Брак по контракту со злодейкой 2

Пролог

Жасминовый чай пахнет ранней весной, хотя до неё ещё далеко. В Реттанвальде у времён года будто собственные капризы: солнце ласковее, ветер теплее, а озеро на территории нашего поместья не знает, что такое лёд — даже зимой оно только темнеет, но остаётся живым. Сейчас, когда день клонится к вечеру, вода сияет мягким золотом, словно на самом дне спрятано крошечное солнце, которое забыли оттуда достать. Переливы меняют оттенки — от перламутра до прозрачной бирюзы, — и свет играет на редких волнах так причудливо, что от этой красоты трудно отвести взгляд.

Я сижу в беседке под густой разросшейся жимолостью, что для здешних тёплых мест в зиму совсем не удивительное явление, и держу в руках фарфоровую чашку из отцовской коллекции. Тонкие стенки давно остыли, чай почти не греет ладони, но ставить чашку на стол почему-то совсем не хочется. Может быть, дело в том, что пустые руки сейчас ощущаются слишком неправильными и не занятыми… Где-то глубоко внутри всё ещё отзывается тихая боль и тень сожаления — хотя, если подумать, для трагедии поводов немного. Просто прошлое не спешит уходить, а я всё ещё не в состоянии его отогнать на совсем, несмотря на утешительную легенду, которую я придумала для себя.

Не столь велика потеря отойти на задний план для того, кто изначально не особо ценил тебя и рассматривал лишь как инструмент. И даже не столь важно, что для меня он в самом начале было таким же инструментом, чтобы избавиться от Луиджи и его семейки. Я первая решила его использовать, а сейчас мне обидно, что он при первой возможности обо мне забыл.

Горькая усмешка всё же тронула мои губы, и я опустила взгляд. На коленях лежит новая книга о магии — тяжёлый том в зелёном переплёте. С виду — свежее издание, а на деле — переизданный древний трактат, где ценные сведения разбросаны тонкими крупинками. Бумага гладкая, чуть пахнет чернилами и сухими травами. Я переворачиваю страницу — и вдруг понимаю, что не могу вспомнить, о чём была предыдущая глава. Потоки силы, их природа, взаимодействие с волей мага… Всё изложено ясно и последовательно, но будто не для меня.

Я перечитываю абзац ещё раз. И снова. И понимаю — не зацепило. Порой мне удаётся сосредоточиться, но чаще мысли, словно лёгкие рыбки, ускользают между строк и растворяются в бликах озера. Только здесь это совсем не пугает. Здесь ничто не звучит как страшный приговор и несёт в себе опасности. Я вдали от дворцовых интриг, не вижу фиктивного жениха и не переживаю, как вести себя при лживых знакомых настоящей Элении. Всё это осталось в другом королевстве и даже с возвращением не стану брать в голову снова столь не существенные проблемы.

Реттанвальд — место, где время забывает спешить. Птицы прыгают по перилам беседки, озеро лениво перекатывает солнечные дорожки, садовники вдали переговариваются негромко и спокойно, будто весь остальной мир остался где-то за границей прекрасных садов. Даже ветер движется с достоинством, как хозяин положения. И я всё яснее понимаю, почему отец настаивал на поездке: чтобы хотя бы на время я перестала жить настороже, принимать решения сжатыми пальцами, измерять каждый день тревогой. Чтобы у меня наконец появилось пространство — просто дышать, учиться и думать о будущем без привычной тяжести на сердце.

Я делаю маленький глоток остывшего чая и возвращаю взгляд к книге. Сегодня я, по крайней мере, попробую разобраться, как сила находит своего хозяина. А завтра… возможно, наконец пойму, кем хочу стать сама. За последние месяцы, прошедшие со дня появления Жозель, я успела многому научиться. Многое остаётся тайной, но и достигнутого немало — особенно если вспомнить, с чего всё начиналось.

Наше поместье, купленное графом Эйсхардом в соседнем королевстве ещё в далёком прошлом, стоит всего в нескольких шагах — реттанвальдский особняк с величественными белыми колоннами и прохладными тенями в коридорах, спасающие от жары в редкие душные дни. Мама, скорее всего, сейчас перечитывает новые письма из дома и делает вид, что не переживает по поводу последних новостей и моей внезапной увлечённостью вещами, которые раньше особо меня не интересовали. Отец проверяет счета поместья и наверняка в очередной раз убеждает себя, что всё сделал правильно, отправив нас сюда отдохнуть. Мы рядом — и в то же время каждый по-своему проживает происходящее.

Они сильно удивились, когда я неожиданно одна вернулась домой с подавленным, но решительным взглядом и сообщила, что хотела бы уехать на время из королевства и отдохнуть подальше от старых проблем. В ту же ночь они узнали, что я больше не невеста герцога Делавьер. Что странно, они не стали допытываться о случившемся и утром мы всем составом отправились за границу.

Я снова опускаю взгляд в книгу и натыкаюсь на абзац, который раньше пропускала: «Магия не создаёт предназначение — она лишь усиливает тот путь, который человек уже выбрал». Я задерживаюсь на этих словах. Впервые за долгое время они не проходят мимо.

Может, дело и правда не в том, кого выбирают. А в том, кем становишься сам. Когда-то я боялась своей силы — и того, к чему она может привести. Теперь же мне хочется её понять. Не для демонстрации, не для борьбы — для себя. Чтобы перестать зависеть от чужих решений и ожиданий. Хотя всё ещё в голове проскальзывают воспоминания о странной женщине в библиотеке Делавьер. На самом деле, очень странная ситуация была, которая не даёт мне покоя даже сейчас.

Лёгкий ветер ласково касается лица. Вода на озере вспыхивает новыми бликами, словно подтверждая мысль — и тут из дома доносится тихий голос матери, зовущий к ужину. Я слабо улыбнулась, хотя аппетита не было давно и даже вкус здешних деликатесов отошёл для меня на задний план. Мир стал бесцветным, полностью серым, а в груди поселилась пустота и горечь от непонятной даже мне обиды.

Глава 1

— Не напрягайтесь так, — голос преподавателя звучал мягко, но с лёгкой тревогой, и именно эта мягкость раздражала сильнее окрика. — Магия пепла не терпит, когда её сосуд переусердствует или рискует собой напрасно. Она подчиняется тем, кто способен отпускать и действовать свободно. Не контролировать — а позволять. Здесь не нужно выстраивать образы или цепляться за формулы, как это делают обычные маги. Пепел не любит приказов. Его можно лишь почувствовать и дать ему проявиться так, как заложено природой.

Легко сказать.

Я стояла посреди тренировочного зала столичной академии Реттанвальда, пытаясь восстановить дыхание, и чувствовала, как под кожей медленно, настойчиво пульсирует тепло. Просторный зал был залит солнечным светом, защитные круги и пентаграммы, благодаря которым ни одно заклинание не могло повлиять на структуру здания и нанести существенный ущерб как помещению, так и присутствующим, на полу сияли ровно и спокойно. Артефакты подавления в стенах мерцали лениво, будто уверенные, что им сегодня не придётся работать. Всё вокруг выглядело настолько безопасным, что страх казался почти нелепым.

И всё же он был.

Он сидел где-то под рёбрами, сжимал грудь и мешал вдохнуть глубже. Несмотря на то, что занятие в стенах лучшей альма-матер королевства было далеко не первым. Несмотря на месяц практики и попытки привыкнуть к этому месту. Несмотря даже на то, что я уже успела познакомиться с местной «элитой» — и понять, что здесь мне рады не будут. Реттанвальдцы смотрели на меня с холодным, отточенным презрением, не утруждая себя вежливостью. Для них я была чужачкой, которая посмела привлечь внимание главы академии и без экзаменов попасть к одному из лучших преподавателей.

Каждый их взгляд словно напоминал: ты здесь временно, и мы тебя вытравим.

Магистр Аэнн снова и снова объяснял одно и то же, терпеливо, подробно, будто разговаривал не со взрослой девушкой, а с ребёнком, впервые взявшим в руки магию. Я слушала, кивала, старалась уловить нужное ощущение — то самое, о котором он говорил, — но внутри всё закольцовывалось вокруг страха перед неудачей. Перед собственной неуверенностью и возможной бездарностью. Перед тем, что я снова не справлюсь и получу магическую отдачу, как уже бывало несколько раз.

Передо мной лежала обычная деревянная дощечка — самый простой учебный объект, предназначенный для тех, кто ещё толком не умеет работать с заклинаниями. Такую всегда предоставляют первокурсникам для обучения контролю магии и выделения её в конкретном количестве для определённого заклинания. В моей задаче ничего сложного: превратить в пепел и удержать процесс под контролем.

Вот только «удержать» всегда оказывалось самым сложным. Каждый раз дерево послушно темнело, рассыпалось серой пылью — и каждый раз результат был не тем. Не тем, который ожидал высокий шатен с обаятельной улыбкой и репутацией фаворита всех студенток академии. С недавних пор эта улыбка вызывала у меня только внутреннее напряжение и стойкое желание держаться подальше.

— Глубокий вдох, — напомнил он, делая шаг ближе. — Не давите на силу. Пригласите её.

Я вдохнула, сдерживая новую волну раздражения. . Что значит «пригласить её»? Закрыла глаза. Внутри тут же отозвалось знакомое тепло — осторожное, выжидающее, будто сила действительно ждала моего решения. Оно поднималось медленно, касалось груди, горла, ладоней, и в этом ощущении был вопрос: ты уверена?

Я подняла руку. Доска вздохнула. Да-да — именно так это ощущалось: будто она на мгновение устала быть доской. Поверхность полотна уже привычно потемнела, края начали осыпаться, превращаясь в мягкие серые хлопья. Ни огня, ни дыма — только тихий, почти умиротворяющий распад. Именно так, как и должно было быть.

На долю секунды мне показалось, что получилось. А потом внутри что-то дрогнуло.

Совершенно посторонняя эмоция. В сознании вспыхнул короткий, ослепляющий отблеск — без образа, без лица, без воспоминания. Только ощущение чужого взгляда, слишком знакомого, чтобы быть случайным, и слишком неуместного, чтобы игнорировать столь странное явление. Этого хватило, чтобы контроль дал трещину.

Магия ответила мгновенно. Доска вспыхнула ярким не светом — чем-то тёмным, чёрно-красным, и в одно мгновение рассыпалась в плотное облако пепла. Волна рванулась дальше, словно живая, устремляясь к полу, к стенам, ко мне самой.

— Стоп! — резко приказал магистр по контролю магии.

Щелчок пальцев прозвучал как выстрел. Артефакты в стенах вспыхнули, и по залу прокатилась волна подавления. Пепел застыл в воздухе, будто пойманный в ловушку, а затем медленно осел, превращаясь в безобидную серую пыль. Только тогда я заметила, что стою, сжав пальцы до боли, будто пыталась удержать что-то неосязаемое.

Магистр подошёл ближе. Его шаги были спокойными, но в тёмно-зелёных глазах ясно читалась досада. Полтора часа — и ни шага вперёд. Я знала, что он ожидал большего. Он никогда не кричал. И сейчас не стал, хотя было видно, что уже на грани.

— Вы снова попытались удержать, — тихо сказал он, глядя прямо на меня. — А нужно было позволить процессу завершиться.

— Я знаю, — выдохнула я, с трудом удерживая голос ровным. — Оно просто… ускорилось.

Он посмотрел на меня внимательнее, во взгляде мелькнула снисходительность. Красивые губы неожиданно тронула кривая усмешка, но тут же превратилась в лёгкое подобие улыбки. Боюсь даже представить, что секундой ранее проскользнуло в его голове.

1.2

Он положил на прежнее место новую дощечку и бросил на меня красноречивый взгляд без слов — скорее надежду, чем уверенность. Я закусила губу и снова подняла руку, стараясь отгородиться от эмоций, загнать их глубже, туда, где они не смогут помешать. И именно в этот момент — на самой границе ощущения магии — что-то тонко отозвалось, будто невидимая нить натянулась и дёрнулась издалека.

Магия ответила первой.

Она рванулась так, словно кто-то по ту сторону резко потянул за верёвку. Я не успела ни вдохнуть, ни среагировать — тепло внутри мгновенно превратилось в стремительный поток, и пепел поднялся с пьедестала ещё до того, как доска успела полностью распасться. Он не осел, не рассыпался, как прежде, — наоборот, закружился вокруг моей руки, обвивая запястье, словно пытался прикоснуться, узнать, увлечь за собой.

Магистр Аэнн резко вскинул ладонь. Артефакты вспыхнули вновь, но в этот раз подавление не сработало. Я увидела, как на его лице — таком привычно спокойном, аристократичном — промелькнуло замешательство. Всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы понять: происходит нечто выходящее за рамки даже его ожиданий. Однако моё внимание уже целиком принадлежало собственной магии.

Пепел не рассыпался послушной серой пылью. Он словно замер, прислушиваясь к чему-то постороннему, чужому, а затем резко изменил направление и рванул к одному из окон — туда, где за стенами академии темнело синее, манящее озеро, привлёкшее меня ещё в первый день в Реттанвальде.

— Не трогайте его, — тихо сказал магистр Аэнн.

И впервые в его голосе не было мягкости, только приказ. Но было уже поздно.

Пепел сорвался с места. Он не летел — он скользил, как дым от костра, внезапно вспомнивший, что у него есть цель. Поток прошил зал, оставляя в воздухе ледяную дрожь, и вырвался в распахнувшееся от его порыва окно, растворяясь в солнечном свете так, словно никогда и не принадлежал этому месту.

Я стояла, не смея вдохнуть, не понимая, что именно только что произошло. Так ведь не должно было быть. Или… именно это и было тем самым «правильным» результатом, о котором говорил преподаватель, но о котором никогда не упоминал вслух?

— Это… нормально? — спросила я после слишком долгой паузы, и собственный голос показался чужим.

Преподаватель не стал подбирать слова.

— Нет, — честно ответил он.

И именно эта короткая, спокойная реплика напугала меня сильнее всего.

Мы подошли к окну. Озеро лежало неподвижно, как отполированное стекло, отражая небо и кромку далёких деревьев. Только в самом центре поверхности расходился едва заметный круг — будто кто-то осторожно коснулся воды кончиком пальца и тут же убрал руку. Это было слишком аккуратно для ветра и слишком ровно для случайности.

И в этот момент я окончательно поняла: то чувство, тонкий внутренний отклик, который я пыталась игнорировать с самого начала занятия, никуда не исчез. Он не только остался — он стал чётче, настойчивее. Источник зова больше не путался где-то внутри меня, не отзывался смутным теплом или тревогой. Он шёл оттуда. От озера. Словно под гладкой поверхностью скрывалось нечто, связанное со мной глубже, чем я была готова признать — с происхождением, с самой сутью моей магии.

— Магистр… — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Это озеро… оно ведь не просто часть ландшафта, да?

Аэнн ответил не сразу. Он смотрел на воду слишком пристально, будто пытался рассмотреть не отражение неба, а то, что скрывалось под ним.

— Не озеро, — произнёс он наконец так же тихо. — И никогда им не было.

Он повернулся ко мне, и в этом взгляде уже не было привычного наставнического спокойствия. Так смотрят не на ученицу и не на проблему. Так смотрят на ключ — опасный, редкий и крайне нежелательный, если он оказался в руках неподготовленного человека. На секунду мне захотелось отступить, увеличить дистанцию, но пространство зала будто сжалось вокруг нас.

— И сила откликнулась на вас быстрее, чем я рассчитывал, — добавил он.

— Какая сила? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает холод.

Он не ответил. Вместо этого задал другой вопрос — слишком точный, чтобы быть случайным.

— Скажите честно. Это произошло впервые сегодня?

Я почти сказала «да». Почти поверила, что смогу этим всё упростить.

Но перед глазами вспыхнуло воспоминание: серебристое сияние, разрезавшее гладь воды в поместье. Холодное и спокойное. Слишком осмысленное, чтобы быть игрой света или усталого воображения.

— Нет, — выдохнула я. — Вчера. Я видела отблеск. И линию на воде… как трещину. У нас дома.

Аэнн на секунду прикрыл глаза, словно услышал подтверждение тому, чего надеялся не услышать.

— Тогда у нас действительно меньше времени, чем я думал.

— Времени на что? — спросила я, и этот вопрос был уже не праздным любопытством.

Он снова посмотрел на озеро. Теперь в его взгляде появилось то, чего я раньше не видела вовсе, — осторожное, сдержанное опасение.

— На то, чтобы вы научились не только управлять пеплом, — сказал он медленно, будто подбирая слова, — но и различать, когда он откликается вам… а когда — чему-то другому. И слышать то, что зовёт вас из глубины, прежде чем оно заговорит громче.

По спине прошёл холод.

— А если я не хочу это слышать? — спросила я, почти шёпотом.

— Тогда оно найдёт способ быть услышанным, — ответил он без колебаний.

В этот момент по залу прошёл странный, едва уловимый ток, словно само пространство отреагировало на сказанное. Артефакты подавления дрогнули, не вспыхнув, но и не оставшись полностью спокойными. Каменные стены будто прислушались. А затем где-то вдалеке ударил колокол академии — коротко, резко, тревожно, не по расписанию.

Аэнн мгновенно обернулся к двери. Это было настолько резко, что я отшатнулась от неожиданности и едва не упала, зацепившись каблуком на один из прошлых неудачных экспериментов с учебным материалом.

— Похоже, началось, — сказал он уже другим тоном, продолжая нагнетать обстановку и только сильнее путать меня.

1.3

В коридоре царила не просто суета — а та особая, сдавленная спешка, в которой никто не кричит, но каждый движется слишком быстро. Преподаватели пересекали пространство короткими, уверенными шагами, на ходу отдавая распоряжения, обрывая фразы на полуслове, резко меняя направление, будто получали новую информацию прямо в процессе движения. Адепты метались куда менее организованно: кого-то торопливо уводили с занятий, кого-то прижимали к стенам и требовали не высовываться, а кто-то, наоборот, цеплялся за преподавателей с вопросами, на которые никто не собирался отвечать.

Над всем этим висела напряжённая тишина — странный парадокс, когда вокруг много людей, шагов и голосов, но воздух будто звенит от ожидания. Так бывает только тогда, когда происходит нечто серьёзное и все это чувствуют кожей, даже не зная подробностей.

Я машинально шагнула следом за наставником и почти сразу поймала на себе взгляды. Они были разными, но ни один — равнодушным. Кто-то смотрел с откровенным подозрением, кто-то с плохо скрываемым интересом, а кто-то — с тем самым холодным удовлетворением, которое появляется, когда слухи внезапно начинают сбываться. Я была здесь слишком мало, чтобы рассчитывать на доверие, и слишком заметна, чтобы остаться в стороне. Ученица из другого королевства — уже повод для пересудов. Ученица с редкой и опасной магией — почти готовый ответ на любой вопрос.

— Оставайтесь рядом, — тихо сказал магистр Аэнн, даже не оборачиваясь. Его голос звучал спокойно, но плечи были напряжены. — И ничего не предпринимайте без моего указания.

— Что происходит? — спросила я, с трудом поспевая за ним и проклиная платье, в складках которого то и дело путались ноги. Совсем не то одеяние, чтобы нестись по академии под тревожный звон колоколов.

— Проверка, — сухо сообщил он, стараясь отделаться от вопросов.

Я не отставала и не сводила с него взгляда, и спустя пару шагов он всё же сдался.

— Визит, — уточнил Аэнн, понизив голос. — Неофициальный. А такие, как правило, приносят больше проблем, чем официальные.

Это объясняло многое — и одновременно ничего. Почему адептов спешно уводят с этажей? Почему преподаватели переглядываются так, словно боятся сказать лишнее вслух? И почему мне кажется, что вся эта спешка направлена не на защиту академии, а на то, чтобы привести её в порядок до чьего-то появления?

Мы вышли в главный холл — высокий, светлый, обычно залитый солнцем и ощущением торжественного покоя. Сейчас же пространство казалось странно сжатым, будто само здание затаило дыхание. Преподаватели уже собирались в центре, выстраиваясь слишком ровно, слишком слаженно для случайной реакции. Это было похоже не на импровизацию, а на давно отработанный сценарий.

Ближе к входу стояли несколько человек в тёмных официальных плащах. Они не делали ничего особенного — не колдовали, не повышали голос, не двигались. Но их присутствие ощущалось мгновенно. Воздух вокруг них словно холодел. Эти люди держались так, будто привыкли быть последней инстанцией — не просить, не объяснять, а фиксировать и решать.

Совет Реттанвальда.

О нём я знала лишь по рассказам — и все они сходились в одном: если представители Совета появляются лично, значит, дело вышло далеко за рамки обычной проблемы. Ирония заключалась в том, что ещё совсем недавно мне говорили: за время краткого пребывания в Реттанвальде на отдыхе шанс столкнуться с кем-то из Совета практически равен нулю.

Похоже, я умудрилась нарушить и это правило.

— У нас гость, — негромко сообщил один из преподавателей, обращаясь к наставнику по контролю магии. В его голосе прозвучало то самое осторожное уважение, которое не возникает на пустом месте. — Из столицы.

И почти сразу массивные двери распахнулись.

В зал вошёл мужчина, которому, казалось, не требовались ни титулы, ни представления. Высокий, собранный, с выверенной осанкой и взглядом человека, привыкшего, что мир подстраивается под его шаг. В нём не было показной важности или демонстративной власти — только холодное ощущение контроля и уверенность того, кто уже знает ответы на большинство вопросов. Его плащ был украшен знаком Совета — переплетёнными линиями, символизирующими равновесие и надзор над магией, и этот символ словно делал воздух в зале тяжелее.

— Магистр Кестран, — прошептал кто-то сбоку. — Личное доверенное лицо Совета.

Имя отозвалось неприятным эхом. Даже в моём королевстве о таких людях говорили вполголоса. Те, кто не приезжает для вежливых визитов. Те, кто наблюдает, фиксирует — и принимает решения, не считая нужным их объяснять.

— Академия Реттанвальда, — его голос прозвучал спокойно, но так, что зал мгновенно стих. — Благодарю за оперативность. Мы вынуждены провести внеплановую проверку.

Преподаватели не выдали ни единой эмоции — лица остались собранными, почти безупречными. Но напряжение стало ощутимее, плотнее, словно кто-то незаметно стянул пространство невидимыми нитями.

— Какого рода проверку? — ровно спросил старший магистр, делая шаг вперёд.

— На наличие неконтролируемых магических отклонений, — ответил Кестран без паузы. — В частности — связанных с нестабильными стихиями.

По спине пробежал холодок. «Нестабильные стихии» — это всегда звучало как эвфемизм для одного: опасность. Неудобную, труднообъяснимую, ту, что проще изолировать, чем понять. И чаще всего под этим формулировками скрывали либо запретную магию, либо слишком редкие её проявления.

Примерно такие… как моя.

— Насколько серьёзна угроза? — раздался вопрос из толпы преподавателей.

— Достаточно серьёзна, чтобы Совет проявил личный интерес, — мягко, но твёрдо ответил Кестран. — Прошлой ночью и этим утром были зафиксированы аномальные колебания магического поля в регионе. Источник — в пределах города. По предварительным данным, воздействие связано со стихией разрушения.

На меня взглянули почти одновременно трое преподавателей. Не резко, не обвиняюще — но слишком внимательно, чтобы их не заметить. Я почувствовала себя подростком, которого застали в комнате рядом с разбитой вазой: даже если ты ни при чём, объясняться всё равно придётся.

1.4

Боковой зал оказался меньше основного и куда более аскетичным, чем представлялось мне изначально. Голые каменные стены, высокий потолок, узкие окна под самым сводом, тонкий защитный контур, вплетённый прямо в кладку, несколько кристаллов-фокусаторов и круг на полу, частично стёртый временем. Ни уюта, ни академической торжественности, ни даже намёка на учебное пространство — и это настораживало сильнее всего.

Такие залы не предназначались для практики. Здесь не учили — здесь проверяли, изолировали и вели разговоры, которым не нужны лишние свидетели. Сам факт существования подобного помещения в стенах академии вызывал вопросы. Альма-матер, призванная обучать, а не судить, не должна была нуждаться в местах подобного рода. Расследования, если они и возникали, решались в кабинете ректора или деканате — официально, формально, на виду.

Кестран остановился в центре зала и, не оборачиваясь, словно подчёркивая, что пути назад больше нет, коротко щёлкнул пальцами. Заклинание активировалось почти неслышно, но я сразу ощутила, как воздух стал плотнее, тяжелее, будто пространство медленно сжималось вокруг нас.

Я машинально оглянулась на магистра Аэнна. Он едва заметно кивнул — жест был сдержанным, но однозначным: пока происходящее не выходило за рамки допустимого. Это должно было успокаивать. Не больше успокаивало и заставляло нервничать, покусывая губы.

— Это стандартная процедура, — произнёс Кестран ровно и безэмоционально, наконец повернувшись ко мне. — Никакого вмешательства в структуру дара. Болевых или инвазивных воздействий не предполагается. Только наблюдение и фиксация отклика.

— А если отклик окажется… нежелательным? — спросила я, стараясь, чтобы голос не выдал напряжения.

Ситуация вызывала всё большее раздражение и тревогу. Слишком много внимания. Я приехала в Реттанвальд не как объект наблюдения и уж точно не как потенциальная угроза, однако сейчас меня явно рассматривали именно в этом ключе — ждали реакции, чтобы решить, опасна ли я и насколько.

— Тогда мы это увидим, — спокойно ответил Кестран. — И сможем принять меры до того, как последствия выйдут за пределы академии.

Ответ был предельно честным. И именно поэтому — неприятным.

Мужчина достал из внутреннего кармана плаща узкий металлический обруч, испещрённый тонкими рунами. Артефакт выглядел старым, но тщательно ухоженным — таким, каким пользуются редко, но всегда по назначению. Он не внушал доверия. А осознание того, что предназначен он именно для меня, лишь усиливало внутреннее напряжение.

— Наденьте, — сказал Кестран, протягивая обруч. — На запястье. И постарайтесь не сопротивляться отклику.

— Сопротивляться чему? — уточнила я, всё ещё не до конца понимая, о каком именно «отклике» идёт речь.

Он помедлил всего мгновение, внимательно изучая меня.

— Себе, — ответил наконец.

Обруч оказался холодным. Не неприятным — слишком ощутимым, словно сразу обозначал своё присутствие. Когда металл сомкнулся вокруг запястья, по коже прошёл короткий импульс, будто меня коснулись изнутри. Я невольно втянула воздух и почти сразу почувствовала отклик — где-то глубоко, под рёбрами, осторожный и настороженный. Пепел не рвался наружу, не сопротивлялся — он прислушивался, словно решая, стоит ли защищаться от незнакомого вмешательства.

— Зафиксировал, — тихо произнёс Кестран, наблюдая за тонкими нитями света, вспыхнувшими над обручем. — Любопытно…

— Что именно? — спросил магистр Аэнн, впервые за всё время вмешавшись напрямую.

— Отсутствие сопротивления, — ответил представитель Совета. — Для дара разрушения это… нетипично.

Я сжала пальцы, стараясь сохранить внутреннее равновесие. Его слова звучали буднично, почти нейтрально, но смысл был ясен: меня проверяли, подталкивали, смотрели, как я отреагирую.

— Я не подавляю его, — сказала я, не отводя взгляда. — Меня этому учат.

— Я вижу, — кивнул Кестран. — И именно это вызывает вопросы.

Он сделал шаг ближе, и я едва удержалась от того, чтобы инстинктивно не отшатнуться. Дистанция между нами сократилась ровно настолько, чтобы я почувствовала себя уязвимой, но не настолько, чтобы это выглядело откровенным давлением. Кестран не вторгался в личное пространство — он его прощупывал. С таким вниманием разглядывают не человека, а редкий экспонат, ценность которого ещё не до конца ясна, но уже вызывает интерес.

— Обычно пепел требует контроля через волю, — продолжил он, не сводя с меня взгляда. — Жёсткого, направленного. У вас же он ведёт себя так, словно… — он на мгновение замолчал, подбирая формулировку, — словно знает, куда ему идти и зачем.

По спине пробежал холодок, а в груди что-то неприятно сжалось. Он видел слишком много. И, что хуже всего, почти без усилий понял то, в чём я сама боялась себе признаться.

— Это плохо? — спросила я, хотя ответ угадывался заранее.

— Это опасно, — честно ответил Кестран. — Потому что подобное проявляется либо у тех, кто стоит на грани утраты контроля… либо у тех, чей дар связан не только с собственной энергией.

Я поняла, к чему он ведёт, ещё до того, как он задал следующий вопрос.

— Когда вы в последний раз находились рядом с источником воды?

Фраза прозвучала слишком точно, чтобы быть случайной. Не наводящий вопрос — проверка.

— Сегодня, — ответила я. — И вчера. В поместье моей семьи.

Кестран коротко кивнул, словно получил подтверждение давно сформированной догадки, и перевёл взгляд на Аэнна.

— Вы не сообщили, что отклик начался раньше.

— Потому что до сегодняшнего дня он не выходил за пределы субъективных ощущений, — спокойно ответил магистр. — И я не счёл нужным делать выводы до появления объективных признаков.

— Совет не любит, когда выводы делают без него, — сухо заметил Кестран.

— Зато он любит приходить тогда, когда ситуация уже перешла точку невозврата, — не менее сухо парировал Аэнн.

Между ними повисло напряжение — сдержанное, опасное именно своей внешней вежливостью. Я стояла между двумя магами и вдруг ясно осознала: речь идёт уже не о методах обучения и даже не о моей безопасности. Я — лишь узел, через который сходятся их интересы. Отдых уже не задался…

Глава 2

В поместье стояла непривычная тишина. Не та спокойная, ради которой мы сюда ехали всей семьёй, а другая — напряжённая, настороженная, будто сам дом чувствовал: я вернулась не с добрыми вестями, а с тем, чему здесь не рады. Воздух казался плотнее обычного, и даже мягкий свет в гостиной не сглаживал странного ощущения.

Отец сидел за рабочим столом в малой гостиной, перед ним были разложены бумаги, но он их не читал. Я заметила это сразу — по нахмуренным бровям и неподвижному взгляду, который скользил по строкам, не задерживаясь ни на одной. Мать стояла у окна, спиной к нам. По выпрямленным плечам и спокойной позе было ясно: она уже знала, что разговор состоится, и была к нему готова.

Я закрыла дверь и, не привлекая лишнего внимания, наложила простейшее, но надёжное защитное заклинание от прослушки. Здесь не было необходимости в изяществе и лишних эффектах. Несколько секунд мы просто молчали. Я собиралась с мыслями, прикидывая, как сказать правду так, чтобы она прозвучала ясно, но не выглядела катастрофой.

— В академии был представитель Совета Реттанвальда, — наконец нарушила тишину спокойным тоном, хотя внутри всё ещё тянулась та самая нить, не позволяя расслабиться. — Неофициальная проверка моего дара.

Отец медленно поднял взгляд от стола. Он всегда делал так, когда слышал нечто действительно важное — словно признавал: дальше совмещать разговор и видимость работы не получится.

— Насколько всё серьёзно? — спросил он без лишних эмоций.

— Настолько, что проверяли лично, — ответила я. — И довольно прозрачно дали понять, что за мной будут наблюдать. При этом… — я позволила себе кривую усмешку, — …они не станут препятствовать, если я решу прямо сейчас собрать вещи и вернуться на родину.

Мать обернулась и коротким движением указала на кресло напротив. Я не сразу поняла, что всё это время стояла, словно ожидая допроса. В её взгляде не было ни паники, ни суетливого беспокойства — только сосредоточенность и то самое внимательное спокойствие, от которого невозможно что-то утаить. Она словно заранее допускала, что подобный разговор однажды состоится.

— Из-за магии пепла? — уточнила мать, и в её голосе прозвучала неуверенность, будто она всё ещё надеялась, что причина окажется иной.

Я кивнула и прошла вглубь комнаты, остановившись у кресла, но так и не села. Сесть означало признать усталость, а к этому я пока не была готова. Я приехала сюда не прятаться и не зализывать раны, а окрепнуть, вырасти, снова почувствовать почву под ногами. Оставить прошлое там, где ему и место, чтобы однажды вернуться домой уже другой.

— Они зафиксировали отклик, — продолжила я. — И выявили связь с местным озером. Тем самым, которое по слухам и не совсем озеро.

Вот теперь отец отложил бумаги окончательно. Выпрямился, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы в замок — жест, знакомый настоящей Элении с детства, а для меня только начинает входить в привычку. Так граф Эйсхард всегда садился, когда разговор переставал быть семейным и становился деловым.

— Что именно они сказали? — спросил он.

В голосе не осталось ни капли от заботливого родителя — только холодная, выверенная логика человека, привыкшего иметь дело с рисками.

Я рассказала всё. Без приукрашивания и оправданий. Про боковой зал, про артефакт, про диагностику и про то, что Совет решил «ничего не предпринимать». И по мере рассказа становилось всё очевиднее: именно это решение тревожит их куда сильнее любого приказа или запрета.

— Они оставили тебя без рамок, — тихо произнесла матушка, мрачнее прямо на глазах. — Это не доверие.

— Это переложенная ответственность, — добавил отец, соглашаясь с женой. — Если что-то пойдёт не так, формально они ни при чём.

Я сжала пальцы, чувствуя, как внутри поднимается знакомое напряжение.

— Магистр Аэнн сказал почти то же самое.

— Конечно, — отец поднялся и сделал шаг ко мне. — Он умный человек. И прекрасно понимает, что теперь ты — не просто ученица и не просто гостья Реттанвальда.

— А кто? — спросила я.

Он не ответил сразу. Вместо этого посмотрел на мать, и между ними произошёл короткий, почти незаметный обмен взглядами — слишком быстрый, чтобы уловить смысл, но достаточно выразительный, чтобы я поняла: разговор давно идёт не при мне. И не первый год. И что-то мне подсказывает, моя предшественница даже не догадывалась, насколько всё запутанно в её жизни.

— Мы купили это поместье не только из-за климата, — наконец произнёс отец. — И уж точно не ради покоя.

Я замерла.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, — мягко перебил он, — что озеро здесь было задолго до нас. И задолго до твоего рождения. До академии. До того, как Реттанвальд стал тем, чем его привыкли считать, — он сделал короткую паузу, словно взвешивая, насколько далеко может зайти. — Оно появилось ещё во времена первых магов с даром пепла.

Мать подошла ближе и положила ладонь мне на плечо. Жест был спокойным, уверенным — не утешение, а напоминание: я не одна. Она всегда держалась со мной осторожно, будто с чем-то хрупким и одновременно опасным. Графиня словно с самого начала понимала, что её настоящая дочь мертва, а я её замена и непонятно как со мной себя вести и что делать, но несмотря на это старалась направлять в правильную сторону. Сейчас в этом прикосновении было то же самое: поддержка без обещаний, близость без иллюзий.

— Мы не хотели говорить тебе раньше, — сказала она тихо. — Ты и так слишком многое пережила, а такие знания не помогают залечить раны. Но если Совет уже начал шевелиться… значит, время всё равно пришло.

— Время для чего? — уточняя, уже догадываясь, что продолжение мне не понравится.

Внутри вновь поднялось знакомое тепло — не вспышка, а настойчивое движение, словно меня подталкивали к ответу, который я должна была услышать.

Отец посмотрел мне прямо в глаза. На лбу появилась тонкая складка — знак сомнения, который я видела у него лишь в редкие моменты, когда решение давалось особенно тяжело.

2.2

Отец не стал тянуть момент. Он вообще редко это делал, когда считал, что время работает против человека, а не в его пользу.

— На самом деле мы не покупали это поместье, — сказал он спокойно. — Мы его выкупали. И делали это намеренно.

Я нахмурилась.

— У кого и зачем?

— У семьи, которая слишком долго делала вид, что ничего не происходит, — ответил он. — В итоге они заплатили за это всем. Исчезли — просто выпали из истории и учётных записей, будто их никогда не существовало.

Мать убрала руку с моего плеча и села рядом, сложив ладони на коленях. Жест был привычный, почти домашний, но я слишком хорошо знала её, чтобы не заметить напряжения. Тема ей не нравилась. Но свернуть разговор уже было невозможно.

— Озеро — не источник в том смысле, в каком его привыкли понимать, — сказала она. — Оно не даёт силу и не благословляет. Оно принимает.

— Что именно? — спросила я настороженно, уже догадываясь, что ответ мне не понравится.

— Чужие решения, — произнёс он тихо. — Ошибки. Отказы. Всё то, что люди не хотят нести дальше. Последствия, от которых проще избавиться, убедив себя, что мир просто так устроен.

Он сделал короткую паузу.

— Это удобно. Пока работает.

Я усмехнулась — нервно, почти зло. В книге автора сюжета ничего подобного не было, как не было и упоминаний о Реттанвальде, где у Эйсхардов есть собственное поместье и где нашу фамилию знают слишком хорошо, чтобы считать случайной. Ни в одном здешнем трактате не было ни слова об источнике, который считают проклятием. Это ли не странно? Ведь так званое озеро расположило почти в центре столицы, а не где-нибудь в лесах.

— Отлично, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается холодное раздражение. — Значит, я связалась с магическим мусорником королевства?

Отец посмотрел на меня внимательно, так, словно в этот момент решал не что сказать, а насколько далеко можно зайти.

— Нет, — произнёс он наконец. — Ты связалась с местом, где когда-то пытались решить проблему, не решая её по-настоящему.

Он отвернулся и подошёл к камину. Я даже не сразу поняла, что он делает, пока каменная панель не сдвинулась в сторону, открывая узкую нишу, о существовании которой я даже не подозревала. Изнутри отец достал тонкую папку. Не старую, не потрёпанную — напротив, слишком аккуратную, словно к ней возвращались регулярно.

— Здесь нет легенд, — сказал он, возвращаясь и кладя папку на стол между нами. — Никакой мистики. Только договоры, отчёты и показания. Сухие и скучные. Такие, какими их любит Совет.

Он не стал открывать папку. И это было почти хуже, чем если бы он начал читать вслух.

— Реттанвальд всегда гордился своей стабильностью, — продолжила мать. — Но стабильность не появляется сама по себе. Её поддерживают. Иногда — слишком усердно.

Я почувствовала, как внутри что-то медленно, неприятно складывается в цельную, нелицеприятную картину.

— Они сбрасывали сюда последствия, — сказала я, понимая, куда они клонят. — Не решённые дела. Сорвавшиеся ритуалы. Магию, которую нельзя было просто… уничтожить.

Слова дались легко. Даже слишком легко.

Отец кивнул.

— Озеро принимало и гасило, пока могло.

— А потом? — спросила, не отводя взгляда от папки.

Мать посмотрела мне прямо в глаза.

— Потом понадобился кто-то, кто сможет не просто удерживать, — сказала она, — а понимать, что именно он держит и как.

В комнате повисла тишина. Не напряжённая — тяжёлая, вязкая, как воздух перед грозой.

— Вы знали, — сказала я медленно. — Когда везли меня сюда.

— Мы подозревали, — ответил отец без попытки смягчить правду. — Но не были уверены. До тех пор, пока ты не начала чувствовать зов.

— А если бы я не почувствовала? — интресуюсь.

Мать ответила сразу, без колебаний:

— Тогда мы бы уехали. И оставили это место дальше гнить под красивыми садами и уверенными улыбками.

Я посмотрела на папку. На аккуратный, почти безобидный предмет, в котором, по ощущениям, было больше опасности, чем в любом проклятом артефакте.

— Совет в курсе? — нахмурилась, даже не зная, как правильно реагировать на происходящее.

— Частично, — ответил граф. — Они знают, что озеро нестабильно. Но они не знают, почему оно реагирует на тебя.

— И не хотят знать, — добавила мать. — Потому что тогда придётся признать: проблема не в стихии. А в том, как с ней обращались. И в том, к каким последствиям это может привести — уже в ближайшее время.

Всё вдруг встало на свои места. Я поняла, почему Кестран говорил именно так и намеренно пытался запугать. Почему не запретил передвигаться или использовать магию. Почему отступил, оставив после себя ощущение ловушки без стен.

— Они ждут, что я сделаю выбор за них, — пришла к неутешительному выводу.

— Да, — подтвердил отец. — Либо ты станешь удобным решением. Тем, на кого можно переложить ответственность. Либо неудобной ошибкой, от которой однажды придётся избавиться.

— Или… — я запнулась, чувствуя, как внутри постепенно выстраивается третий вариант.

— Или перестанешь играть по их правилам, — спокойно закончила мать.

Я поднялась и подошла к окну. Озеро во дворе темнело, собирая в себе вечер, и на этот раз оно не выглядело ни мирным, ни враждебным. Однако вызвало у меня некоторые опасения, особенно на фоне последних событий.

— Я не собираюсь решать их проблемы, — сказала я наконец.

Отец улыбнулся. Не гордо — устало, с тем выражением, которое появляется у людей, давно понимающих цену подобным решениям.

— Вот этого мы и боялись, — сказал он. — И на это же надеялись.

Я обернулась.

— Тогда давайте договоримся честно, — произнесла я. — Вы больше ничего от меня не скрываете. Ни «потом», ни «когда будет время».

Мать кивнула первой — без колебаний.

— А ты? — спросил отец.

Я ещё раз посмотрела на озеро во дворе. В какой-то момент мне отчётливо показалось, что между ним и тем самым источником, о котором говорили в академии, существует связь — не прямая, но слишком упорная, чтобы быть случайной.

2.3

Мы поговорили ещё немного — скорее расставили приоритеты, чем нашли ответы. Важные вопросы остались при нас, как и понимание того, что никто не знает, к чему приведёт моё желание снова лезть туда, где проблем и без меня хватало. Но уже было ясно: задумка неосуществима без риска, а обходных путей у неё попросту нет.

После разговора я поднялась к себе, ощущая странное сочетание усталости и прозрачной ясности, от которой невозможно сразу уснуть. Мысли не путались, не метались — наоборот, выстраивались слишком ровно, будто кто-то аккуратно разложил их по местам, оставив мне лишь право смотреть и выбирать.

Первая мысль была простой и до смешного логичной — уехать. Собрать вещи, вежливо поблагодарить Реттанвальд за сомнительное гостеприимство и оставить местные власти разбираться с последствиями собственных решений без моего участия. Самый безопасный вариант. Самый разумный. Вот только он не приносил облегчения — наоборот, давил и тянул, словно я пыталась убедить себя в правильности решения, которое уже не работало. И это раздражало сильнее всего. Казалось бы, зачем мне добровольно лезть в самое пекло, где нет ни гарантий, ни понятных правил, ни уверенности в исходе?

Ответа не было, лишь ощущение.

Меня тянуло обратно — не к людям и не к разговорам, а к самому узлу проблемы. К проклятию, о котором здесь предпочитали говорить шёпотом или не говорить вовсе. Я не могла объяснить это рационально, да и не пыталась: чувство было слишком настойчивым, чтобы его игнорировать. Связь существовала — не образная и не надуманная, а вполне ощутимая, почти телесная. Пепел внутри отзывался на что-то за пределами меня, как будто озеро и моя магия давно ведут собственный разговор, а я только начинаю различать в нём смысл.

В комнате я быстро привела себя в порядок, стараясь не задерживаться у зеркал. Вода смывала напряжение, но вопросы оставались — цепкие, настойчивые, словно ждали своей очереди. Я машинально отметила, насколько продуманы местные механизмы: слишком удобные, слишком знакомые для человека, пришедшего из другого мира. Впрочем, мыться оказалось куда проще, чем размышлять и придавать значение каждой детали.

Когда я наконец устроилась в кровати, запах масел всё ещё держался на коже, но расслабления не принёс. Сон не спешил, потому я решила провести время с пользой и открыла книгу — потом другую, перебирая тома в надежде найти хотя бы косвенное упоминание о проклятии Реттанвальда, любой след, намёк или нестыковку, за которую можно было бы зацепиться.

Ничего.

Ни прямых указаний, ни сносок, ни осторожных формулировок. Будто тему аккуратно вырезали, оставив вокруг неё слишком ровные края. Такие ровные, что это выглядело совсем не случайным. Впрочем, особых иллюзий я не питала: важные вещи редко лежат в открытом доступе, особенно если от них стараются отвести взгляд.

Я отложила книги и взяла другую — сборник заклинаний. Не из любопытства, а почти автоматически, по привычке искать ответы там, где всё ещё действуют понятные правила. И тут обнаружилась ещё одна неприятная закономерность, о которой задумывалась уже давно: боевые формы давались мне легче и быстрее, чем следовало бы. Они откликались без сопротивления, будто ждали повода. А вот контроль — тонкий, точный, без вспышек и искр — требовал куда большего усилия, словно пепел охотнее разрушал, чем соглашался подчиняться.

Я с разочарованием закрыла книгу и уставилась в потолок, потерев висок. Если моя магия тянется к разрушению, а озеро — к последствиям чужих ошибок, то вопрос уже не в том, существует ли между нами связь. Куда важнее другое: что именно оно от меня ждёт. И, пожалуй, именно это тревожило сильнее, чем любое внимание со стороны Совета, даже если он предпочитает наблюдать из тени, не вмешиваясь напрямую.

Сначала я просто лежала, прислушиваясь к дому. Тишина была умиротворённой и почти обманчивой: изредка доносились размеренные шаги слуг, где-то вдалеке щёлкнула дверь, скрипнула балка, за окном прошуршал ветер в кронах. Поместье жило своей обычной ночной жизнью, слишком спокойной для дня, который выдался тяжёлым и нервным. И именно эта нарочитая нормальность настораживала сильнее всего.

Я уже начала дремать, когда внутри что-то тихо отозвалось и сместилось. Не рывком, не тревогой — скорее тонким звоном, как если бы привычная точка равновесия слегка сдвинулась. Мир остался прежним, но стоять в нём вдруг стало иначе, словно рядом кто-то невидимый задел струну. Пепел откликнулся едва заметно — не требуя, не подталкивая, просто фиксируя факт: что-то изменилось.

Я резко села, и на мгновение закружилась голова. Ощущение не указывало направления. Не тянуло к окну, не звало во двор, не нашёптывало глупостей. Оно было… нейтральным. И оттого особенно странным, выбивающимся из привычных реакций магии.

Я поднялась и подошла к столу. Книга, оставленная там, лежала раскрытой на случайной странице. Не та, которую я читала перед сном — другая. Я была уверена, что закрывала её, и потому невольно нахмурилась. При этом всё выглядело аккуратно: ни смятых листов, ни следов чужих рук, ни малейшего намёка на вмешательство.

Страница оказалась самой обыкновенной. Никаких символов, формул или скрытых пометок. Всего лишь абзац о побочных эффектах накопленной магии и её склонности искать выход там, где сопротивление минимально.

Я перечитала абзац дважды. И только потом заметила сноску внизу страницы — короткую, почти небрежную. Такую, какую легко пропустить, если не знать, что именно искать. «В редких случаях среда адаптируется быстрее носителя».

Я нахмурилась. Сноска ничего не объясняла и не давала ответов. Она просто существовала — как сухой факт, который не сочли нужным развивать или комментировать. И почему-то именно это насторожило сильнее любых прямых предупреждений. Не формулировка, а равнодушие, с которым её оставили без пояснений мысли.

Я аккуратно закрыла книгу и вернула её на полку — точно на то место, где она стояла раньше. Потом проверила дверь и окно. Всё было закрыто. Никаких следов вмешательства, ни малейшего намёка на чужое присутствие. И всё же ощущение не исчезло, словно внимание сместилось, а за мной начали не следить открыто, а изучать.

2.4

Я быстро надела одно из приготовленных платьев и почти бегом вышла из покоев — и сразу оказалась в другом мире. Дом, ещё ночью казавшийся тихим и собранным, теперь жил вразнобой: слуги спешили по коридорам, перешёптывались, останавливались на полуслове, стоило кому-то пройти мимо. До меня долетали обрывки фраз — про жертвы, про убийство, про взрыв, — но я не задерживалась и не вслушивалась, направившись прямиком в кабинет отца.

Как назло, его там не оказалось. Я раздражённо прикусила губу и уже собиралась выйти, когда заметила свет в малой гостиной. Матушка стояла у окна — неподвижно, словно вырезанная из камня, и смотрела в одну точку. Моё сердце на мгновение сбилось с ритма: её взгляд был устремлён туда, где находилось проклятие Реттанвальда.

Из этого крыла поместья открывался дальний вид на город, и теперь над ним поднимался густой столп дыма — тёмно-серого, почти чёрного, с редкими алыми искрами, вспыхивающими внутри, как затухающие угли. Картина была слишком масштабной, чтобы быть случайностью. У меня перехватило дыхание.

Что удивительно, магия внутри оставалась спокойной. Ни тревоги, ни отклика, ни привычного внутреннего напряжения. Словно происходящее её не касалось. Словно именно сейчас она решила молчать — после вчерашних настойчивых намёков и ощущений связи с тем самым озером в центре столицы, которое для большинства оставалось символом благополучия и процветания, а не тем, чем оно было на самом деле.

— Что происходит, мама? — тихо спросила я, подходя ближе, но так и не решившись коснуться её руки.

Она вздрогнула, словно только сейчас заметила моё присутствие. Будто не слышала шагов и не осознавала, что в комнате есть кто-то ещё. Взгляд графини на мгновение потерял фокус, и стало ясно: мыслями она была далеко отсюда, по ту сторону окна и дыма, в месте, от которого старалась держаться подальше.

— Эления… это ты, — с заметным удивлением произнесла она. — Я думала, ты ещё спишь. Я наложила заклинание, чтобы посторонние звуки тебя не тревожили.

— Всё в порядке, — поспешила я её успокоить. — Я сама проснулась. Просто… почувствовала что-то странное.

Слова прозвучали убедительно, но мысль о заклинании не давала покоя. Я не ощущала на себе ничего подобного — ни остаточного фона, ни привычного давления, ни следа плетения. Возможно, дело было во мне: вчерашний день вымотал, внимание рассеялось, и я могла не придать значения тому, что обычно заметила бы сразу.

И всё же странность оставалась. Стоило мне выйти из комнаты — и на меня обрушился шум, суета, тревога, словно я пересекла невидимую границу. Но ведь сигнал башни я слышала ещё там, за закрытой дверью. Заклинание не пропустило бы его, если только… Если только его не ослабили намеренно.

Мысль мелькнула и тут же отозвалась неприятным холодком — слишком уж она напоминала прошлый опыт. Ту самую женщину из библиотеки Вэлмира, которая однажды дала понять, что защита — понятие относительное, если знать, куда надавить.

— Что ты почувствовала, милая? — голос матери стал тише, внимательнее.

Её каре-золотые глаза мгновенно наполнились беспокойством. Она шагнула ближе и взяла меня за руки, заглядывая в лицо так пристально, будто искала не слова, а признак надвигающейся беды.

Я открыла рот, чтобы ответить — и вдруг резко вдохнула. Воздух словно застрял где-то в груди, превратившись в плотный, неприятный ком, который с каждой секундой разрастался, мешая дышать. Я опустила взгляд почти машинально — и замерла. На уровне лифа платья, прямо под тканью, светилась сфера.

Мягкий, пульсирующий свет, неяркий, но слишком отчётливый, чтобы быть иллюзией. Она словно медленно вращалась, реагируя на каждый мой вдох. Матушка заметила её в тот же миг. Лицо графини побледнело, губы приоткрылись, а в глазах отразилось не просто удивление — страх, быстрый и неконтролируемый.

— Что происходит?.. — губы словно онемели, и собственный голос показался чужим.

Паника накатывала волной. Светящаяся сфера под тканью платья пульсировала всё сильнее, а кристалл внутри отзывался глухими толчками, будто отсчитывал время. Слишком быстро. Слишком настойчиво. Я не понимала, что это и откуда взялось, но ощущение было однозначным: если ничего не сделать, дальше станет хуже.

— Эления, всё хорошо, — матушка крепче сжала мои руки, и её голос стал удивительно ровным, почти приказным. — Слушай меня. Сейчас мы поедем к озеру и во всём разберёмся. Главное — не паникуй. Не подпитывай это. Дыши. Слышишь меня?

Она обхватила моё лицо ладонями, стараясь поймать взгляд, удержать здесь и сейчас. Я попыталась сосредоточиться, но силы утекали слишком быстро, словно рядом открылся воронкообразный разрыв, высасывающий резерв без остатка. В груди стало пусто и холодно.

Звуки начали глохнуть. Голос матери доносился словно сквозь плотную вату, перед глазами то темнело, то на короткий миг прояснялось. Я сделала шаг — и потеряла равновесие.

Меня подхватили сзади. Чьи-то крепкие руки не дали упасть, удержали слишком уверенно, чтобы это было случайностью. Я не успела рассмотреть лицо — зрение подводило, но в нос ударил знакомый запах, от которого внутри что-то болезненно сжалось.

— Тебя здесь быть не должно, — резко сказала мать, и в её голосе впервые прозвучала открытая враждебность.

— У нас мало времени, — отчеканил мужской голос. — Лекарь здесь бессилен.

Тембр его голоса вызвал у меня странную, почти горькую усмешку — нелепую, неуместную. А затем сознание окончательно погасло.

Я приходила в себя урывками. Пейзажи менялись, но ни один не задерживался достаточно долго, чтобы я успела его осознать. Каждый раз тьма накрывала снова, оставляя после себя лишь ощущения.

Боль.

Сначала — жгучая, расплавляющая изнутри, будто тело заливали раскалённым металлом. Потом — резкая, колющая, словно по жилам проводили иглы. За ней приходил холод — пронизывающий, сотрясающий до судорог. И снова жара. Волна за волной.

Во рту — сухость, будто я провела дни в пустыне. Губы потрескались, голова раскалывалась, а внутри всё крутилось в бесконечном, изматывающем круге. Я пребывала в самом настоящем бреду, которой хотелось соотнести с адом.

Глава 3

Звук капель, ударяющихся о воду, стал первым, что вынырнуло из темноты. Ритмичный, ровный, будто кто-то терпеливо отсчитывал время. Меня медленно покачивало, и это движение напоминало не столько волны, сколько дыхание — спокойное, убаюкивающее, почти заботливое. Я лежала на поверхности, не чувствуя опоры, и при этом не тонула, словно вода решила временно забыть о своих законах.

На мгновение возникло странное, обманчивое ощущение, будто именно здесь мне и место. Будто вода приняла меня без вопросов и условий. Но это чувство не было настоящим — я поняла это почти сразу. Под спокойствием скрывалась иная природа, плотная, насыщенная, перегруженная чужими решениями и остаточной магией. Вода не принадлежала мне и не стремилась стать подвластной стихией.

Пепел чувствовался отчётливо. Он был повсюду — в воздухе, в лёгких, в каждом вдохе. Тёплый, сухой, подвижный. Он скользил по коже, путался в волосах, отзывался тихим шорохом, поднимаясь вместе с редкими порывами ветра. Не угрожающе и не требовательно — скорее как напоминание о своём присутствии.

Тело было расслабленным до странности. Слишком спокойным для ситуации, в которой я оказалась. Мысли текли медленно, лениво, будто кто-то намеренно притушил их остроту. Хотелось просто оставаться так — не двигаться, не решать, не задавать вопросов. Раствориться в этом зыбком равновесии и позволить всему идти своим чередом.

И именно это настораживало.

Потому что в моём нынешнем положении желание ничего не делать было самым опасным из возможных. Здесь, среди воды и пепла, «правильно» переставало быть понятным и привычным словом. Оно не имело формы, не поддавалось логике и не предлагало готовых решений.

Сесть получилось не сразу. Сначала я с трудом заставила откликнуться пальцы — будто тело вспомнило о себе неохотно, по частям. Руки наливались тяжестью, движения выходили медленными, неточными, словно я слишком долго находилась без сна или под действием сильного заклинания. Только после этого удалось приподняться, чувствуя, как онемение постепенно отступает.

Я была в воде. Или, точнее, внутри неё — и одновременно не в ней.

Окружение складывалось в странную, почти нереальную картину: вокруг тянулись стены пещеры, гладкие, тёмные, уходящие вглубь, а над головой нависала толща кристально-бирюзовой воды. Она не давила и не пугала, но выглядела слишком живой, как отдельный организм. В её глубине медленно переливались серебряные и чёрные пятна, сплетаясь в узоры, которые непрерывно менялись, будто кто-то перебирал нити невидимого гобелена. Зрелище завораживало — и в то же время вызывало смутное беспокойство.

Я была здесь одна, что сильно огорчило. По ту сторону водяной глади — если это вообще можно было назвать «той стороной» — я заметила движение. Сердце болезненно сжалось, когда я разглядела матушку. Она била кулаками по воде, словно та внезапно стала твёрдой стеной, отсекая меня от мира живых. В её лице не осталось привычной собранности — только страх и отчаяние. Я даже различила блеск слёз, и это зрелище резануло сильнее любой боли.

Я нерешительно подняла руку, потянулась к поверхности — и тут же отдёрнула её. Вокруг пальцев вихрем закружились плотные серые хлопья, пронизанные алыми искрами. Пепел. Густой, активный, слишком живой. Я не вызывала его — он откликнулся сам.

Вода отреагировала мгновенно.

Поверхность над головой дрогнула, пошла волной, будто ощутила мою тревогу и ответила на неё. Пространство сжалось, и я инстинктивно отпрянула, чувствуя, как что-то большое и тяжёлое приходит в движение.

Не раздумывая, я развернулась и бросилась вглубь пещеры.

И только на бегу осознала ещё одну странность: я дышала. Свободно, глубоко, как на суше. Вода не проникала внутрь, не давила, не пыталась утянуть. Меня словно окружал невидимый барьер, отсекающий содержимое озера, позволяя существовать здесь по другим правилам.

Я бежала, захлёбываясь собственным дыханием, и каждый вдох отдавался в груди болезненным холодом. Страх накатывал волнами — не паническим, а липким, вязким, таким, который не кричит, а тихо нашёптывает, что выхода может не быть и здесь я найду свою смерть. Я не понимала, что именно за мной гонится: вода, само место или моё собственное решение, принятое ещё до того, как я осознала его. Сердце билось слишком быстро, мысли путались, и в какой-то момент я поймала себя на нелепом желании остановиться и обернуться — просто чтобы увидеть, что именно меня загоняет. Но ноги не слушались, тело выбрало бег, и я подчинилась.

Волна не шумела. Она давила. Не снаружи — изнутри, словно пространство за спиной сжималось, выталкивая меня вперёд. Пещера тянулась бесконечно, хотя я чувствовала, что ей осталось недолго. Камень под ногами был холодным и гладким, иногда скользким, и каждый шаг мог стать последним. Я споткнулась, едва не упала, и страх вспыхнул ярче: а если я не встану? А если вода не остановится? Пепел внутри отозвался — не защитой, не вспышкой силы, а сухим, тревожным шорохом, будто предупреждал: сейчас не время терять контроль.

«Я не готова», — мелькнула мысль, и от неё стало ещё страшнее. Не потому что это было правдой, а потому что здесь, кажется, никого не интересовала моя готовность.

Коридор оборвался внезапно. Я вылетела на каменный выступ и резко остановилась, едва удержав равновесие. Вниз полетели камни, а передо мной раскинулось новое озеро — если это вообще можно было назвать водой. Абсолютно чёрная пугающая до мурашек гладь поглощала взгляд, не отражая ни света, ни формы, ни самой идеи отражения. По краю тянулась тонкая алая кайма, пульсирующая, словно кровоточащая рана, которая не заживает и всё ещё помнит удар. От этого зрелища внутри всё сжалось — инстинктивно, до боли, я даже сделала шаг назад, боясь сорваться вниз.

Обречённо обернулась, понимая, что загнана в угол. Волна застыла в нескольких шагах позади, не решаясь пересечь границу. Это напугало сильнее, чем если бы она продолжила движение. Значит, дальше — что-то иное. Что-то, к чему даже она не имеет доступа.