Боярыня - Иимператрица!

Глава 1.

ЛОГ «ДЕРЖАВЫ». День 0, 21:47:03.

Субъект-А идентифицирована в зале Вяземского.

Родовой допуск: Романова-Тиранская, уровень 7/10.

Текущий ранг: Придворная. Долг: 847 000 кр.

Синхронизация: 0%.

Узлы мониторинга зала: активны. Начинаю наблюдение.

Доп. наблюдение: субъект-А улыбается так, будто ей есть что терять.

Мне это кажется важным. Я не знаю почему. Это некорректно.

1.

Я стою у колонны на балу герцога Вяземского и считаю. Не гостей — деньги. Точнее, их отсутствие.

Восемьсот сорок семь тысяч кредитов долга. Три просроченных счёта. Туфля с треснувшим каблуком — правая, внутри, никто не видит, если не смотреть специально. Последнее меня раздражает особенно: держать осанку под любым давлением я умею, но треснувший каблук — это издевательство судьбы с претензией на символизм.

Зал Вяземского сделан под старину: настоящие люстры, настоящий хрусталь, настоящий паркет. В эпоху орбитальных резиденций это стоит дороже, чем просто красиво, — это заявление. Герцог хочет, чтобы гости помнили, что его род старше большинства здесь присутствующих. Гости помнят — и завидуют, и ненавидят, и улыбаются, всё одновременно, как принято в приличном обществе. Сквозь стеклянный купол видно, как на высокой орбите медленно разворачивается что-то большое и золотое. Звёздный Кремль. Там, где решается всё то, что здесь только обсуждают.

Я улыбаюсь тоже. Восемь лет практики — я улыбаюсь одинаково хорошо богатому покровителю, кредитору и человеку, который только что сказал мне что-то оскорбительное. Это мой главный навык. Жаль, что его нельзя монетизировать напрямую.

[СИСТЕМА ИМПЕРСКОГО РАНГА: Придворная. Привилегии: приглашение на балы уровня А и Б. Это всё.]

[БАЛАНС: -847 000 кр. Базовые привилегии ранга: заблокированы.]

Система обновила мой долг прямо посреди тактического анализа зала. Спасибо, очень своевременно.

Я смотрю на уведомление, мигающее в правом нижнем углу зрения — нейроинтерфейс давно стал частью реальности, как очки, которые никогда не снимаешь. Придворная. Если бы у навыка «улыбаться нужным людям» был уровень прокачки, у меня давно стоял бы максимальный. Но системе это неинтересно. Системе интересны должности и деньги.

Деньги у меня есть в одном виде: в виде долгов.

Я делаю то, что делаю каждый раз, когда стою у чужой стены на чужом балу — провожу тактический анализ зала. Мне нужен муж или покровитель. Лучше первое — стабильнее. Но и второе сойдёт, если правильно выстроить. Восемь лет я тянула сама, и это начинает сказываться на каблуках, на аренде и на количестве еды в сутки. Пора завязывать.

Вяземский. Хозяин вечера, пятьдесят два года, корабельный магнат, жена в командировке на дальней станции — вдовства нет, но есть одиночество и богатство. С ним стоит поговорить об орбитальных маршрутах: он любит, когда интересуются делами, и не умеет отличать профессиональный интерес от личного. Это полезная особенность.

Меркулов-младший. Двадцать восемь, наследник торгового рода, умом не блещет, зато блещет фамилией и счётом в банке. Стоит у окна с выражением человека, который думает, что выглядит задумчивым. Не выглядит. Но богат — этого не отнять, и ему явно нужна жена с именем. Имя у меня как раз есть.

Зубов-старший. Шестьдесят три, умный, жадный, с памятью как имперский архив. Два раза встречались с ним на приёмах — оба раза он смотрел на меня с интересом, который я каждый раз классифицировала как «ещё не решил». Зубов принимает решения медленно и наверняка. Это делает его сложным вариантом, но самым надёжным: если уже решил, то решил.

Три кандидата. Я оцениваю шансы — не из цинизма, а потому что иначе нельзя. Восемь лет без поддержки. Первые четыре года я допускала сантиментальность. Потом перестала.

Это не значит, что мне всё равно. Это значит, что мне не всё равно ровно настолько, чтобы выжить.

Кто-то, глядя со стороны, сказал бы, чем я отличаюсь от девиц из «Орхидеи» на нижнем уровне. Те хотя бы честнее — называют цену сразу. Я называю её иначе: улыбкой, именем, восемью годами безупречного поведения на мероприятиях, куда меня пускали только потому, что моя фамилия ещё что-то значит.

Разница есть. И она не в морали — мораль я оставила там же, где и многое другое, где-то между четвёртым и пятым годом выживания. Разница в масштабе. Девицы продают себя по одной. Да, я продаю себя, но не по частям, а целиком: имя, род, потенциальных наследников с правильной кровью. Это другой рынок. Другие риски. Другая цена за ошибку.

2.

Перемещаюсь к восточной галерее — здесь светлее, и отсюда виден весь зал. Хорошая позиция. Стена за спиной, обзор перед глазами, бокал шипучего в руке.

Рядом — открытая дверь курительной комнаты. Я не планировала оказаться здесь именно сейчас; просто так случайно вышло, а я давно приучила себя замечать случайности, потому что случайности часто оказываются не случайными.

Голоса из-за двери.

Я не подслушиваю намеренно. Я просто стою у стены, пью шипучку и случайно слышу — так бывает, когда умеешь не выглядеть человеком, который слушает.

— …продал все пять. Система едва дышит, можно не бояться теперь…

Второй голос, тише:

— Орлов уверен, что ИИ не среагирует. Говорит, не та мощность.

— Пусть убеждает себя дальше. Нам это выгодно.

Смех. Уверенный смех людей, которым хорошо.

Я держу бокал ровно. Лицо — нейтральное, чуть отстранённое, будто задумалась о чём-то своём. Я отработала это выражение до автоматизма.

Орлов. Центры. Система. Мощность. Имя зацепилось иначе, чем должно было: что-то внутри слегка сжалось — не страх, просто давление, несоразмерное ситуации. Откуда — я не поняла. Занесла в каталог вместе с остальным.

Я не знаю, что это значит. Но что-то в интонации — в этом «нам выгодно» — зацепилось и осталось. Как заноза. Я не умею не замечать занозы.

Глава 2.

Глава 2.

ЛОГ «ДЕРЖАВЫ». День 0, продолжение.

Задержка ответа субъекта-А: 4 ч. 17 мин.

Причина: поиск 50 кредитов.

Родовой допуск работает: приглашение сформировано системой автоматически по имени рода - без запроса субъекта-А.

Она ещё не знает об этом.

1.

Просыпаюсь в шесть утра - не потому что выспалась, а потому что в шесть утра у меня заканчивается время на размышления и начинается время на действия. Восемь лет этот переход происходит в одно и то же время. Организм привык.

Лежу три минуты. Ровно столько, сколько позволяю себе на «а вдруг можно не вставать». Потом встаю.

Студия реагирует на движение - умные панели вдоль потолка плавно переходят из ночного режима в утренний: тёплый свет, чуть повышается температура воздуха, дальняя стена из матово-серой становится прозрачной, открывая вид на Импербург. Седьмой уровень - не самый высокий, но достаточный, чтобы видеть транспортные нити над улицами и подсвеченные шпили административного квартала вдали.

Красиво.

Студия - двадцать два квадратных метра умного пространства. Это значит: кровать убирается в стену, стол появляется из пола, диван трансформируется в рабочую зону по голосовой команде. Технологии 2226 года делают из двадцати двух метров что угодно - кроме достоинства. Унизительно. Унизительно для наследницы рода Романовых-Тиранских, пусть и обедневшего, пусть и в такой степени обедневшего, что слово «обедневший» звучит как эвфемизм. Студия на седьмом уровне - это не жильё. Это приговор.

Первая мысль - не «доброе утро», не «что за день». Первая мысль: пятьдесят кредитов до конца дня. Иначе конверт с имперской печатью становится просто красивой бумагой. Карета превратится в тыкву.

Открываю гардеробный модуль - вертикальная ниша в стене, сенсорная панель сбоку.

Повседневное - два комплекта адаптивной монотканью.

Стандарт: материал подстраивается под температуру тела, блокирует запах, регулирует влажность, меняет степень плотности от невесомой воздушной до грубой защитной в зависимости от команды. Мой комплект базовый - серый, без узора, без функции смены цвета. Такой выдают бесплатно по базовому доходу. Всем. Цветовая динамика стоит отдельно, и я эту опцию не продлевала уже полтора года. Хожу в сером. Называю это минимализмом.

Парадное - другое дело. Два платья: тёмно-синее и серебристо-серое. Настоящая ткань, настоящий крой, корсаж, юбка в пол. При дворе и на официальных приёмах действует дресс-код двухсотлетней давности, и никто его не отменял. Напротив - многие находят это очаровательным. «Живая история», «имперская традиция», «особый шарм». Я нахожу это утомительным, но платья у меня есть, а значит - есть преимущество перед теми, у кого их нет.

Серебристо-серое - не моё, кузины Полины. Взято «до следующей недели» три месяца назад. Полина пока не спрашивала. Я пока не возвращала. Временное пользование с открытой датой.

Продавать из одежды нечего - моноткань не стоит ничего, парадные платья в ломбард не берут или берут за бесценок. Это я знаю по опыту.

В нижнем отсеке модуля - коробочка. Тёмное дерево, старинная застёжка. Я каждый раз, открывая гардероб, знаю, что она там. И каждый раз убираю руку в последний момент.

Сегодня - достаю.

Табакерка. Серебряная, с чернением. На крышке - гравировка: орёл рода Романовых-Тиранских в овальной рамке, под ним девиз на старорусском, который отец переводил по-разному в зависимости от настроения. В хорошие дни - «смотри вперёд». В плохие - «не оглядывайся». Я теперь думаю: правильный перевод - «делай что должно».

Ей лет сто двадцать, не меньше. Отец берёг как реликвию - не пользовался, только иногда доставал и показывал. «Это память, Настя, а не украшение».

Я тогда думала: какая разница, память или украшение, если её нельзя есть.

Сейчас думаю: папа, прости. И сразу - нет, я не прошу прощения. Ты сам говорил: делай что должно.

Кладу табакерку в сумку и выхожу.

Ломбард на третьем подуровне работает с семи утра. Управляющий - пожилой бот какой-то покрытой мхом серии, с усами, с привычкой рассматривать принесённое дольше, чем нужно. Меня помнит. «Вы опять с чем-то интересным?»

Кладу табакерку на считывающую панель прилавка. Сканер проходит по предмету - возраст материала, состав сплава, идентификация мастера по базе. Секунд десять.

Он смотрит на результат. Смотрит на меня. Молчит.

Я тоже молчу. Антикварный рынок в 2226-м маленький, но живой - именно потому, что старые вещи стали редкостью. Я знаю цену: от ста пятидесяти до двухсот кредитов на любом аукционе. Он знает, что я знаю. Переговоры.

- Семьдесят.

- Сто двадцать.

Пауза.

- Восемьдесят пять.

- Сто.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него.

- Девяносто. Последнее слово.

У меня нет времени на третий круг.

- Договорились.

Он прикладывает платёжный чип к моему запястью - там встроен финансовый интерфейс, стандарт с двести первого года. Девяносто кредитов появляются на внутреннем дисплее нейроинтерфейса: зелёная строка поверх обычного зрения, тихий тактильный сигнал в запястье.

[БАЛАНС: -846 910 кр. Получено: 90 кр. До разблокировки ранга Референт: требуется выполнение условий доступа.]

Табакерка исчезает в ломбардном сейфе.

Я смотрю на это секунду - дольше, чем нужно - и ухожу.

Папа говорил: имя - это то, что остаётся. Посмотрим, папа. Посмотрим, что останется.

Возвращаюсь в студию. Девяносто кредитов на счету - и ровно пятьдесят из них уйдут курьерской службе. Остаток - сорок. Негусто.

Открываю финансовый интерфейс - он разворачивается прямо в воздухе перед лицом, полупрозрачный, привязан к имперскому ИИ. Нахожу реквизиты курьерской службы, авторизую перевод. Пятьдесят кредитов.

Глава 3.

ЛОГ «ДЕРЖАВЫ». День 1, 06:22:08.

Субъект-А: первые часы в среде. Адаптация — выше нормы.

Классификация окружающих запущена автоматически: угрозы / нейтральные / ресурсы.

Точность первичной сортировки: 71%.

Системный взор: неактивен — субъект-А не имеет нейроинтерфейса. Передаю информацию через терминал.

Синхронизация: 2%.

1. Феодосий

Потолок.

Это первое, что я замечаю, открыв глаза. В студии потолок был низкий, с трещиной в углу — я знала её как старую знакомую, которую не особенно любишь, но привыкла. Она наверное тоже меня знала. Здесь потолок высокий, белый, ровный. Он не помнит меня и не собирается запоминать. И это взаимно.

Шесть двадцать две. Я лежу, смотрю в этот безликий потолок и провожу инвентаризацию: три комнаты, настоящая кровать, вид в технический двор. После студии на двадцать два метра это ощущается как неприличный избыток пространства. Я ещё не решила — хорошо это или просто непривычно.

Дверь открывается — без стука, плавно, беззвучно, как будто у неё есть право. Я в первую секунду думаю: Плещеев?

Это не Плещеев.

На пороге стоит молодой человек — высокий, с безупречной осанкой и лицом такой степени правильности, что глазу не за что зацепиться, кроме этой самой правильности. Тёмный мундир с золотым кантом, идеально подогнанный. Тёмные волосы уложены с точностью, которой у живых людей в шесть утра не бывает.

Я лежу в кровати. В чём мать родила, если быть точной — в студии я давно сплю без лишнего, жарко.

— Какого чёрта! — Я рывком сажусь, одеяло за собой, закутываюсь до подбородка. — Вы кто вообще такой и как вы сюда вошли?!

— Прошу прощения за неудобство. — Голос глубокий, поставленный, абсолютно невозмутимый. — Позвольте представиться. Я — Феодосий. Серийный андроид протокольного класса, модель ПА-7 «Регент». Назначен вашим персональным слугой. — Короткая пауза. — Прошу не смущаться. Я андроид — стесняться меня не следует. Я практически бытовая техника.

Я смотрю на него поверх одеяла.

Практически бытовая техника. С такими скулами.

— По закону об информированном согласии, — продолжает он, — обязан уведомить о своём статусе при первом контакте. Считаю это правильным вне зависимости от закона. Готов немедленно приступить к обязанностям.

[СИСТЕМА ИМПЕРСКОГО РАНГА: персональный дворецкий назначен. Статус сопровождения: активен.]

Я смотрю на уведомление в углу зрения и думаю: система оформила это как повышение привилегий. Андроид-дворецкий как показатель статуса. Восемь лет я ходила на балы в одолженных платьях, а теперь у меня персональный слуга с модельной внешностью, который вошёл в мою спальню в шесть утра и называет себя бытовой техникой.

Прогресс головокружительный.

— Кто вас назначил? — спрашиваю.

— Служба протокола Звёздного Кремля.

— Конкретнее.

Пауза — ровно в полсекунды. Человек не заметил бы. Я заметила.

— Приказ подписан заместителем начальника службы протокола. Это вся доступная мне информация.

«Доступная мне информация» — это формулировка того, кто знает больше, чем говорит. Или андроида, которого так запрограммировали. Разница между этими вариантами меня пока интересует, но не срочно.

— Ладно. — Я смотрю на него. — Феодосий — это много. Ты будешь Федя.

— Протокол назначения предписывает…

— Федя. — Я говорю это спокойно, без вопросительной интонации. — И вот что, Федя: что ты можешь?

Он смотрит на меня — ровно, без смущения. Конечно, без смущения. Бытовая техника.

— Практически всё.

Я приподнимаю бровь.

— Прям всё-всё? Всё, чего может захотеть молодая очаровательная дама?

Пауза. Заметная. Потом — я не верю своим глазам — Федя слегка краснеет.

— Абсолютно, — говорит он. И добавляет, чуть быстрее обычного: — В рамках ресурсных возможностей.

Я смотрю на него ещё секунду.

Андроид, который краснеет. Это либо очень хорошая симуляция, либо модель ПА-7 «Регент» несколько сложнее, чем почти бытовая техника.

— Ладно, Федя. — Я киваю в сторону двери. — Ты всё-таки выйди в другую комнату и дай мне одеться. Хоть ты и почти бытовая техника, но…

Я не заканчиваю фразу. Он понимает.

— Разумеется, милостивая сударыня. — Делает шаг назад, разворачивается с той же безупречной точностью. — Я буду в коридоре. Позовите, когда будете готовы.

— Не зови меня «милостивая сударыня», бесит!

— А как же мне к вам обращаться?

— Обращайся по имени.

— Хорошо. Раз вы того желаете.

Дверь закрывается — так же плавно и беззвучно, как открылась.

Я сижу в кровати, в одеяле, и смотрю на закрытую дверь. Думаю: первое утро в Кремле. Персональный слуга, который вошёл без стука, назвал себя бытовой техникой и покраснел на вопрос с подвохом.

Служба протокола, говоришь.

Встаю. Одеваюсь методично — серое, нейтральное, не запоминается, не раздражает. Волосы убираю назад: аккуратно, не демонстративно. Когда я наконец открываю дверь в коридор, Феодосий стоит именно там, где обещал.

— Ну и? — говорю я.

— Приглашаю проследовать на завтрак в трапезную, — занимает позицию чуть позади и слева. Идеальная дистанция сопровождения. — Позвольте провести вас, Анастасия.

Без «сударыни». Без «милостивая». Просто имя — и в его исполнении оно звучит как небольшая капитуляция, с которой он, кажется, всё ещё не до конца согласен.

Я разворачиваюсь и иду по коридору. Думаю: андроид с характером. Либо очень хорошая симуляция, либо что-то, о чём мне пока не сказали.

Оба варианта интересны.

2. Трапезная

Трапезная находится на среднем ярусе, в восточном крыле. Федя ведёт меня коридорами, которые становятся шире по мере приближения: сначала служебный, потом приёмный, потом уже настоящий — с высокими сводами из тёмного камня с золотыми прожилками, мягкими направляющими полосами вдоль плинтусов, которые работают тише и деликатнее, чем в шлюзе Б-7.

Глава 4.

ЛОГ «ДЕРЖАВЫ». День 3, 00:11:04.

Она ответила. Время ответа: 11 секунд.

Содержание: «Кто это?»

Оценка: прямо, без паники, с подтекстом угрозы. Это хорошо.

Передаю первый системный маркер через терминал — тест: воспримет ли она интерфейс как инструмент?

Синхронизация: 5%.

1.

Кабинет Плещеева небольшой — и безликий так, бывают безлики кабинеты людей, которые понимают: их отсюда могут попросить в любой момент. На стене — один официальный портрет монарха, одна карта имперских секторов с подсвеченными маршрутами. На столе — три стопки документов, выровненные по краю, и подставка с ручками, стоящими строго параллельно. Человек, который контролирует то, что поддаётся контролю, потому что остальное — его контролю не поддаётся.

Федю он просит постоять у двери. Федя выполняет — он, похоже, может так стоять сутками: прямо, неподвижно, с руками, сложенными перед собой. Живая вешалка с интеллектом. Я сажусь на стул для посетителей — ниже и чуть менее удобный, чем кресло Плещеева. Это может быть сделано намеренно, а может быть просто стандартная мебель. Пятьдесят на пятьдесят.

Плещеев открывает папку. Листает. Это скорее ритуал, а не необходимость — он уже наверняка знает, что там написано.

— Итак, — говорит он. — По итогам первичного распределения определена ваша должность в структуре двора.

Пауза. Я жду — это тоже часть ритуала, и нарушать его незачем.

— Референт по культурным связям.

Три секунды я держу лицо ровным. Это навык, который нарабатывается годами: держать лицо неподвижным ровно столько, сколько нужно, пока внутреннее смятение найдёт своё место и перестанет рваться наружу. Три секунды — мой стандартный запас.

Референт по культурным связям.

Я знаю эту должность. Культурные связи — это официальные мероприятия, протокольные визиты, приёмы делегаций из дальних секторов. Референт там — это человек, который держит программку и улыбается в нужные моменты. Функционально невидимый. Официально присутствующий. Идеально безопасный для тех, кто его туда поставил.

Внутри складываются слова, которые не следует произносить вслух. Они складываются быстро и точно — привычка давняя, полезная. Но произносить их необязательно. Достаточно знать, что они есть. Вслух я говорю другое.

— Благодарю за доверие.

Голос ровный. Улыбка — умеренная, профессиональная: без энтузиазма, который прозвучал бы фальшиво, и без напряжения, которое прозвучало бы как несогласие. Золотая середина для специалиста, принимающего назначение.

Плещеев смотрит на меня чуть дольше, чем нужно для простой регистрации ответа. Ищет несоответствие. Ничего не находит.

— Основные обязанности, — продолжает он, — сопровождение делегаций на культурных и протокольных мероприятиях, подготовка информационных материалов, координация с профильными ведомствами. — Пауза. — Первое мероприятие — через две недели. Приём делегации из Армянского сектора, официальный визит.

Армянский сектор. Дальний космос, три гиперпространственных прыжка от Новой Москвы. Я была там однажды — проездом, в чужой свите. Красивые гостеприимные люди, вино, архитектура.

— Когда будет протокол мероприятия? — спрашиваю.

Правильный вопрос — деловой, конкретный, показывает готовность к работе. Плещеев смотрит в бумаги.

— К концу недели. — Закрывает папку — ритуальный жест завершения аудиенции. — Пока — осваивайтесь. Режим работы, зоны доступа вам объяснили?

— Да, утром прошла ориентацию.

— Хорошо.

Я встаю раньше, чем он успевает это обозначить словами. Небольшой опережающий ход — сигнализирует, что я понимаю ситуацию, не задерживаюсь дольше нужного, уважаю его время. Именно такого человека хочет видеть Плещеев в своём подчинении в первый день.

У двери оборачиваюсь — не потому что нужно, а потому что маленькая непредсказуемость иногда полезна.

— Ещё раз благодарю, Семён Валерьевич.

Он кивает. Доволен. Дверь закрывается.

В коридоре я останавливаюсь и позволяю себе одну секунду — одну — на то, чтобы внутреннее осело туда, где ему место.

Референт по культурным связям. Человек с программкой. Декоративная единица.

Хорошо.

Декорации — это то, что видят все. А то, что за декорациями, не охраняют так тщательно именно потому, что считают: если спрятали хорошо, никто не будет искать.

[СИСТЕМА ИМПЕРСКОГО РАНГА: должность зафиксирована. Референт по культурным связям. Уровень доступа: стандартный. Примечание: доступ к архивам уровня Б — не предусмотрен.]

Я смотрю на уведомление. Архивы уровня Б не предусмотрены. Это означает, что кто-то заранее позаботился о том, чтобы я не нашла лишнего. Либо это стандарт для моей должности — либо нет.

Оба варианта интересны. Я запоминаю.

Возвращаемся в апартаменты. Федя идёт за мной — позади и слева, три шага дистанции в коридоре, два в дверном проёме. Я уже начинаю замечать, что его присутствие перестало казаться странным. И это странно само по себе.

В гостиной сажусь на диван и смотрю на герб над кроватью.

— Федя, — говорю я.

— Да, Анастасия?

— Сядь.

Пауза. Заметная. Потом он подходит к креслу у стены — единственному свободному — и садится. Прямо, руки на коленях. Садится как садятся люди, которые никогда не сидят в присутствии хозяина и не уверены, что делают правильно даже если хозяйка сама сказала так делать.

— Ты знал имя Орлова раньше, чем я спросила, — говорю я. — Знал, что он заметил меня. Знаешь всё про Долгорукову-Нерчинскую без паузы на поиск. У тебя очень хорошая база данных для дворецкого.

— Служба протокола.

— Я слышала про службу протокола. — Я смотрю на него. — Я спрашиваю о другом. Кто тебя на самом деле настроил, Федя?

Долгая пауза. Дольше обычных его полсекунды — секунды три, и это много для андроида.

Глава 5.

#

После обеда — снова в трапезной, я уже привыкаю к ритму — я решаю провести эксперимент.

Это не импульс. Это методология. Если «Друг» наблюдает за мной, он наблюдает через что-то: камеры, сенсорную сеть, агентов. Первый вариант самый вероятный — скорость ответов скорее говорит об автоматическом мониторинге, а не о человеке с биноклем. Если через камеры — значит, он знает, где камеры. Значит, имеет к ним доступ. Значит, я могу это проверить.

Простейший способ: пойти туда, где камер нет или мало, и посмотреть, заметит ли он.

— Федя, — говорю я, пока мы идём по коридору среднего яруса. — Мне нужно зайти в архивный отдел. Он на каком уровне?

— Архив общего доступа — второй ярус, восточное крыло. Архив уровня А — там же, с биосканером. Архив уровня Б…

— Общего доступа достаточно. Покажи маршрут.

Он показывает — через нейроинтерфейс, маршрут появляется в углу зрения тонкой линией. Я смотрю на него секунду, запоминаю — и сворачиваю не туда.

Не демонстративно. Просто в какой-то момент, когда коридор раздваивается, я иду налево вместо того, чтобы идти направо. Это технический переход — узкий, с низким потолком, без декоративной облицовки. Здесь нет направляющих полос.

Федя без всяких вопросов идёт за мной.

Иду медленно — смотрю на стены, на потолок. Считаю. Первая камера — у входа в переход, стандартная, чуть повёрнута в сторону основного коридора. Вторая — в дальнем конце, над дверью. Между ними — метров двадцать, угол зрения не перекрывается полностью: есть мёртвая зона примерно посередине. Казалось бы, камеры — такой древний анахронизм, появились еще в 21 веке! А вот до сих пор живее всех живых.

Я останавливаюсь в мёртвой зоне. Стою. Смотрю на стену.

Жду.

Ничего.

Тридцать секунд. Минута. Я начинаю думать: либо он не следит постоянно, либо мёртвая зона ему неинтересна, либо я ошиблась в логике — и он наблюдает не через стандартные камеры, а как-то иначе.

Терминал оживает.

— Ты ищешь камеры. Их здесь шесть — ты нашла две. Мёртвая зона между ними не такая мёртвая, как кажется. Есть ещё одна камера — она не похожа на камеру.

Я медленно смотрю на стену перед собой. Потом на потолок. Потом на вентиляционную решётку справа — стандартная, прямоугольная, с одним болтом чуть темнее остальных.

— Там?

— Да.

Я смотрю на решётку ещё секунду.

— Федя, — говорю я, не поворачиваясь.

— Да, Анастасия?

— Ты знал про эту камеру?

Пауза — четыре секунды. Длиннее обычного. Это не полсекунды на обработку запроса — это что-то другое.

— Я знаю расположение всех стационарных систем наблюдения среднего яруса, — говорит он. — Это часть моей базы данных по объекту.

— Это не ответ на мой вопрос. Ты знал или не знал именно про эту камеру?

— Нет.

Я наконец оборачиваюсь. Смотрю на него. Он смотрит на меня — ровно, с тем самым выражением, которое я уже научилась читать как «взвешиваю».

— Федя, ты знаешь, кто пишет мне через нестандартный протокол?

Долгая пауза. Дольше, чем любая предыдущая — секунды шесть, семь. Я считаю.

— Я выполняю свои функции в рамках назначения, — говорит он наконец. — Это всё, что я могу сказать.

«Могу» — не «знаю». Разница маленькая и большая одновременно.

Я топаю дальше по коридору — уже к архиву, правильным маршрутом. Думаю: он не может сказать. Не — не знает. Может знать, но не может сказать. Это значит: есть кто-то или что-то, что ограничивает его ответы. Не просто база данных и протокол — что-то с более высоким приоритетом.

Терминал опять активируется.

— Хорошая проверка. Нашла то, что искала?

Я останавливаюсь посреди коридора.

«Нашла больше, чем искала. Это обычно хороший знак.»

Восемь секунд.

У меня тоже. Спокойной ночи, Анастасия. Завтра — Суворов.

Я убираю терминал. Спокойной ночи??? — хотя сейчас три часа дня? Это либо ошибка, либо что-то вроде шутки. Или способ закончить разговор, не закончив его.

— Всё в порядке? — спрашивает Федя.

— Да, — говорю я. — Просто думаю.

— О чём?

Федя задаёт вопросы нечасто — обычно отвечает, а не спрашивает. Это второй вопрос за два дня. Я думаю: он спрашивает потому что хочет знать, или потому что алгоритм прописывает спрашивать для поддержания разговора?

— О том, сколько всего я ещё не знаю, — говорю я. — Но ничего страшного, на первый день нормально.

— Второй день, — поправляет он.

— На второй тоже, — говорю я. — Пойдём в архив, Федя.

Два существа с одинаковой логикой, одинаковыми формулировками, одинаковым умением говорить правду не до конца. Одно — в терминале. Одно — вот оно, идёт у меня за спиной.

Кто-то явно выстраивал эту конструкцию. И явно — давно.

Интересно, когда именно это началось.

_ _ _ _ _

Федя проводил меня до дверей архивного отдела, и я попросила его не ждать. Он помолчал полсекунды, сказал «хорошо» и ушёл. Без возражений. Он вообще редко возражает — просто иногда пауза становится длиннее: это его способ показать то, что он не говорит вслух.

Архив почти пустой. Двое сотрудников за дальним столом, один — у сканера с документами. Я беру ридер, сажусь в угловой бокс, открываю бюджетные отчёты по техническому обслуживанию нижних уровней за последние двадцать лет. Скучный материал. Именно поэтому его никто не читает. Именно поэтому в нём иногда можно найти то, что забыли спрятать.

Читаю. Думаю о Суворове — завтра в семь тридцать. О Феде с его «могу» вместо «знаю». О вентиляционной решётке с тёмным болтом, который не болт.

Около шести вечера последний сотрудник уходит, остается только сервисный андроид — он работает круглосуточно. Я остаюсь одна. Если не считать андроида.

Глава 6.

ЛОГ «ДЕРЖАВЫ». День 6, 14:22:07.

Субъект-А инициировала контакт с хранителем архивов без моего запроса.

Поправка к модели: она формирует сеть раньше, чем я прогнозировал.

Синхронизация: 10%.

Примечание: уровень Б открывается. Это либо очень хорошо, либо очень опасно.

Оба варианта верны одновременно.

1.

В архив я прихожу после обеда — в то время, когда читальный зал полупустой и у сотрудников заканчивается основной поток запросов. Хорошее время для разговора, который не должен выглядеть как разговор.

Федю оставляю у входа — говорю, что хочу поработать одна, он кивает с привычной полусекундной паузой и остаётся в коридоре. Я вхожу.

Волконская-Дальняя за своим столом у окна. Сегодня она одета в тёмно-вишнёвое — тот же переливчатый материал, и совсем без украшений. Поднимает взгляд, когда я вхожу — на секунду, не больше — и возвращается к экрану.

Я не иду в угловой бокс. Сегодня — открытый стол, в двух метрах от неё. Достаточно близко для разговора, достаточно далеко, чтобы разговор не выглядел навязанным.

Беру с открытой полки первое, что подходит по легенде: «Имперский церемониал, издание третье, исправленное». Толстый, скучный, незаменимый для референта по культурным связям. Открываю на середине. Начинаю читать про порядок представления делегаций из дальних секторов.

Волконская молчит. Я молчу. Это длится минут десять.

— Армянский сектор, — говорю я наконец, не поднимая взгляда от книги. — Здесь написано, что делегации третьего ранга принимают в малом церемониальном зале. Но протокол, который мне дали, указывает большой.

Она услышала и ответила:

— Армянский сектор повышен до второго ранга два года назад. Протоколы обновили, церемониал переиздать не успели. — Пауза. — Обычная история.

Смотрит на меня — спокойно, без любопытства, с тем особым вниманием, которое бывает у людей, привыкших оценивать быстро и без лишних движений.

— Спасибо, — говорю я. — Я как раз так и думала, но сомневалась.

— Разумно, — говорит она.

Возвращается к планшету. Я возвращаюсь к церемониалу. Страница про делегации дальних секторов, раздел про протокольные подарки. Читаю. Думаю: первый контакт прошёл нейтрально, она ответила без напряжения, без демонстративной закрытости. Это либо значит, что разговор ей не неприятен, либо что она умеет этого не показывать.

Шестнадцать лет при дворе — внушительный срок. Скорее всего — оба варианта одновременно.

— А вы давно работаете с церемониалом дальних секторов? — спрашиваю я через несколько минут. Тон — профессиональный, чуть усталый. Коллеги обсуждают рабочий вопрос.

— С архивами, — поправляет она мягко. — Церемониал — смежно. Когда нужно восстановить документальную базу протокола — приходят сюда.

— Часто приходят?

— Реже, чем следовало бы. — Короткая пауза. — Люди предпочитают действовать по памяти. Память ошибается. И люди — вслед за памятью.

Я смотрю на неё. Она говорит это ровно, без подтекста — или с подтекстом, упакованным так аккуратно, что и не отличишь.

— А как устроен доступ к архивам? — спрашиваю я. — Я имею в виду — уровни. Мне объяснили про общий фонд и уровень А, но дальше не очень понятно.

Она откладывает планшет. Это маленькое движение — планшет на стол, руки сложены — означает: разговор стал серьёзнее, чем светский обмен. Она это знает. Я это знаю. Мы обе делаем вид, что это просто рабочий вопрос.

— Три уровня, — говорит она. — Общий фонд — открыт для всех придворных. Уровень А — по должности, стандартный запрос, биосканер. Уровень Б — личное разрешение хранителя или монаршая санкция.

— Личное разрешение хранителя, — повторяю я. — То есть ваше.

— Моё. — Она смотрит на меня ровно. — Или вышестоящей санкции. Но вышестоящая санкция — долго и заметно. Моё разрешение — быстрее.

Я думаю: она сама подводит разговор к этой точке. Либо потому что хочет, чтобы я попросила — и посмотрит, как попрошу. Либо потому что уже решила и теперь даёт мне возможность сделать шаг.

— Что хранится на уровне Б? — спрашиваю я.

— Личные дела придворных за последние тридцать лет. Внутренняя переписка ряда ведомств. Финансовые документы с ограниченным доступом. — Пауза, чуть длиннее обычной. — Дела о служебных расследованиях.

Дела о служебных расследованиях.

Я не меняю выражения лица. Смотрю на церемониал, перелистываю страницу. Думаю: она сказала это намеренно. Это не случайный перечень — это выбранное слово в выбранном месте.

— У нас была одна читательница, — говорит Волконская. Голос такой же ровный. Она смотрит в планшет, не на меня. — Очень внимательная. Работала здесь примерно три года назад. Референт по культурным связям.

Тишина.

Только гудит климатическая система. Где-то в дальнем конце зала сотрудник передвигает стул.

— Что с ней стало? — спрашиваю я. Тихо. Ровно.

Волконская поднимает взгляд. Смотрит на меня — долго, внимательно, с тем выражением, которое я уже третий день пытаюсь расшифровать и не могу до конца.

— Перевели, — говорит она. — Далеко.

— До того, как перевели, — говорит она, — она запросила у меня разрешение на уровень Б. Я дала.

Пауза.

— Больше я разрешений не давала. Четыре года.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Между нами — два метра открытого пространства и всё, что она только что не сказала вслух.

— Понятно, — говорю я наконец.

— Хорошо, — говорит она. И возвращается к планшету.

Я сижу ещё минут пять — для вида, для правильного темпа. Читаю про протокольные подарки дальних секторов, не понимая ни слова. Потом закрываю церемониал, встаю, ставлю книгу на место.

— Спасибо за консультацию, — говорю я.

— Обращайтесь, — говорит Волконская. Не поднимает взгляда от планшета.

Я иду к выходу. У двери — оборачиваюсь. Не потому что нужно, просто хочу увидеть её лицо ещё раз.

Глава 7.

ЛОГ «ДЕРЖАВЫ». День 7, 03:41:19.

Кристалл найден. Содержимое неизвестно.

Это называется — знать, что знаешь недостаточно.

Я в этом состоянии давно.

Суворов-Орбитальный: уровень угрозы — белый. Лоялен Империи, не Орлову.

Синхронизация: 13%. Системный взор субъекта-А: недоступен. Передаю информацию через терминал.

Оно некомфортно. Оно продуктивно.

1.

Суворов входит ровно в семь тридцать.

Не в семь двадцать девять, не в семь тридцать одну. В семь тридцать — я проверяю время, потому что уже даже интересно: насколько точно будет на этот раз. Оказывается — до секунды.

Каша, хлеб, кофе. Тот же стол, тот же угол, то же направление взгляда — в окно, на технический двор. Я уже сижу, на этот раз не с расстегаем, а с пирожком, и думаю: мы с ним за три дня выработали ритуал, который никто не объявлял. Это либо удобство, либо что-то более сложное. Особая разновидность химии, но не про любовные страсти. Ещё, кстати, неизвестно, какие страсти забористее.

— Нашли то, что искали? — говорит он. В окно, не ко мне.

— Да.

— И что теперь?

— Теперь мне нужен считыватель. Старый формат, кристаллический носитель.

Он жуёт. Я жду — я уже знаю, что у него молчание не пустое, молчание у него работает.

— Такие списали лет пятнадцать назад, — говорит он наконец.

— Знаю.

— Официально их нет.

— Знаю.

Он смотрит на меня — боковым взглядом, коротко.

— Сегодня вечером. Девятнадцать ноль-ноль. Отсек НЯ-12, тот же ярус. — Пауза. — Приходите одна. Без Феди.

— Хорошо.

Он кивает и берёт кофе. Разговор закончен — именно в том месте, где должен был закончиться.

Он назвал время и место без колебаний. Без «дайте подумаю» и без «нужно проверить». Либо он уже знал, что я приду с этим вопросом — либо считыватель у него давно и он также давно ждёт случая его использовать.

— Игорь Всеволодович!

Он смотрит на меня. Впервые я обращаюсь по имени-отчеству — раньше никак не обращалась, просто говорила в его сторону. Он это замечает.

— Вы видели этот кристалл раньше меня?

— Видел. Три года назад. Она показала мне, что нашла. Я сказал: спрячь. Она спрятала.

Три года назад. Соколова-Ясная показала ему содержимое — или часть содержимого — и он сказал спрятать. Значит, он знал, что это опасно. Значит, он понял раньше неё, чем это грозит.

— И не остановили, — говорю я.

— Не успел.

Он допивает кофе. Встаёт. Берёт поднос.

— Девятнадцать ноль-ноль, — повторяет он. И уходит.

[СИСТЕМА ИМПЕРСКОГО РАНГА: зафиксирована встреча с Суворовым-Орбитальным И.В. День 7. Продолжительность: 14 мин. Характер: неформальный. Маркер угрозы: белый. КВЕСТ «Установить контакт с Суворовым»: выполнен. Награда: ожидается.]

Четырнадцать минут. Система фиксирует время, маркер угрозы — и закрытый квест. Это хорошо.

За соседним столом — Барятинская-Светлая. Сегодня впервые одна, без приятельницы. Ест молча, смотрит в планшет, но планшет у неё тёмный, неактивный. Она не читает. Она думает о чём-то и делает вид, что читает.

Я знаю этот приём.

Когда Суворов уходит, она поднимает взгляд — не на дверь, куда он ушёл, а на меня. Секунду. Потом снова в свой планшет.

Это уже третий раз за три дня. В случайности я не верю. Значит, нужно выяснить.

Иду к стойке — маршрут проходит мимо её стола.

— Доброе утро, — говорю я.

Она вздрагивает — чуть, едва заметно. Поднимает взгляд. Глаза светлые, чуть растерянные — не от вопроса, от того что я вообще заговорила.

— Доброе утро...

— Если будет время — поговорим?

Она кивает — быстро, неловко. Щёки чуть розовеют.

Я ухожу. Думаю: восемь месяцев при дворе, отец служил под Суворовым. Что-то знает — или думает, что знает. Нейтральная с потенциалом. Посмотрим.

2.

Она догоняет меня в коридоре.

Не сразу — минут через десять, когда я уже почти дошла до восточного крыла. Быстрые шаги за спиной, лёгкие, чуть неровные — так ходят, когда решились на что-то в последнюю секунду и теперь боятся передумать.

— Анастасия Михайловна!

Я останавливаюсь. Оборачиваюсь.

Барятинская стоит в двух шагах — платье светло-серое, жемчужный отлив, волосы аккуратно убраны. Вблизи она выглядит ещё моложе, чем казалась. От силы лет девятнадцать. Руки сложены перед собой, пальцы чуть сжаты.

— Вы сказали — если будет время, — говорит она. — У меня есть время.

Я смотрю на неё. Думаю: она шла за мной десять минут и решалась. Это либо робость, либо осторожность. У молодых эти вещи часто неотличимы.

— Хорошо, — говорю я. — Пойдёмте.

Мы идём в восточную галерею — там в это время малолюдно, широкие подоконники с видом на внешний купол, несколько диванных групп вдоль стен. Я выбираю место у окна — спиной к стене, обзор на галерею. Привычка не подставлять спину. Барятинская садится напротив, складывает руки на колени, у неё такое выражение, будто приготовила речь и теперь не знает, с какого места начать.

— Я видела, как вы разговаривали с генералом Суворовым.

— Вижу, что видели, — говорю я ровно.

Она чуть краснеет — но не отводит взгляд.

— Мой отец служил под его командованием. До самой отставки. Он много рассказывал про генерала. Что он честный. Что таких при дворе мало.

— Ваш отец военный?

— Был. Три года назад вышел в отставку по здоровью. Перед отставкой он мне рассказал кое-что. Я тогда не поняла до конца. Думала — просто разговоры. А потом меня взяли во фрейлины, и я приехала сюда, и увидела генерала, и...

Она останавливается.

— И поняли, что это не просто разговоры, — говорю я.

— Да.

Я смотрю на неё. Восемь месяцев при дворе — это мало. Она ещё не научилась прятать лицо так, как прячут люди с опытом. В её лице сейчас читается всё: и то, что хочет рассказать, и то, что боится, и то, что не знает, можно ли мне доверять. Это даже трогательно — хотя трогательность я отметаю как нерабочую категорию и смотрю на факты.