Брак по послушанию, или как я не стала монахиней

ОТ АВТОРА

Эта история основана на реальных событиях моего жизненного пути. Однако важно помнить, что перед вами — художественное произведение, а не документальная хроника.

Персонажи этой книги, хотя и вдохновлены реальными людьми, являются собирательными и переосмысленными образами, живущими по законам литературы. Если кто-то из моих знакомых узнает в этих строках себя — знайте, что это лишь мое авторское видение. Все совпадения, неточности или отличия от реальных фактов продиктованы исключительно творческим замыслом. Поступки и слова героев могут не всегда совпадать с тем, как это происходило в действительности, поэтому их следует воспринимать исключительно в рамках художественной реальности романа.

ПРОЛОГ. Ракеты и одуванчики

Наверное, со стороны мой жизненный кульбит выглядел как изощрённая форма безумия.

Представьте себе картину: женщина с несколькими высшими образованиями, мощным бэкграундом в IT-корпорациях и креативном маркетинге, чья голова привыкла одновременно держать смыслы, сроки, стратегии, бюджеты, командные созвоны, брифы, воронки и ещё три пожара в соседних отделах, вдруг бросает всё, надевает длинную чёрную юбку и отправляется… копать одуванчики. В прямом, самом что ни на есть буквальном смысле. Не в качестве метафоры внутреннего очищения. Не в рамках ретрита. Не для красивой фотографии в соцсети. А просто — с тяпкой, в платке, под солнцем, на монастырской земле.

Если бы мне кто-нибудь сказал об этом лет за пять до тех событий, я бы, пожалуй, посмотрела на такого человека с профессиональным сочувствием. Как смотрят на людей, которые слишком долго работали без отпуска и начинают путать реальность с презентацией в PowerPoint.

До этого момента моя жизнь напоминала скоростной поезд, летящий по рельсам амбиций, долга и вечного внутреннего “надо”. Всё время надо было быть сильной, собранной, умной, эффективной, взрослой, быстрой, точной. Не просто жить — а вывозить. Не просто работать — а тащить смыслы, людей, сроки и чужие ожидания на своих хрупких, но дисциплинированных плечах.

Пятнадцать лет назад я развелась с мужем. Он был гениальным музыкантом, лауреатом конкурсов, человеком тончайшего слуха и редкой душевной организации. Таким людям, наверное, легче слышать музыку сфер, но тяжелее — шум этого мира. У него была прогрессирующая тяжёлая психиатрия. Жить с ним под одной крышей — это не сюжет для мелодрамы, а настоящий крест, который не каждому даётся понести без надлома. Я вышла из этого брака не женщиной, мечтающей “когда-нибудь снова попробовать”, а человеком, который выжил при кораблекрушении и очень не хочет возвращаться в воду.

Из той жизни я вынесла главное решение — больше никаких мужчин.

Не потому, что я была обижена на весь мужской род. Хотя, признаться, временами и это случалось. Просто с мужчинами у меня исторически всё складывалось… своеобразно. Я была для них слишком умной. Не в романтическом смысле “ой, она такая загадочная”, а в довольно практическом: когда у женщины в голове библиотека, аналитический аппарат работает со скоростью суперкомпьютера, а язык в минуту опасности становится острым, как хирургический скальпель, среднестатистическому кавалеру рядом делается неловко. Он ещё не успел сказать что-нибудь убедительное, а ты уже мысленно видишь слабые места его аргументации, провалы в логике, детские травмы, финансовую безответственность и возможную драму на горизонте.

А не среднестатистические мне как-то не попадались.

Так что я довольно спокойно и осознанно выбрала путь безбрачия. Без театральных клятв, без надрыва, без красивых жестов. Просто поняла: всё, этот раздел моей биографии закрыт. Вся моя любовь, все силы, всё, что у меня было живого и нежного, ушло в сына. Я растила Давида почти одна, как умеют растить женщины, которые давно поняли, что рассчитывать особенно не на кого: много работая, мало жалуясь и научившись держаться даже тогда, когда держаться уже не за что.

А потом Давид вырос.

И не просто вырос, а решил уехать учиться в духовное училище при Верхотурском мужском монастыре. Для любой матери это момент особый: ещё вчера ты поправляла сыну воротник, а сегодня он собирает вещи и уезжает туда, где тебя уже не будет рядом каждое утро. И хотя я понимала умом, что это хорошо, правильно и по-мужски, внутри у меня образовалась такая звенящая пустота, что временами я физически слышала её по ночам. Как будто в комнате кто-то вынес всю мебель, а эхо осталось.

В это время я работала в крупных IT-компаниях креативным экспертом. Писала, придумывала, запускала, редактировала, упаковывала, выстраивала коммуникации, спасала проекты и иногда — чужие нервные системы. Зарабатывала я хорошо. Настолько, что сумела купить себе комнату в коммуналке в ипотеку и чудом, стиснув зубы, её выплатить в два раза быстрее, чем предполагала. Комната, надо сказать, не напоминала пентхаус мечты, но после всех жизненных бурь она казалась мне крепостью.

Но однажды батарейка села.

Не в переносном смысле “ой, устала, надо в отпуск”. Нет. Выгорание пришло всерьёз, основательно, как налоговая проверка — тихо, точно и без шанса отложить на потом. Меня физически, до дрожи в руках, до мутной тошноты, до физического отвращения, начинало выворачивать от слов “дедлайн”, “конверсия”, “вовлечённость аудитории”, “эффективность коммуникации”, “лидогенерация” и особенно — “давайте быстренько созвон”. После слова “быстренько” мне хотелось лечь лицом в стол и больше никогда не вставать.

Помню, как однажды вечером я сидела перед монитором. Экран светился холодным офисным светом, в корпоративном чате мигали новые сообщения, кто-то скидывал правки, кто-то ждал “итоговую финальную версию”, кто-то срочно просил “буквально пару идей”. В кружке давно остыл кофе. За окном был чёрный, беззвёздный город. И я вдруг увидела своё отражение в экране — бледное лицо, потухшие глаза, губы сжатые в тонкую линию. Не женщина, а сотрудник с истёкшим сроком годности.

Когда мне на стол легли два роскошных оффера — руководящие позиции, хорошие деньги, статус, перспективы, одна компания из ракетной отрасли, другая из разработки, — любой нормальный человек, наверное, счёл бы это наградой за профессиональную стойкость. Я тоже когда-то сочла бы. Но в тот момент я посмотрела на эти предложения с их красивыми цифрами, бонусами, ДМС, страховым покрытием за рубежом и прочими атрибутами обеспеченной городской жизни — и поняла одну очень простую вещь: если я сейчас скажу “да”, я просто умру. Не сразу, возможно. Чуть позже. Тихо. Вежливо. Эффективно. Но умру.

Ракета моей собственной жизни потерпит крушение прямо на взлёте.

И я отказалась от всего.

Это было даже не героическое решение, а скорее движение утопающего к воздуху. Я собрала вещи и пошла в женский Ново-Тихвинский монастырь. Просто трудницей. Без великих планов, без красивых концепций, без намерения всем доказать глубину своей внутренней трансформации. Мне хотелось тишины, ручного труда, молитвы. Чего-то настоящего, что нельзя измерить KPI.

ГЛАВА 1. Билет в неизвестность

— Я только что оттуда, — сказала женщина без предисловий, словно мы продолжали давно начатый разговор.
— Откуда? — я машинально отложила тряпку, которой протирала стеклянную витрину.
— Из Оптиной.

Слово «Оптина» прозвучало в монастырской лавке так, будто в воздухе разлилось густое, медовое миро. Но для меня оно прозвучало абсолютной загадкой. Я никогда раньше не слышала об этом месте.
— Где это? — спросила я, слегка нахмурившись.
— Калужская область. Оптина пустынь. Знаменитый мужской монастырь, родина великих старцев, — почти благоговейно пояснила она.

«Зачем мне туда? — мелькнула в голове первая настороженная мысль. — Мужской, тем более. Что я там вообще забыла?»
Я ведь уже нашла свое пристанище здесь, на Урале, среди сестер Ново-Тихвинской обители. Мне с головой хватало моих одуванчиков на клумбах, книжной кассы и размеренного, предсказуемого графика, в котором не было места никаким мужчинам — ни в миру, ни в монастырях.

Но блондинка продолжала, понизив голос до доверительного шепота. Она оказалась хирургической медсестрой — человеком, который по долгу службы каждый день смотрит в глаза чужой боли.
— У меня была раковая опухоль. Злокачественная, — произнесла она буднично, как говорят о прочитанной книге. — Врачи давали не самые светлые прогнозы. А я взяла отпуск, поехала в Оптину и прожила там два месяца. Просто жила, молилась, ходила на службы. Дышала этим оптинским воздухом.

Она замолчала. Ее голубые глаза наполнились слезами, но это были светлые, легкие слезы, от которых лицо парадоксальным образом молодеет, сбрасывая груз прожитых лет.
— И что? — выдохнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Я вернулась, сдала анализы. Опухоль из злокачественной превратилась в доброкачественную. Врачи разводят руками. Говорят — медицинская аномалия. А я знаю, Кто этот Врач. И я должна поехать туда снова. Поблагодарить.

Я стояла за кассой, онемевшая от прикосновения к чужому, но такому реальному чуду. Одно дело читать об исцелениях в житиях святых девятнадцатого века, и совсем другое — когда перед тобой стоит современная элегантная женщина с аккуратной стрижкой и рассказывает о том, как смертельный диагноз растворился в монастырском воздухе.

— Но есть проблема, — медсестра виновато улыбнулась и достала из сумки старенький кнопочный телефон, который выглядел приветом из глубокого прошлого. — Я совершенно не умею пользоваться интернетом. Билеты, пересадки, расписание электричек... Для меня это темный лес.

Она замолчала. А потом посмотрела мне прямо в душу и сказала ровным, уверенным голосом, словно это был не вопрос, а уже кем-то принятое решение:
— Вы ведь поедете со мной?

И тут мой мозг, тот самый аналитический, рассудительный креативный мозг, который привык годами просчитывать риски, бюджеты, конверсии и стратегии на годы вперед, вдруг просто отключился. Как перегоревшая лампочка.
— Да, — зачем-то выпалила я.

Только когда за женщиной закрылась тяжелая дубовая дверь лавки, на меня с размаху обрушилась реальность. Я прижала ладони к пылающим щекам. Куда я поеду? На какие деньги?

Моя зарплата в монастыре составляла двадцать тысяч рублей. После уплаты коммуналки за мою комнатушку, покупки самых простых продуктов — макарон, картошки, дешевого чая — и отправки обязательных посылок сыну в училище у меня не оставалось почти ничего. Я жила от зарплаты до зарплаты, радуясь тому, что мне больше не нужно покупать дорогие офисные платья-футляры. Накоплений не было — всё до последней копейки съела ипотека, с которой я чудом расплатилась.

Я села на низенькую табуреточку за прилавком и обхватила голову руками. Господи, ну какая Оптина? Какая Калужская область? Летом билеты на поезд до Москвы из Екатеринбурга стоят от пяти тысяч в одну сторону. Плюс билет на автобус от Москвы до Козельска... На что я собираюсь ехать? На святом духе?

И тут в моей голове включилась та самая «небесная бухгалтерия».
Я достала из-под кассы свою тетрадку, куда аккуратно записывала отработанные смены. На дворе стоял октябрь. Именно в этом месяце по какой-то случайности выпало больше рабочих дней. Я брала дополнительные смены, подменяла заболевших сестер, задерживалась в лавке подольше просто потому, что мне нравилось там быть. Я быстро сложила в столбик цифры, водя пальцем по клеточкам. Моя зарплата в этом месяце составляла ровно двадцать восемь тысяч рублей. То есть, на восемь тысяч больше обычного моего бюджета.

А медсестра, уходя, обронила: «Сейчас осень, не сезон, скидки. Билеты на поезд стоят три с половиной тысячи».
Мой внутренний калькулятор щелкнул. Три пятьсот туда. Три пятьсот обратно. Это семь тысяч. И тысяча рублей — билет на автобус от станции Теплый Стан в Москве до Оптиной пустыни.
Итого: ровно восемь тысяч рублей. Копейка в копейку.

Правда, денег хватало только на автобус в одну сторону. Без обратного билета от Козельска до Москвы. Но я отмахнулась от этой мысли. Ладно, по ходу дела разберусь. В конце концов, я взрослый человек, справлюсь.

Я смотрела на эти цифры на тетрадном листке, и по моему лицу ползла глупая, абсолютно счастливая улыбка. Совпадений не бывает. Господь буквально выдал мне целевой грант на поездку. Ровно столько, сколько нужно, чтобы довезти неофита до места чуда.

Но сомнения всё равно грызли меня изнутри. Это мужской монастырь. Там другие правила, другой дух, жесткий устав. Я привыкла к мягкой, сестринской атмосфере. Зачем мне туда? Что я там забыла? Я пошла к нашему монастырскому духовнику за советом. Рассказала всё как на духу: и про медсестру с ее исцелением, и про внезапные деньги, сошедшиеся копейка в копейку, и про свой страх.

Он внимательно выслушал меня, поправил епитрахиль, широко перекрестил и улыбнулся:
— Поезжай с Богом.
То же самое, слово в слово, сказали еще два знакомых священника, к которым я приставала с расспросами. Три благословения. Путь был открыт.

Словно в подтверждение правильности выбора, моя карьера в книжной лавке резко пошла в гору. Дело в том, что ровно накануне прихода в монастырь медсестры я и сама не знала, что поеду в какую-то неизвестную мне Оптину. А уж строгая монахиня Текуса точно не могла этого предвидеть. И тем не менее, ровно накануне нашей встречи она подошла ко мне, окинула оценивающим взглядом полки и скомандовала:
— Так, Серафима. Твоя задача — продать всю полку с оптинскими старцами. Изучай.

ГЛАВА 2. Три слова епископа

На вокзал Екатеринбурга я не приехала — меня туда практически телепортировали на одной силе воли и молитвах отца Максима.

Я представляла собой жалкое зрелище: бледная, как смерть в отпуске, согнутая буквой «зю» из-за прострелов в спине и замотанная в шарф так, что наружу торчали только воспаленные от насморка глаза. За спиной висел огромный, набитый вещами рюкзак, который в моем состоянии ощущался как мешок с кирпичами. Кашель раздирал горло при каждом вдохе холодного уральского воздуха.

Проводница, проверяя мой билет у вагона, посмотрела на меня с таким искренним сочувствием, с каким обычно смотрят на бездомных котят.

Мое место было в обычном плацкарте. Я с трудом втиснулась в вагон. Соседи уже спали, мерно посапывая под стук опускающихся полок. Я кое-как забросила рюкзак наверх, не раздеваясь, рухнула на свою нижнюю полку, натянула колючее казенное одеяло до самого подбородка и приготовилась страдать всю дорогу до Москвы.

«Господи, — думала я, глядя в тускло освещенный потолок вагона. — Зачем я это делаю? Я же умру где-нибудь под Муромом. Меня снимут с поезда с воспалением легких. Ну почему я не сдала эти билеты?!»

Поезд дрогнул. За окном медленно поплыли желтые фонари екатеринбургского вокзала. Раздался характерный металлический лязг, и вагоны начали набирать ход, выстукивая мерное «та-дам, та-дам».

И в этот самый момент, ровно на третьем или четвертом перестуке колес, произошло то, что навсегда сломало мою картину материального мира.

Спину отпустило.
Не постепенно. Не чуть-чуть. А сразу, как будто кто-то невидимый просто взял и вытащил тот самый гвоздь из позвоночника. Я осторожно, боясь спугнуть это ощущение, пошевелила плечами. Ничего не болело. Я попыталась повернуться на бок. Спина свернулась мягко, как у здорового человека.

Я замерла, прислушиваясь к своему дыханию. Нос... дышал. Не хлюпал, не был заложен. Я сделала глубокий вдох, ожидая, что сейчас горло разорвет привычный лающий кашель. Но горло было чистым. Ни боли, ни першения. Никакой температуры.

Я села на полке. Абсолютно, стопроцентно здоровая женщина.

«Ну дела, — подумала я, ошарашенно глядя на свое отражение в темном окне вагона. — Значит, кто-то не хотел, чтобы я ехала. Ох, как не хотел! Выстроил целую стену из болячек. А моя решимость и батюшкино благословение эту стену просто сдули».

До Москвы я доехала как на курорте. Пила чай из граненых подстаканников, смотрела на мелькающие за окном припорошенные первым снегом леса и чувствовала, как внутри разливается тихая, глубокая радость. Я еду в Оптину. Меня там ждут. Иначе ради чего были бы все эти спецэффекты с мгновенным исцелением?

Москва встретила меня суетой автовокзала на Теплом Стане — шумного, бестолкового, насквозь пропахшего жареными беляшами и едкими выхлопными газами. В отличие от Урала, зима сюда еще не добралась, и снега не было и в помине. Я купила билет до Козельска, забралась в старенький дребезжащий пазик и честно попыталась уснуть. Дорога тянулась около пяти утомительных часов, и когда мы наконец приехали, уже густо вечерело.

Из Козельска пришлось взять такси. Оптина пустынь встретила меня без лишних эмоций — строго и сдержанно. Я выбралась из автомобиля у главных врат, и первое, что меня поразило — это тишина. Абсолютная, густая, такая плотная, что ее можно было резать ножом. В воздухе стоял терпкий запах леса, печного дыма и тот особый, ни с чем не сравнимый запах намоленного веками места. Передо мной высились белоснежные стены, золотые маковки храмов и сосны, уходящие прямо в низкое серое небо осени. На фоне этой монументальной вечности я вдруг почувствовала себя такой маленькой, что на секунду оробела.

«Ничего, Серафима, — подбодрила я себя. — Ты здесь ради благодати. Погуляешь в лесу, подышишь воздухом, одуванчики тут, конечно, копать не сезон, но уж пол помыть всегда дадут».

Я закинула свой огромный рюкзак на плечи и уверенно зашагала к Введенскому собору. Начиналась вечерняя служба.

В храме было сумрачно и тепло. Пахло ладаном и тающим воском. Мерцали лампады. Монахи в длинных черных мантиях стояли у стасидий, как неподвижные тени. Я протиснулась сквозь толпу паломников и встала у стены, завороженная этой суровой, мужской, очень собранной молитвой. Это вам не женский монастырь с его мягкими эмоциональными распевами — здесь всё было размереннее, строже, четче, как в духовном спецназе.

И первое, что меня удивило в самом начале богослужения — это чтец. За аналоем в рясе обычного послушника стоял худенький, совершенно неприметный монах и читал Псалтирь. Голос у него был ровный, спокойный, удивительно тихий, лишенный всякой торжественности. Я смотрела на него и даже не подозревала, кто передо мной. Только позже я с изумлением поняла, что этот скромный чтец — сам епископ! В этой простой черной одежде его выдавала разве что характерная рыжевато-седая борода, по которой владыку можно было безошибочно узнать.

Ближе к концу службы, когда подошло время елеопомазания, он уже стоял посреди храма в полном архиерейском облачении. Люди гуськом потянулись к священнослужителю, чьи расшитые ризы теперь ярко бросались в глаза среди сплошной монашеской черноты. Статный, с той самой благородной рыжевато-седой бородой, он действовал быстро и уверенно: легкий взмах кисточки, блестящий масляный крестик на лбу, целование поруча, следующий...

Я вместе со всеми отстояла эту очередь, благоговейно приняла помазание и тихонько отошла в сторону, впитывая густую монастырскую благодать.

Когда вечернее богослужение завершилось, и народ потянулся к выходу, я не ушла. Мне хотелось подойти к владыке с вопросом. Я терпеливо дождалась, пока схлынет основная толпа, и снова шагнула вперед.

Меня опередила стайка оживленных, суетливых женщин в цветастых платочках. Епископ привычно благословил их всех оптом, они закивали, заулыбались и щебечущей стайкой упорхнули к дверям.

Я осталась стоять перед ним одна. В своем глухом черном платке, длинной юбке и с постным выражением лица идеальной монастырской трудницы.

ГЛАВА 3. Царские хоромы

На следующее утро я проснулась в паломнической гостинице с твердым намерением вернуть свою жизнь в понятное, логичное русло. Моя койка стоила четыреста рублей в сутки, в комнате кроме меня спали еще семь женщин, пахло нестиранными вещами и чьей-то мазью для суставов. У меня был обратный билет через неделю, строго рассчитанный бюджет и очень конкретная цель: найти вчерашнего владыку и выяснить, что это за странные пророчества он раздает честным трудницам.

Я надела свой бессменный черный платок, одернула подол платья и отправилась во Введенский собор на раннюю Литургию. Епископ вчера ясно сказал: «Приходите завтра, я выхожу справа из алтаря». Я заняла стратегически верную позицию в правом притворе храма и приготовилась ждать.

Служба шла своим чередом. Я стояла, погруженная в молитву и собственные мысли, как вдруг прямо передо мной, словно материализовавшись из густого дыма от кадила, вырос высокий монах.
Он был статный, с аккуратной черной бородой и глазами... Боже мой, какие у него были глаза! Пронзительно голубые, чистые и глубокие, как весенний уральский родник. В них было столько света и какого-то спокойного, уверенного внимания, что я невольно замерла.

Монах поправил епитрахиль, посмотрел на меня этими своими невероятными глазами и мягко склонив голову, сделал правой рукой жест, приглашающий к исповеди.

Я огляделась. Оказалось, что я, сама того не ведая, заняла место ровно там, где в Оптиной традиционно проходит исповедь, и стояла в этой невидимой очереди абсолютно первой.

«Ну, Серафима, — философски рассудила я, глядя на монаха. — Раз уж Небесная Канцелярия сама подгоняет к тебе священников, не будем сопротивляться. Исповедаюсь, а к епископу схожу после. От судьбы, как говорится, не уйдешь».

Я подошла к аналою. Иеромонах (так звали священников-монахов) слушал внимательно, не перебивая. И меня вдруг прорвало. Я вывалила на него всё: и то, что приехала сюда на последние деньги, буквально на целевой грант свыше; и то, что сыну скоро восемнадцать, а я совершенно потерялась в жизни; и то, что бросила карьеру, работаю за копейки в книжной лавке женского монастыря и ищу свой путь. Рассказала про дешевую паломническую комнату на восемь человек и про то, что через неделю мой бюджет иссякнет вместе с обратным билетом. И зачем я сюда вообще приехала, я не поняла.

Монах слушал, кивал, а потом неожиданно улыбнулся:
— У вас есть мессенджер? Давайте спишемся.
Я чуть не поперхнулась. Строгий мужской монастырь. Древняя Оптина пустынь. Иеромонах с глазами-родниками. И... мессенджер? Продвинутые они тут, однако. Мой внутренний маркетолог нервно икнул, но я послушно продиктовала номер.

Позже в тот же день я всё-таки выловила епископа. Я подошла к нему, как мы и договаривались, и снова вывалила всю свою историю — от одуванчиков до сегодняшней исповеди у голубоглазого иеромонаха. Владыка слушал меня с легкой полуулыбкой. А когда я упомянула отца Власия (именно так звали моего нового знакомого), епископ просто понимающе закивал. В его взгляде читалось абсолютное спокойствие: словно Небесная Канцелярия уже взяла Серафиму под свой полный контроль, а он только что получил этому официальное подтверждение, и теперь мог со спокойной совестью передать меня в надежные руки. Про «замуж» он больше не сказал ни слова. Видимо, зерно было брошено, и дальше всё должно прорасти само.

Следующая встреча с отцом Власием произошла уже не в храме, а в отдельном кабинете на территории монастыря. Он назначил мне точное время.
Когда я вошла, отец Власий сидел за столом, что-то быстро помечая в блокноте. Его стол был завален бумагами.

Он пригласил присесть на стул напротив и заговорил.

— Ну что, Серафима, — сказал он по-деловому. — Есть у меня для вас предложение, вам нужно только выбрать. Рядом с Оптиной православное село Губино. Там есть хороший гостевой дом. А есть домик прямо здесь, рядом с монастырем. Я могу вас поселить, чтобы вы не платили за проживание и смогли пожить в Оптиной подольше.

Я опешила. Вот так просто? Бесплатное жилье для странной потерявшейся в жизни паломницы, которую он видит второй раз в жизни? Такого уровня доверия я не ощущала, пожалуй, еще ни от кого. Эта простая человеческая щедрость пролилась на мое израненное сердце настоящим целительным бальзамом.

— Ну так что, выбирайте, — улыбнулся он. — Я бы очень советовал Губино. Место там дивное.

Но мой внутренний интроверт, годами мечтавший спрятаться от мира, забил тревогу, и я отрицательно замотала головой:

— Спаси Господи, батюшка. Но я лучше здесь, поближе к Оптиной. В Губино, наверное, люди, общаться нужно... А я одиночество люблю. И тишину.

Отец Власий внимательно посмотрел на меня, вздохнул, явно не разделяя моей тяги к отшельничеству, но спорить не стал:
— Хорошо. Пойдемте, покажу дом. Это совсем рядом.

Мы вышли за территорию монастыря. По дороге наш путь пересек молодой монах, который быстро шагал откуда-то со стороны хозяйственного двора. Увидев отца Власия, он почтительно остановился и протянул ему буханку только что испеченного, еще горячего монастырского хлеба. Отец Власий взял хлеб и тут же, не задумываясь, переложил его в мои руки.
— А вот тебе и еда, — улыбнулся он.

Хлеб согревал ладони и пах так умопомрачительно, что у меня мгновенно свело живот.
— Вы вообще где питаетесь? — спросил иеромонах, глядя на мою худую фигуру.
— В паломнической трапезной, батюшка. Покупаю талончики, — отрапортовала я.
— Благословляю питаться там бесплатно, — тут же отрезал он. — А еще, как осмотритесь на новом месте, пришлите мне список продуктов.

Моя челюсть медленно, но верно поползла вниз. В тот момент я еще не догадывалась, какой невероятный джекпот выдала мне Небесная Канцелярия, ведь если называть Божий Промысел просто везением — значит сильно приуменьшать масштаб режиссуры свыше. Оказалось, что отец Власий был не просто иеромонахом, а келарем монастыря. То есть главным завхозом Оптиной пустыни. Тем самым человеком, в чьих надежных руках находились ключи от всех амбаров, погребов и продовольственных запасов многосотенной оптинской братии.