.

Я сжимал член, выдавливая последние капли. Дышал тяжело, рвано. Сердце колотилось бешено где-то в горле.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня. Мокрые ресницы слиплись, по щекам размазано все — тушь, слезы.

Я убрал член. Застегнул ширинку. Поправил рубашку.

Подошел к креслу. Сел.

Смотрел на нее. Молчал.

Она стояла. Не двигалась. Ждала.

Минута. Две. Три.

Тишина такая, что слышно, как колотится её сердце..

— Теперь тебе не смешно? — спросил я наконец.

Она молчала.

— Я спросил — тебе смешно сейчас?

— Нет, — прошептала она.

— Что — нет?

— Не смешно.

Я кивнул.

Встал.

Подошел к ней. Близко. Вплотную. Она вжалась в стену.

— Слышишь меня?

Она кивнула.

— Чтобы я тебя больше не видел. Ни здесь. Нигде. Поняла?

Она смотрела непонимающе.

— Ты уволена, — сказал я раздельно. — Пошла нахер из моего кабинета. Если еще раз попадешься на глаза — я тебя уничтожу. Не просто выгоню — уничтожу. Поняла?

Она кивнула. Дрожала всем телом.

— Одевайся и вали.

Я отошел к окну. Повернулся спиной.

Слышал, как она возится. Как натягивает платье. Как застегивает пуговицы. Как путается, не попадая в рукава. Как всхлипывает тихо-тихо.

Потом шаги. Шаркающие, неуверенные.

Дверь открылась. Закрылась.

Тишина.

Я стоял у окна. Смотрел на ночной город. В руке дрожала сигарета — сам не заметил, когда достал.

— Тридцать лет, — сказал я вслух.

Никто не ответил.

Я затянулся. Выдохнул дым в стекло.

— Сука.

4

Лиза

Я летела вниз, хватаясь за перила, с которых облупилась краска. Каблук застрял между металлических прутьев на площадке — я дернула так, что чуть не вывихнула ногу, и понеслась дальше босиком.

Бетон был ледяным. Каждая ступень отдавалась болью в позвоночник.

Я вылетела из здания и вдохнула так, будто до этого минуту не дышала. Воздух обжёг горло. Ночной город шумел где-то далеко, а в ушах стоял только стук собственного сердца.

Пробежала еще квартал. Остановилась только тогда, когда поняла, что за мной никто не гонится. Согнулась, уперлась ладонями в колени. Перед глазами плыли разноцветные круги.

Я только что пережила самое странное событие в своей жизни. Нет — самое страшное было впереди. А это было самое липкое. Самое грязное. Такое, от которого не отмыться.

Выпрямилась. Посмотрела на свое отражение в темной витрине обувного магазина.

Из стекла на меня смотрела чужая женщина. Растрепанные волосы с проседью, которую я закрашиваю дешевой краской из супермаркета. Глаза опухшие, красные. По щекам размазалась тушь, сопли, и что-то еще... что-то белое на подбородке.

Я провела пальцем. Сперма. Его сперма.

Желудок подпрыгнул к горлу. Меня вывернуло прямо на тротуар, прямо под ноги прохожему, который испуганно отшатнулся.

Я стояла на четвереньках, и меня рвало желчью. Я сегодня вообще не ела — некогда было.

Первый день на новой работе, я так волновалась, что кусок в горло не лез.

Новая работа.

Светка устроила. Светка — единственная, кто еще не плюнул мне в душу. Мы с ней с института дружим. С тех времен, когда я еще была человеком. Когда у меня было что-то, кроме долгов и ненависти к себе.

— Лизка, там зарплата сто, — говорила она. — Ты только приди вовремя. Оденься прилично. Это не шанс даже — это поезд, который уходит раз в жизни.

Я старалась.

Надела платье, которое перешивала три раза — талия уже не та, что в двадцать пять.

Первый день. Первый выход в люди после затворничества. После того, как Вася ушел.

Мой муж ушел к Мане. К толстой Мане из мясного отдела. У неё грудь, которая не помещается ни в один лифчик, и руки, от которых всегда пахнет фаршем. Вася — мясник, они там и сошлись.

— Худая ты, как вешалка, — сказал он, собирая чемодан. — И целлюлит этот... смотреть противно. А Маня — живая баба. Есть за что подержаться.

Я тогда долго плакала. А потом перестала. Потому что Вася оставил после себя не только обиду. Он оставил долги. Набрал микрозаймов на мое имя, оформил, пока мы жили вместе, и свалил.

Коллекторы звонят каждую ночь. Угрожают. Я убегаю. Уже дважды находили меня.

Но сегодня случилось то, что перечеркнуло всё.

Дамиан Воронов.

Я слышала о генеральном от Светки. Она главбухом работает. Она его боится, как и все. Говорят, он уничтожает людей за косой взгляд. Что у него вместо сердца кусок гранита. Что его имя нельзя произносить вслух — материализуется.

— Лизка, бога ради, — умоляла Светка. — Ты с ним не сталкивайся. Ты даже не дыши в его сторону. Если он заметит — всё.

Я не дышала.

Я просто зашла в приемную с документами. Споткнулась о ковер. Упала на колени прямо перед его дверью.

А он вышел.

И посмотрел.

Смотрел так, будто увидел призрака. Будто я восстала из могилы, в которую он меня закопал.

А потом я поняла.

Раздевалка. Спортзал. Подруги меня взяли на слабо. Мол, слабо зайти и посмотреть на самого умного мальчика школы. Зашла. Увидела его. Испуганного, с чёлкой на глаза, с голыми ногами. И рассмеялась от нервов.

Я была дурой. Самой красивой девочкой в классе, королевой, которой всё позволено. Я не думала, что слова могут ранить. Я просто смеялась.

Теперь я не смеюсь.

Я стояла на коленях в его кабинете, а он... он делал это. Смотрел на меня и делал это. Медленно, не спеша, смакуя каждую секунду. А потом кончил мне на лицо.

— Пошла нахер из моего кабинета. Ты уволена.

5

Автобус вез меня через весь город. Я сидела у окна и смотрела в одну точку. Мир стал плоским, картонным. Осталось только одно — его глаза. Его голос. И член. Этот огромный, страшный член.

Он не выходил из головы. Как заноза. Как осколок стекла, который въелся под кожу — не видно, но каждый раз, когда задеваешь, простреливает болью и чем-то ещё. Чем-то, чему я боялась дать название. Потому что если дать название — придётся признать, что мне понравилось. А признавать это было страшнее, чем думать о разгромленной квартире.

Вася был моим единственным. Король школы. Мы поженились после выпускного. Мы вместе уехали за лучшей жизнью.

У Васи был обычный. Средний. Аккуратный. Такой, что в темноте не сразу заметишь. Я думала, почти у всех так. Я думала, это нормально — когда нет оргазма. Все имитируют. Когда после секса хочется не лежать и улыбаться, а отвернуться к стене и делать вид, что спишь. Много лет я думала, что это норма.

А у этого...

Я вспомнила, как он стоял передо мной в кабинете. Расстегнул ширинку. Достал. И я сначала даже не поверила глазам. Потому что так не бывает. Так не бывает у живых людей. Так бывает в порно, которое Вася смотрел по ночам, думая, что я сплю. Толщина. Длина. Головка — тёмная, набухшая, как будто он уже час готовился. Вены — выпуклые, как дороги на карте. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Как кролик на удава. Как дура на золото.

Я тряхнула головой. О чем я вообще думаю? Меня унизили, растоптали, выплюнули, а я сижу и вспоминаю, какой у него...

Но память — сука. Она не спрашивает разрешения. Она крутит своё кино, когда захочет. И в этом кино был не только член. Был его голос — низкий, спокойный, от которого у меня внутри всё сжималось. Был его взгляд — холодный, серый, но когда он смотрел на меня, мне казалось, что я голая не только телом, а вообще вся — до самого дна, до последней мысли. Был момент, когда он кончил мне на лицо — и я зажмурилась, но не отвернулась. Не убежала. Стояла и принимала. Как будто так и надо.

С ума сойти.

Я вышла на своей остановке. Родной спальный район с пятиэтажками и вечно мокрыми подъездами. Пошла к своему углу — к съемной студии в панельке, где течет крыша, где плесень по углам и зимой из окон дует так, что волосы шевелятся.

Подхожу к двери.

И застыла.

Дверь висит на одной петле. Косяк выломан с мясом. Замок валяется в трех метрах по коридору.

Я толкнула дверь. Вошла.

И закричала.

Диван вспорот. Холодильник открыт настежь — еда вывалена на пол. Мои вещи — те жалкие тряпки, что у меня есть — разбросаны, валяются. Телевизор хозяйский вдребезги — экран осыпался мелкими осколками.

В ванной та же картина. Зеркало разбито. Шампунь вылит в раковину. Зубная паста выдавлена на стены — кто-то поиздевался, рисовал узоры. Моё полотенце, единственное хорошее, махровое, — валяется в унитазе. Я достаю его оттуда руками.

Теперь ещё и ремонт на съемной квартире оплачивать!

Это коллекторы. Знаю.

Они нашли меня.

Ноги подкосились. Я сползла по стене. Села, обхватила колени руками.

И завыла.

Не плакала — выла. Как собака, которую сбила машина и бросила умирать на обочине. Как зверь, которому перебили хребет. Звук вырывался из горла сам, я его не контролировала.

Он был низкий, страшный, нечеловеческий. Я слышала его как будто со стороны и думала: это не я. Это не может быть я. Я же человек, я Лиза, я экономист, я женщина, я — кто я вообще? А вой всё продолжался, и остановить его я не могла.

Все, что копилось годами — унижения, измены, долги, одиночество, а теперь еще и это, сегодняшнее, — всё вырвалось наружу этим воем.

Я сидела в своей разрушенной клетке и выла в голос.

Не знаю, сколько прошло. Может, час.

Потом я встала. Ноги не слушались, пришлось хвататься за стену. Подошла к осколку зеркала, чудом уцелевшему на стене.

На меня смотрела старуха. Глубокая носогубка, морщины вокруг глаз, которые уже не замажешь никаким тональником. Мешки под глазами — синие, опухшие. Седина пробивается у корней — закрашу в субботу, если будут деньги. Кожа на шее обвисла, как у индюка. Руки в целлюлите — эти ямочки, которые Вася называл «апельсиновой коркой урода».

Сорок четыре года. Одна. Ничего нет. Долги, потерянная работа и сперма босса на лице.

И этот босс сейчас, наверное, сидит в своём офисе, пьёт кофе и даже не вспоминает о том, что час назад сделал с живым человеком. Для него это — игра. Для него я — игрушка. Одноразовая, судя по тому, как он меня вышвырнул.

Дно пробито. Я падаю дальше.

Я села на единственный уцелевший стул — его почему-то не тронули. Обхватила себя руками. Плечи тряслись.

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взором снова возникло его лицо. Дамиана Воронова. Чудовища, которого боятся все.

Как он смотрел на меня. Как двигал рукой. Как кончил. Как спросил:

— Теперь тебе не смешно?

Не смешно.

Совсем не смешно.

Я открыла глаза.

За окном серело. Сквозь грязное стекло пробивался рассвет.

Солнце вставало над моим спальным районом, над разгромленной квартирой, над моей сломанной жизнью. Оно вставало, как будто ничего не случилось. Как будто мир не рухнул.

Новый день начинался.

А я даже не знала, зачем мне в этом дне просыпаться.

6

От лица Дамиана

Три дня.

Три ебаных дня я таскал её в башке, как гвоздь, который забили в череп и забыли вытащить. Сидел на совещаниях — она всплывала перед глазами. Подписывал бумажки — её лицо проступало сквозь цифры. Ложился спать — закрывал глаза и видел, как она стоит на коленях, трясётся, а по щекам размазано то, что должно было смыть тридцать лет.

Я кончал каждую ночь. Злился. Вставал под холодный душ. Возвращался в кровать — и снова думал о ней.

Я думал о её руках. Обычных, не наманикюренных, с обкусанными кутикулами и дешёвым лаком, облупившимся на указательном пальце. Я думал о её шее — там, где пульс бился так отчаянно, что я видел это за метр. Я думал о её запахе — дешёвое мыло, чужой табак, страх и что-то ещё. Что-то, от чего у меня вставало каждые полчаса.

Пиздец. Сорок четыре года. Любая баба... А я схожу с ума по старухе с морщинами и целлюлитом.

К вечеру третьего дня я сдался.

Набрал номер эскорт-агентства.

— Алину пришлите.

И следом — «Сезоны», мой любимый французский ресторан. Двойная порция улиток, фуа-гру и по мелочи, что там женщины любят.

Алина — самая дорогая в городе. Двадцать пять лет. Ни одной лишней складочки. Кожа — хоть под микроскопом рассматривай. Волосы до жопы.

Я смотрел на её фото в планшете, пока ждал. Идеальные скулы. Идеальные губы. Идеальная грудь. И думал: вот оно. Вот то, что должно выжечь эту старуху из моей головы. Сейчас придёт красота, молодость, идеальные формы — и я пойму, что Лиза просто ошибка. Просто помутнение.

Она приехала через час. Влетела в пентхаус, и комнату заполнило чем-то сладким, приторным, как сироп от кашля. За окном духота, город плавится в огнях.

Под её плащом — нихуя. Только стринги. Тело — как с обложки журнала. Грудь торчит, талия — перехватить двумя пальцами, задница — два идеальных полушария, хоть циркулем вымеряй.

Ни одной морщинки. Ни одной складочки. Ни грамма целлюлита.

Я смотрел на неё и пытался почувствовать хоть что-то. Хоть каплю того, что чувствовал три дня назад, глядя на старуху в дешёвом платье. Ничего. Пустота. Как в морозильной камере.

Она прошлась по комнате. Виляла задом так, будто там моторчик. Остановилась у окна, выгнулась, глядя на меня через плечо. Свет с улицы падал на неё, делая из этой сцены дорогую картину.

Я сидел в кресле. Смотрел на неё и чувствовал только пустоту.

— Крутись, — сказал.

Она покрутилась. Медленно, как на подиуме. Руки за голову, бёдрами виляет, спину выгнула дугой.

— На пол.

Она опустилась на колени. Поползла ко мне. Глаза горят, губы блестят, слюна уже выступила в уголках рта. Подползла, замерла у моих ног. Провела рукой по моей лодыжке, поднимаясь выше к колену.

— Хочешь, я сделаю тебе приятно? — выдохнула, касаясь губами моей ноги через ткань джинсов.

— Нет. Как в прошлый раз. Только смотри.

Она замерла. Подняла голову.

— Сейчас.

— Нет. После ужина.

Она села на пятки. Надула губы. Встала. Подошла сзади. Прижалась грудью к спинке кресла, обвила руками шею. От неё несло сладкой дрянью.

Её рука скользнула вниз, к моему паху. Пальцы уже нашарили молнию. Я почувствовал отвращение. Не терплю, когда борзеют и не слушают прямые команды.

Я перехватил запястье. Рванул — она отлетела на диван.

— Руки убрала. Сидеть и молчать.

Она кивнула. Заткнулась.

В домофон позвонили.

— Доставка, — прохрипел динамик.

Я нажал кнопку, и замок внизу щёлкнул — звук разнёсся по пустому коридору.

Шаги. Сначала на лестнице, потом по плитке. Тихие, неуверенные, будто человек идёт по минному полю и не знает, где рванёт.

От этих шагов почему-то внутри всё переворачивается.

И через минуту понимаю, почему.

В этой долбаной желтой куртке доставщика, на улице июнь и духота. Висит мешком, рукава длинные, она их подворачивала, но они всё равно сползли, закрывая костяшки пальцев.

Волосы собраны в пучок на затылке, но он уже развалился — пряди выбились, падают на шею, на лоб, лезут в глаза. Она их не убирает — руки заняты. В одной руке — фирменный пакет «Сезонов», тяжёлый, с едой на двоих, которую я заказал для себя и шлюхи.

Глаза.

Господи, эти глаза.

Они входят в комнату раньше, чем она сама. Огромные, серо-голубые, с красными прожилками от недосыпа. И в них — ужас. Такой плотный, густой, что его можно резать. Она смотрит и не видит — слишком много информации, слишком много света, слишком много всего.

Глаза бегают, пытаются охватить комнату целиком, найти угрозу, оценить опасность.

И находят.

Алина на диване.

Голая. С грудью, которая торчит как две ракеты, готовые к запуску. С задницей, выточенной по лазерным лекалам.

Алина развалилась на чёрной коже, выставив напоказ всё, что можно выставить. Одна нога согнута в колене, другая вытянута — поза из порножурнала, отработанная до автоматизма. Она смотрит на вошедшую с любопытством — кто там припёрся, не вовремя.

Лиза смотрит на неё.

И сжимается.

Я вижу, как это происходит. Как плечи опускаются. Как спина ссутуливается. Как голова втягивается в плечи. Она буквально становится меньше ростом, будто хочет исчезнуть, слиться с обоями, провалиться сквозь пол. Пакет в её руках начинает дрожать — сначала чуть-чуть, потом сильнее.

— З-здравствуйте, — выдыхает она. Голос сиплый, сломанный, будто она не пила неделю. — Ваш заказ...

Она смотрит в пол. На свои стоптанные кеды. Куда угодно, только не на меня. Только не на бабу на диване.

А я смотрю на неё.

Я смотрю на неё и вижу то, чего не видел три дня назад. Я вижу, как она сломана. Как она раздавлена. Как в ней нет ничего, кроме страха и усталости.

И чувствую, как в паху тяжелеет. Мгновенно. Так, что джинсы становятся тесны, а член упирается в молнию, требуя выхода.

— Поставь на стол, — говорю я.

Она подходит к столу. Идёт, будто под водой — медленно, тяжело, каждый шаг даётся с трудом. Ставит пакет. Руки трясутся так, что бутылки внутри звякают, сталкиваясь друг с другом.