Бракованная

Бракованная

1.

Знаешь, что самое забавное? Я ведь правда считала, что выиграла в лотерею. Сейчас, сидя вот здесь, на стуле с прямой спинкой, и глядя на то, как свет от уличного фонаря ложится на паркет длинными полосами, похожими на решетку, я вспоминаю запах. Его парфюм. Его кожу. Запах уже отвращения.

Я познакомилась с Романом на корпоративной вечеринке, куда меня притащила подруга Светка - единственная, кто еще верил, что в двадцать девять жизнь женщины не заканчивается на кошках и вечерних сериалов по телевизору. Я работала корректором в издательстве «Парадигма». Вы даже не представляете, какая это работа. Ты читаешь чужие тексты - иногда гениальные, иногда наитупейшие, - но всегда ищешь ошибки. Запятые. Неправильные окончания. Двойные пропуски между словами. Годы работы сделали мой мозг заточенным на несовершенство. Я видела мир как бесконечный вордовский файл, который никто даже не постарался “причесать” перед отправкой. Я была человеком, который умеет находить сор в чужих избах, но категорически отказывалась видеть дыру в своей собственной голове.

Там, на банкете, между рыбными канапе и дешевым просекко, желудок скрутило спазмом - у меня снова случился адский приступ мигрени. Сначала пропадало периферическое зрение: ты смотришь собеседнику в глаза, а видишь только размытое пятно вместо лица. Потом начинает неметь язык. Будто стоматолог сделал неудачную заморозку, и ты не чувствуешь половину лица. Я отошла к пожарной лестнице, уткнулась лбом в холодный бетон стены и пыталась просто дышать через боль, пульсирующую в висках в такт идиотскому диджейскому биту.

И тут он.

Он не спросил: «Эй, тебе плохо? Вызвать скорую?» Нет. Это было бы слишком банально. Он встал рядом. Я услышала его дыхание - размеренное и идеально ровное. Он прислонился плечом к той же стене и сказал:

- У меня тоже самое. Только пульс не сто пятьдесят, а сорок. Врачи называют это спортивной брадикардией. А я называю это «замедлением мира для тех, кому нужно передохнуть».

Он не смотрел на меня. Он смотрел в пол, на окурок, вдавленный в кафель. И в этом движении, в этой его мнимой незаинтересованности, было больше внимания, чем во всех комплиментах, которые мне говорили до этого.

- Синдром Богарта? - спросила я сквозь сжатые зубы. Так шутили в нашем отделе: Богарт - это когда ты крутой одиночка, стоящий у стены.

Он улыбнулся. Вот тут был первый звоночек. Его улыбка не доставала до глаз. Абсолютно. Но я списала это на игру теней и свою мигрень.

- Я просто слышу, как тебе плохо. И хочу, чтобы тебе стало легко, - сказал он и протянул мне таблетку из кармана жилета. - Триптан. Дорогой, немецкий. Без феназепама, не бойся.

Я ее выпила - очень неосмотрительно. Но минут через сорок мир вернул краски. А Роман так и стоял рядом, почти все это время молчал. Спиной к стене. Как страж.

Через месяц я переехала к нему.

Как же мне нравилось, что он взрослый. Не мальчик, который ноет о несправедливости жизни и забывает оплатить счет за интернет. Нет. У Романа было расписание всего. Он вставал в 5:45. У него в ванной стояли баночки с надписями по дням недели - увлажняющий крем с понедельника по четверг, скраб по пятницам. Его носки были свернуты идеальными шариками, похожими на яйца рептилий. Мне, с моими разбросанными вещами, вечным творческим бардаком и сумочкой, где можно было найти кучу старого ненужного хлама и бумажек, он казался инопланетянином из расы чистюль.

- Ты все усложняешь, Лиз, - мягко говорил он, вытирая руки полотенцем, пока я пыталась найти паспорт в горе белья. - Тебе не нужно думать. Тебе не нужно искать. Тебе нужно просто жить. Пока ты со мной, быт, деньги, болезни - это все ко мне. Ты занимаешься только своим дурацким текстом.

Я кивала. Мое дело - текст. А его дело - жизнь. Я не замечала, как это неравенство полномочий ковалось в мелочах. Сначала он купил мне новые туфли, потому что мои «причиняют тебе боль, и я чувствую эту боль отголоском в себе». Потом он распорядился моим больничным и последующим увольнением. «Я переговорю с твоим главредом. Твои мигрени - это серьезно. Пусть ищут замену, а ты лечись. Деньги у нас есть».

Я думала, это любовь. Думала, что забота и контроль - это синонимы. Когда считаешь, что какие-то выходка Энни не просто эксцентричность? Вот и я не поняла.

Первый раз мы легли в постель через три недели после знакомства. Такого секса в моей жизни никогда не было.

- Закрой глаза, Лиза, - сказал он тогда. Кровать была в белых хрустящих простынях. - Я хочу, чтобы ты умерла на час. А потом я тебя воскрешу.

Он завязал мне глаза своим галстуком. Знаешь этот запах? Шелк, пахнущий его парфюмом и немного - утюгом. Я потеряла ориентацию. Я не видела его лица. Я слышала только шорох ткани и его дыхание, которое сначала было далеко, а потом жаром обожгло висок.

- Не шевелись. Если пошевелишься - мы начнем сначала. Ты не управляешь процессом, твоя задача - чувствовать. Можешь плакать, можешь стонать. Но не открывай глаза и не трогай меня руками. Ты - клавиши, я - пианист.

В тот момент я подумала: «Вот он, фетиш уверенного мужчины». Боже, как я была глупа. Это же была не игра в подчинение. Это была калибровка. Он изучал, в какой момент мой позвоночник выгибается дугой, а в какой я задерживаю дыхание от страха, а не от удовольствия. Он запоминал точки, нажимая на которые, я становлюсь бессловесной массой желания или же испуганной девочкой.