Брачный приговор

Глава 1

✧ ˚₊‧⁺˖ ♡ Карина ♡ ˖⁺‧₊˚ ✧

Говорят, что то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Интересно, тот, кто это придумал, вообще видел, как медленно умирает родной человек? Смотрел, как лицо матери, которая когда-то могла одним взглядом заставить тебя замолчать и сесть делать уроки, превращается в восковую маску, под которой проступают кости?

Нет, это не делает сильнее. Это высасывает все силы до капли. Ты становишься слабым настолько, что начинаешь тихо, в самой глубине, ненавидя себя за это, желать, чтобы все поскорее закончилось. Чтобы она перестала мучиться. И после каждой такой мысли тебя выворачивает наизнанку от собственного бессилия и стыда.

— Ну давай, мамуль, ещё ложечку. Самая последняя, честное слово.

Я держу ложку с овсянкой — безвкусной размазнёй, которую здесь называют кашей — в паре сантиметров от её губ. Мама качает головой, и этот жест такой родной, что у меня внутри всё переворачивается. Когда я была мелкой, она могла часами сидеть со мной за столом, пока я не съедала всё до крошки. «Вон в Африке дети голодают, а ты нос воротишь». Теперь я сижу с ней и умоляю съесть хоть немножко.

— Мам, ну пожалуйста. Это буквально последняя ложка. Ты же можешь, я знаю. Просто открой ротик, и всё.

Она смотрит на ложку, и её взгляд то фокусируется, то снова уплывает куда-то к окну. Я задерживаю дыхание, когда она наконец размыкает губы. Смешно и горько — радоваться тому, что человек просто согласился проглотить жидкую кашу. Сухие губы осторожно смыкаются вокруг ложки, и я медленно вынимаю её.

— Умница, мам. Вот видишь, как легко.

Мама жуёт. Медленно, с видимым усилием, словно это не каша, а кусок резины. Но жуёт и глотает. Настоящий боец. Она всегда была бойцом, просто раньше это выглядело иначе.

Сегодня мне кажется, что Вселенная решила дать нам передышку. Мама поела уже два раза и даже нашла в себе силы выйти на улицу — медсестра выкатила её коляску во внутренний дворик, и они минут пятнадцать сидели на солнце. Я мысленно перекрестилась и поблагодарила всё, что только можно, за эти маленькие победы.

Три месяца в хосписе «Надежда» превратили её в тень. Семь килограммов потери веса, а она и раньше была не крупной — килограммов шестьдесят, не больше. Смотреть на это невозможно, но я смотрю. Потому что кто, если не я?

Врождённый порок сердца. Такая простая фраза для такой огромной беды. Его должны были вылечить ещё в детстве, но в те времена, когда денег не было даже на нормальную еду, не то что на операции — не вышло. И вот теперь болезнь добивает её. Трубки торчат из мамы как из куклы, тянутся к пищащим аппаратам, которые высвечивают цифры. Цифры, которые говорят без слов — тело сдаётся. А разум — ясный, светлый, целый, она всё понимает. Всё. И это самое страшное — быть запертой в собственном теле, которое не слушается, когда ты хочешь просто сказать дочери, что любишь её.

Я ставлю миску на тумбочку у двери, чтобы Таня, сиделка, потом забрала, и опускаюсь в кресло. Оно из дешёвого кожзаменителя, светло-зелёное, и в нём уже есть форма моей задницы — три месяца ежедневного сидения не проходят бесследно. Мама засыпает почти сразу, только голова глубже уходит в подушку.

Я слушаю её дыхание — тяжёлое, хриплое, каждый вдох даётся с трудом. Воздух со свистом входит и выходит, как в старом паровозе. И я снова ловлю себя на мысли: хорошо бы это прекратилось. Чтобы она просто закрыла глаза и больше не открывала. Чтобы боль отступила. И сразу же меня накрывает волной стыда… Какая же я после этого дочь? Должна же я верить, надеяться, внушать ей, что всё будет хорошо, а я просто сижу и жду конца. Потому что жизнь давно научила: надежда — это красиво, но бесполезно. Как зонтик во время урагана.

В дверь тихонько стучат, и в палату заглядывает Татьяна. Улыбается — своей обычной улыбкой, от которой в уголках глаз собираются морщинки. Я люблю эти морщинки. Они говорят о том, что она действительно улыбается часто и искренне, а не просто из вежливости.

— Привет, Тань. Как дома дела?

— А, нормально, — она подходит к мониторам, берёт карту. — Мелкий мой опять на уши всех поставил, а Макс, как обычно, в стороне стоит и умиляется. Ну просто образцовый отец, блин. Ребёнок вообще перестал его бояться, слышит «вот отец придёт» — и хохочет, как ненормальный. Ну и что это за воспитание?

Я невольно улыбаюсь. Татьяна — единственный человек, который может рассказывать о домашних проблемах так, что они звучат как анекдот. И это спасает. Правда спасает, когда ты часами сидишь в палате рядом с умирающим человеком.

— Ой, Тань, да ладно тебе, твой Макс просто души не чает в сыне. Он же расплачется, если его пальцем тронет.

— Ну и пусть плачет, — она отмахивается, но я вижу, что ей приятно. — Мужчины, они все такие. Им лишь бы в добряков поиграть, а вся тяжёлая работа на женщине. Я вообще пришла маму твою проверить, — она откладывает карту и подходит к кровати. — Состояние стабильное. Не улучшается, но и не ухудшается. Для нас это хорошо, правда?

Я киваю. Она никогда не врёт и не приукрашивает.

— Ладно, я тогда пойду. Мне нужно остальных пациентов обойти, а потом вернусь к вам.

— Давай. Если что — сразу позвоню.

Я с трудом выбираюсь из кресла, поднимаю с пола рюкзак. Да, в тридцать два года я всё ещё хожу с рюкзаком, на котором нарисованы супергерои. Паучьи человечки, зелёные монстры в порванных штанах и вся эта пафосная красно-бело-синяя братия. Это единственное, что осталось от моей нормальной жизни, которая была до всего этого ада. Я чувствую себя голой без этого рюкзака, так что можете считать меня инфантильной дурой — мне всё равно.

Телефон в кармане начинает вибрировать, когда я уже выхожу в коридор. Номер незнакомый. Какая-то часть меня, въевшаяся ещё с детства, когда мы постоянно прятались от коллекторов, шепчет: не бери трубку. Но потом я вспоминаю, что последний раз я кому-то была должна в пятом классе, когда Женька одолжила мне пятьдесят копеек на булочку. Вряд ли она решила напомнить о долге спустя двадцать лет, так что я нажимаю зелёную кнопку.

Глава 2

✧ ˚₊‧⁺˖ ♡ Вячеслав ♡ ˖⁺‧₊˚ ✧

— Пап, ну почему я не могу остаться с тобой?

Как объяснить человеку, который смотрит на тебя так, будто ты собрал все звёзды на небе и подарил их ей, что ты на самом деле ничего из себя не представляешь? Что ты подвёл её, хотя она заслуживает всего самого лучшего на этом свете?

Для моей дочери я не могу сделать ничего. Даже сейчас, когда у меня разбита губа, а над бровью ещё не до конца затянулся шрам, она смотрит на меня с обожанием. Её голубые глаза, такие светлые, что кажутся почти прозрачными, смотрят на меня с мольбой. Она хмурит свои детские бровки, и на щеках проступает розовый румянец. Два пушистых хвостика торчат в разные стороны, и вся она такая маленькая, беззащитная — сердце разрывается. Хочется разорвать этот грёбаный мир, только бы увидеть её улыбку. А потом накатывает чувство вины, потому что я — причина её слёз. Я не смог дать ей нормальную жизнь.

— Прости, малышка, — провожу ладонью по её волосам, чувствуя, как пальцы дрожат. — Папе сейчас некуда тебя взять. Но я обещаю, скоро всё наладится и я заберу тебя.

— Нет, пап, сейчас, пожалуйста. — Она сжимает мою руку своими крошечными пальчиками. — Мне тут не нравится. Мама злая.

Последнюю фразу она произносит шёпотом, оглядываясь на дверь, будто боится, что та вот-вот откроется и монстр придёт за ней. Ярость закипает в груди, обжигая изнутри. Я уже несколько раз говорил с Алисой о том, как она обращается с дочерью. Похоже, мои слова для неё пустой звук.

— Не бойся, малыш. Я поговорю с мамой.

— Нет! — В её голосе появляется настоящий ужас. — Пап, пожалуйста, не говори маме, что я тебе это сказала. Она узнает, когда ты уйдёшь. Она всегда узнаёт.

Я сжимаю зубы так, что скулы сводит. Какая мать заставляет собственного ребёнка трястись от страха? Мать должна защищать, оберегать, быть самым надёжным человеком в мире. Алиса никогда не была такой. Даже когда мы только начинали встречаться, я уже тогда знал, что мы не будем вместе. Но она умела кружить голову. Эти её бёдра в обтягивающих платьях, томный взгляд из-под ресниц — я попался как мальчишка. И теперь моя дочь расплачивается за мою глупость.

— Всё хорошо, малышка. Я ничего ей не скажу.

Она выдыхает, и всё её маленькое тело расслабляется, прижимается ко мне крепче, утыкается носом в мою грудь. Я глажу её по голове, чувствуя под пальцами шёлк мягких, практически невесомых, волос. В такие моменты я почти могу притвориться, что всё нормально. Словно я обычный отец, который пришёл уложить дочку спать.

— Спасибо, папочка. — Она поднимает голову и целует меня в щёку. В её глазах снова появляется выражение будто я рыцарь на белом коне. Если бы она только знала.

— Ладно, ангел мой, мне пора.

Я сижу на её кровати — маленькой, фиолетовой, с балдахином из фатина. Вокруг разбросаны подушки в виде единорогов, на тумбочке стоит лампа в виде пони с розовой гривой. Единственное, что я смог для неё сделать — обустроить эту комнату. Самую обычную девичью комнату, где всё розовое, блестящее и пахнет детством. Чтобы у неё было хоть что-то нормальное.

— Побудь ещё чуть-чуть, пожалуйста. — Она обхватывает меня руками и не отпускает. Она знает, что этот приём работает безотказно. Каждый раз, когда я пытаюсь уйти, она делает так, и у меня сердце превращается в кисель.

— Время вышло, малышка. Мне правда пора.

— Ладно. — Она шмыгает носом. — Только приезжай за мной поскорее. Обещаю, я никому в суде ничего не скажу.

Последний кусочек моего сердца, который ещё не превратился в камень, принадлежит этой девочке. Она — моя жизнь. И тот факт, что я не могу её защитить, убивает меня. Но так бывает, когда ты связался не с теми людьми. Один неверный шаг — и ты либо в тюрьме, либо должен таким людям, что лучше бы ты сидел. А я должен. И так много, что суд никогда не отдаст мне дочь. Даже если бы я был идеальным отцом — а до этого далеко, как до луны.

Я аккуратно размыкаю её руки, встаю. Это больно физически — отрывать её от себя. Стою, смотрю — лёзы текут по щекам моей малышки беззвучно, она даже не всхлипывает. Наверное, это и есть ад. Не огонь и сера, а этот момент, когда ты не можешь вытереть слёзы собственного ребёнка, потому что знаешь — они вернутся, как только ты закроешь дверь.

Я натягиваю на неё одеяло с единорогами, убираю прядь волос с лица. И даю себе слово: я её вытащу. К чёрту суды, к чёрту опеку, к чёрту всё. Я найду способ. Я спасу свою принцессу.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, папа.

Я целую её в лоб, включаю ночник и выхожу, медленно притворяя за собой дверь. Рука задерживается на ручке на секунду дольше, чем нужно, но я заставляю себя отпустить.

В гостиной меня встречает запах дешёвых сигарет. Алиса сидит на диване, поджав под себя ноги, уставившись в телевизор. Смотрит какое-то шоу про то, как чужие люди скандалят на всю страну — оттуда доносится визг, смех за кадром, ведущий что-то пафосно вещает. Она даже не обернулась, поэтому мне пришлось встать перед ней, закрывая экран.

— Чего тебе? — Она затягивается, выпускает дым мне в лицо. Нагло так, с вызовом.

Я выхватываю сигарету у неё изо рта, не глядя, и бросаю в пепельницу.

— Ты что творишь? — Она моментально вскакивает на ноги и сверлит меня взглядом полным ненависти — Кто тебе вообще позволил? Ты здесь больше никто, понял? Никто!

— Я тебе говорил: не кури в доме. — Говорю тихо, но жестко. — Если Марьяша снова попадёт в больницу из-за твоих сигарет, я тебя лично придушу!

Алиса смотрит на меня секунду, две, а потом её лицо меняется. Страх, который я успел заметить в её глазах, тает, и губы расплываются в самодовольной ухмылке. Она откидывается на спинку дивана и вальяжно закидывает ногу на ногу. Знает, что я не могу ей ничего сделать и это очень сильно бесит.

— Не придушишь. — Алиса достаёт из пачки новую сигарету, не торопясь, с какой-то театральной медлительностью прикуривает. — Тебе нужна нянька для твоего маленького выродка. Ты должен Карену столько, что даже в туалет без спроса не ходишь. Так что не тебе мне указывать, я тебе нужна, понял? А ты мне — нет.