Брошенная Драконом. Рождённая заново.

= 1 =

Генерал драконов женился на ней, обещая вечную любовь. А когда король предложил ему руку принцессы — вышвырнул бывшую жену на улицу. С приказом: избавиться от их ребёнка в её утробе.

Её предали и бросили умирать, а зародившуюся в ней жизнь - убили. Брошенная жена генерала драконов. Изгой без рода и чести. Женщина, которую пытались уничтожить. Она думала, что потеряла всё и не знала, что это только начало.

Она должна была умереть в грязи, на забытой богами ферме. Другая на её месте покончила бы с собой. Но она выжила. Возродила мёртвую землю. Обрела магию.

И когда генерал, брошенный своей принцессой и проклятый бесплодием, вернулся, чтобы забрать бывшую жену обратно, его ждал сюрприз. Она сказала то, что он никогда не сможет забыть:

- Я не трофей. Я та, которую ты не заслужил.

У его бывшей жены больше нет страха. Зато есть новый мужчина: брат короля. И сердце, которое научилось прощать, но не забывать. И которое она больше никому не позволит растоптать.

= 1

Солнце заливало комнату янтарным светом, дробившимся в хрустальных подвесках моего свадебного платья, рассыпая по стенам крошечные радужные зайчики. Я стояла перед зеркалом в полный рост и не узнавала себя в этой стройной, невероятно красивой незнакомке.

Тяжелые светло-русые волосы, уложенные в замысловатую прическу, которую венчали драконьи гребни из чистого золота, ниспадали на обнаженные плечи, касаясь их почти невесомо.

Платье из дымчатого шелка, то вспыхивающее серебром, то угасающее пеплом, шикарно облегало статную фигуру, а от подола, струясь по полу, поднимался легкий туман, повинуясь древней магии рода Штормхолдов, к которой я так до сих пор и не привыкла.

— Леди Элина, вы прекрасны, — прошептала служанка Мира, бережно поправляя фату дрожащими пальцами, - настоящая красавица. Ваш муж будет в восторге.

— Спасибо, Мира.

Я улыбнулась ей, но внутри всё дрожало. Но не от страха. От неверия, от того, что всё это на самом деле происходит со мной. Что я пребываю не в выдуманной сказке.

Год назад я, Елена Соболева, дизайнер интерьеров из Москвы, вечно опаздывающая на встречи с заказчиками, переходила дорогу на красный свет. Вспышка фар, визг тормозов, ослепительная боль… а потом я открыла глаза в чужом теле.

В теле дочери обедневшего лорда Северных земель, потерявшей сознание от голода и отчаяния. Здесь меня называли Элиной. Мой «новый» отец, лорд Алдрик Торн, сидел у постели, держал меня за руку своей шершавой, исхудавшей ладонью и плакал, не скрывая слез.

Тогда я думала, что это конец всего, что я знала. Но кто же знал, что это было только началом моей новой жизни.

— Дитя моё…

Я обернулась на голос. Отец стоял на пороге, опираясь на резной костыль, и смотрел на меня с такой смесью гордости и боли, что у меня сжалось сердце.

За год, проведённый в этом теле, я успела полюбить этого сурового, сгорбленного годами нужды пожилого мужчину всеми дочерними чувствами, которых была лишена в прошлой жизни.

Он был добр ко мне, терпелив и мудр. Я наконец обрела отца, которого у меня никогда не было. Я так сильно полюбила его. Он мой самый родной человек.

Его мудрый взгляд сегодня был встревожен, и эта тревога передавалась мне холодными мурашками.

— Отец, — я подошла к нему и взяла его сухие, теплые руки в свои. — Почему ты не радуешься? Твоя дочь выходит замуж за лучшего из мужчин.

— Радуюсь, — голос его дрогнул, выдавая все сомнения, которые он пытался скрыть. — Генерал Дэмиан Штормхолд — лучшая партия во всем королевстве. Он молод, силен, его дракон — гордость армии. Он… Но…

— Он любит меня, — закончила я за отца, потому что мне не нравилось это выражение его глаз, этот затаившийся страх. Мне было непонятно, о чем он может переживать в такой день.

Алдрик горько усмехнулся, и эта усмешка резанула по моему сердцу острее ножа. Он опустился в кресло, жестом отпустив служанок. Папа явно хотел побыть со мной наедине, сказать что-то важное, то, что нельзя произносить при чужих ушах.

— Элина, девочка моя… — он помолчал, подбирая верные слова, и я видела, как тяжело ему дается этот разговор. — Драконы любят иначе, чем люди. Для них страсть — это огонь, дикий и всепоглощающий. А огонь, дитя моё, порой сжигает дотла, не оставляя даже пепла. Ты уверена, что знаешь его? Что хорошо сознаёшь, кто скрывается за красивыми словами и золотом?

Я присела на край пуфика напротив, чувствуя, как под платьем напряглось каждое мышца.

— Он спас нас, пап. Или ты забыл? Когда мы потеряли всё, когда кредиторы окружили наш дом и хотели отнять последний клочок земли, он пришел и сказал: «Я возьму твою дочь в жены». Он дал нам кров, еду, защиту, — я говорила горячо, потому что сама верила в каждое слово.

— Ценой твоей свободы, — тихо сказал отец, и в его голосе зазвучала глухая, давно накопившаяся горечь. — Он обменял золото на тебя, словно нашёл себе временную игрушку, которая со временем надоест. Мне не даёт покоя мысль, что он не любит тебя так, как ты того заслуживаешь. Что он вообще не способен на такую любовь.

— Ценой моего сердца, — поправила я, чувствуя, как к щекам приливает жар, а в груди разливается то самое сладкое, щемящее чувство. — Отец, я люблю его. По-настоящему, всей душой. Всем сердцем. Он самый лучший. Самый сильный и красивый.

И это была правда. Или я так думала. Но сейчас, стоя на пороге алтаря, я уже не могла разобрать, где заканчивается искреннее чувство и начинается головокружительный восторг перед тем, кто оказался сильнее и ярче всего, что я встречала в обеих своих жизнях.

Но не влюбиться в красавца-дракона, занимающего высочайший пост в королевстве, было немыслимо. Да я никогда — ни там, в Москве, спешащей по делам, ни здесь, в суровой северной земле — не видела настолько шикарных мужчин.

Дэмиан был не просто красивым. Он казался совершенством, выкованным из легенд и древней крови. Высокий, широкоплечий, с волосами цвета воронова крыла, отливающими синевой на свету, и глазами, которые в обычные дни оставались темными, как ночь, но вспыхивали алым пламенем, когда просыпался его дракон.

Он появился на пороге нашей лачуги в тот день, когда я, используя навыки из прошлой жизни, пыталась торговаться с мясником за кость для супа, стоя в грязи босиком, но с гордо поднятой головой. Я была зла, голодна и напугана до дрожи, но взгляд мой оставался прямым, как клинок.

= 2 =

Зал для церемоний был великолепен. Своды уходили вверх, в самую вышину, где под сводами кружили живые тени — малые драконы, выказывая почтение грядущему союзу.

Под ногами стелился ковер из живого пламени, которое не обжигало, а ласкало кожу, поднимаясь по подолу платья тысячами искр, будто сам огонь приветствовал меня.

Я уверенно шла к алтарю, ступая по этому обманчивому пожару. Вдоль стен замерли лорды и леди в шелках и парче, украшенные родовыми камнями, чьи драгоценности бросали блики на каменный пол. Но я видела только его. Только того, кто ждал меня у алтаря. Своего будущего мужа.

Дэмиан стоял, недвижимый, как скала, в парадном мундире генерала. Черный дракон, вышитый золотом на его груди, казалось, дышал и жил своей собственной, хищной жизнью, настолько искусной была работа придворных портных.

Мой любимый не улыбался. Он смотрел на меня так, как дракон смотрит на сокровище, ради которого сжег полмира: жадно, собственнически, с темным восторгом, заставляющим кровь стынуть в жилах.

— Иди ко мне, — сказал он, а голос генерала прозвучал не как просьба, не как мольба любящего мужчины, а как приказ, от которого земля под ногами дрогнула, а воздух в легких стал тяжелым. Но меня это не испугало. А зря…

Я подошла. Его горячая ладонь сжала мою, и на мгновение мне показалось, что я ощутила биение его драконьего сердца сквозь чешую, что скрывалась под человеческой кожей.

Верховный жрец, старец с золотыми глазами, хранящими мудрость веков, начал читать древнюю клятву. Я слышала слова о верности, о единении душ, о том, что отныне мы станем одним целым: навсегда, до последнего вздоха.

Я повторяла священные слова, не в силах оторвать взгляд от глаз Дэмиана. Как же хорошо! Как же правильно! Все мои страхи развеялись, как утренний туман. Папа ошибся, когда сказал, что дракон может легко со мной развестись. Ведь наш союз священен.

— Клянешься ли ты, Дэмиан из рода Штормхолдов, принять эту женщину как свою истинную пару, как хранительницу очага и мать твоих наследников? — голос жреца раскатился по залу, заставляя замолчать даже языки пламени.

— Клянусь, — ответил он, и в тот же миг в центре зала взметнулся столб пламени, взревев так, будто древние боги скрепили его слова огненной печатью.

— Клянешься ли ты, Элина из рода Торнов, принять этого мужчину как своего господина и защитника, идти за ним сквозь тьму и пламя, не зная страха?

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как сердце колотится о ребра, словно пойманная птица.

— Клянусь, — выдохнула я, и мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось, но тверже, чем я сама ожидала. Я же так его люблю. Конечно же я согласна.

Дэмиан наклонился, и его тень накрыла меня с головой. Его рот опустился на мои губы. И мир перестал существовать. Поцелуй мужа был жёстким и сладким одновременно.

Он целовал меня так жадно, так исступленно, будто хотел выпить до самого дна, и я чувствовала, как его дракон едва ли не касается моей души, оставляя там метку собственности, выжигая на ней своё имя.

Зал взорвался аплодисментами, криками «горько» и свистом. Яркие вспышки озаряли стены, и на мгновение мне показалось, что я счастлива.

— Поздравляю, генерал! — раздался властный голос, перекрывающий шум.

Я обернулась. С трона, сверкающего черным обсидианом, поднялся король Эдвин Нордвуд. Мужчина средних лет с благородной сединой на висках, чей взгляд хранил холодную мудрость правителя. Рядом с ним стояла его дочь, принцесса Лиана.

Лиана была прекрасна той холодной, фарфоровой красотой, что свойственна всем чистокровным драконам высшей крови. Светлые волосы струились по плечам, как расплавленное серебро, синие глаза сияли ледяным блеском, а идеальная осанка делала ее похожей на изваяние, сошедшее с пьедестала. Она смотрела на Дэмиана с таким выражением, от которого у меня внутри всё оборвалось.

Это был взгляд собственницы. Взгляд женщины-хищницы, которая привыкла получать то, что хочет, не считаясь с чужой волей. И сейчас она хотела моего мужа. Я это почувствовала каждой клеткой своего тела, каждой фиброй души.

Стало страшно. Принцесса может получить всё, что пожелает, в отличие от простой девушки, чье место у ног знатных лордов.

— Прекрасная пара, — протянула Лиана, грациозно ступая по огненному ковру, который перед ней расступался, будто признавая старшую кровь рода. Она приблизилась вплотную и взяла меня за подбородок длинными пальцами, поворачивая моё лицо к свету, будто рассматривая товар на рынке. — Такая… хрупкая. Вы уверены, генерал, что она выдержит бремя вашей фамилии? Дети от таких слабых женщин часто рождаются мертвыми. Или не рождаются вовсе.

Кровь отхлынула от моего лица.

Что несёт эта нахалка? Зачем она говорит это здесь, перед всеми, в час моего триумфа?

Я почувствовала, как когти унижения впиваются в мое сердце.

Ведь не могу ей ответить. Не смею дерзить. Иначе меня сразу же лишат головы.

Дэмиан, вместо того чтобы осадить принцессу, усмехнулся снисходительной, ленивой усмешкой, от которой мне захотелось провалиться сквозь землю. Он ведь мог защитить меня. Но не стал этого делать.

— У леди Элины крепкое тело, ваше высочество, — его голос звучал спокойно, будто мы обсуждали погоду. — Я проверял. Неоднократно.

= 3 =

Месяц пролетел как одно мгновение — стремительный, полный света, радости, счастья и суеты. Словно его и не было вовсе. Я обустраивала замок: вставляла витражи на место серых бойниц, разбивала сад прямо на голых скалах, чем приводила местных садовников в состояние тихого ужаса.

Училась управлять прислугой, постигала этот непростой мир, где каждое слово имело вес, а каждое неверное движение свои последствия.

Дэмиан то уезжал на учения, возвращаясь злым, уставшим, с тяжелым взглядом человека, привыкшего командовать всем и всеми.

Но стоило мне просто коснуться его руки, провести ладонью по его плечу, как он оттаивал, словно ледяная глыба под весенним солнцем. А я улыбалась. Мне нравилось, что он вот так реагирует на меня.

Я была счастлива. По-настоящему. Глупо. Безоглядно. Мне казалось, что так будет всегда.

А потом пришло письмо от придворного лекаря. Меня вызывали в столицу для «подтверждения статуса».

— Это обычная процедура для жен высших лордов, — сказал Дэмиан, когда я показала ему пергамент. Его голос был спокоен, даже равнодушен, но я списала это на усталость. — Поезжай. Развейся. А вечером и я приеду.

Я поехала. Ведь так сказал муж. И я ему верила. Безоговорочно. Как, наверное, верит только глупая влюбленная женщина, которая ещё не знает, как больно падать с высоты своего счастья.

В столице меня встретили холодно. Меня не пустили во дворец, а поселили в гостевом крыле — там, где стены пахли вековой сыростью, а из удобств была лишь кровать с жестким матрасом. Я старалась не обращать внимания на подобное, убеждая себя, что это временно.

К вечеру я услышала от слуг, что мой муж уже прибыл. Хорошо. Даже легче стало. скоро мы увидимся, и всё встанет на свои места. Я причесалась, переоделась в самое лучшее платье, хотела выглядеть для него красивой.

Но не успела выйти за порог. Мне внезапно стало дурно: земля ушла из-под ног, в глазах потемнело. Я решила, что отравилась. Однако король, мгновенно прослышав о моём состоянии, распорядился провести осмотр.

Явился лекарь. Это был мужчина со строгим, неприятным лицом, с руками, пахнущими травами и чем-то кислым. Он провёл осмотр, подчиняясь приказу короля. Он молчал так долго, что я начала нервничать.

— Поздравляю, леди, — сказал он сухо, даже не глядя на меня. — Вы беременны.

Сердце мое замерло, а потом забилось с такой неистовой, бешеной силой, что я рассмеялась.

Беременна! Ребенок Дэмиана! Какая радость!

Маленькая жизнь внутри меня, частичка его, частичка нас. Я бежала по коридорам, не чуя под собой ног, чтобы скорее сообщить мужу радостную весть, но на пороге личных покоев короля меня остановили стражники.

— Генерал Штормхолд на совете, — отрезал капитан, преграждая мне путь копьем.

Я ждала. Долго. Ждала целых три часа. Прислонившись спиной к холодной каменной стене, я сжимала в ладони край юбки и думала о том, как скажу ему. Как он обрадуется. Как в глазах любимого мужа снова появится тот самый теплый свет, который я так любила.

Дверь открылась. Вышел Дэмиан. Но не один.

Рядом с ним, поправляя прическу и самодовольно, победоносно улыбаясь во весь рот, шла принцесса Лиана. Её щеки горели румянцем, платье было слегка сбито на плече.

Она заметила меня первой. Её глаза сузились, словно у хищницы, наметившей жертву. Девушка смерила меня уничтожающим взглядом, словно никчемную блоху, которую даже давить противно.

— Ах, эта… — она махнула рукой, даже не удостоив меня полным именем. — Дэмиан, разберись с этим… недоразумением.

Муж посмотрел на меня так, будто видел впервые. Или, быть может, будто я была надоедливой мухой, случайно залетевшей в окно.

Меня очень напряг этот его взгляд. Сильно обеспокоил. Не было в нем ни тепла, ни узнавания, ни той нежности, что согревала меня все эти дни. Словно тот мужчина, за которого я вышла замуж, наконец сбросил маску, обнажая истинное, чужое лицо.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он ледяным тоном. — Тебе было велено ждать меня, а не бегать по дворцу.

— Я… я хотела сказать тебе. Чтобы ты услышал от меня, а не от лекаря. Я беременна, — выдохнула я, протягивая к нему руки, словно они могли спасти меня от этой внезапно навалившейся пустоты. — Дэмиан, у нас будет ребенок. Я лично хотела сообщить тебе эту радостную новость. Надеюсь, дорогой, меня никто не опередил.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как за стеной потрескивает огонь в камине. И в этой тишине я услышала, как рассыпается в прах моя надежда.

Лиана рассмеялась. Звонко, но злорадно, ядовито.

— Беременна? — переспросила она, изогнув бровь. — О, это решает всё. Поздравляю, генерал, вы доказали свою… фертильность.

Дэмиан молчал. Его лицо было непроницаемо, словно высеченное из камня. Он не смотрел на меня. Или уже не хотел смотреть. Не знаю.

— Дэмиан? — позвала я, чувствуя, как радость превращается в липкий, холодный страх, заполняющий грудную клетку.

Он шагнул ко мне. Я потянулась к нему, готовая повиснуть на его шее, заплакать, засмеяться — но он прошел мимо, бросив через плечо коротко и безразлично:

= 4 =

— Дэмиан? — мой голос сорвался на хриплый шепот, я смотрела на мужа, не в силах поверить в ту пугающую перемену, что произошла в нём за одну лишь минуту. — Что происходит? Я ведь ношу твоего ребёнка!

Он наконец поднял на меня взгляд — тот самый взгляд, которого я так боялась последние дни. В его глазах не было ни жалости, ни тени той любви, в которой он клялся мне у алтаря. Только ледяное раздражение, будто я была назойливой мухой, а не женщиной, вынашивающей его наследника.

Муж медленно, с нарочитой грациозностью хищника, приблизился ко мне. Склонился так близко, что я чувствовала холод его дыхания, и тихо зашептал, чтобы ни один придворный не услышал того, что предназначалось только мне:

— Ты была ошибкой, — прошипел он мне в ухо, и каждое его слово впивалось в сердце осколком стекла. — Слабой, ничтожной ошибкой. Мне нужен наследник, но не от тебя, — он презрительно усмехнулся, отстранившись ровно настолько, чтобы я могла видеть его ледяную усмешку. — Безродной нищей девицы, отец которой дышит на ладан и вот-вот утянет тебя за собой в пучину долгов.

— Но ребёнок… — прошептала я, инстинктивно прикрывая живот ладонями, словно пытаясь защитить от его жестоких слов ту крошечную жизнь, что только начала теплиться внутри меня .

— Ребёнка не будет, — безжалостно отрезал он, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что у меня подкосились ноги. — Мне не нужна обуза. Ещё и от безродной девки, которая вообразила, будто может стать частью моего знатного рода. — Он небрежно махнул рукой, подавая знак стражникам. В этом его жесте было столько пренебрежения, словно он приказывал вынести мусор.

Я не успела даже вдохнуть, как меня схватили под руки: грубо, больно, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление. Куда-то поволокли, и мои туфли заскользили по холодному мрамору, оставляя жалкие царапины.

Я закричала: дико, надрывно, громко, вкладывая в этот крик всю боль и отчаяние, на которое была способна. Я звала мужа, умоляла его остановиться, напоминая о тех ночах, когда он шептал мне слова любви.

Я проклинала его, обещая, что он ответит за это. Я обещала сбежать, спрятаться на краю мира, сохранить жизнь, что росла во мне, — лишь бы они отпустили меня.

Но меня всё равно тащили по мраморным полам. А придворные, те, кто еще вчера заискивающе улыбался мне, теперь отворачивались, делая вид, что ничего не видят и не слышат, будто я уже была мертва для этого мира.

Последнее, что я увидела перед тем, как тяжелая дверь лечебницы с глухим стуком захлопнулась за моей спиной, — это лицо принцессы Лианы. Она стояла за стеклянной стеной, разглядывая меня с таким холодным любопытством и высокомерием, с каким смотрят на подопытное насекомое, зажатое в банке.

— Приступайте, — её голос прозвучал спокойно, будто она заказывала ужин, а не распоряжалась судьбой нерожденного младенца. Лекарь склонился в почтительном поклоне. — И проследите, чтобы она не истекла кровью. Скандалы нам ни к чему. Нам просто нужно избавиться от этого плода, — она повела плечом, словно речь шла о досадной помехе. — Ничто не должно связывать моего будущего мужа с этой голодранкой.

Я боролась. Я вцепилась ногтями в руки помощников, чувствуя, как под ногтями лопается их кожа. Я кричала, что это убийство, что я не даю согласия, что за это полагается смертная казнь. Я говорила о своем праве, о святости материнства, о том, что боги покарают их за это злодеяние.

Но разве для этих голубокровных, чьи души давно уже прогнили под масками учтивости, имело хоть какое-то значение слово женщины без рода, которую бросил высокородный муж, оставшуюся без защиты?

Для них я была пустым местом. Ошибкой их генерала, которую следовало исправить.

Лекарь грубо схватил меня за подбородок, сдавив челюсть до хруста, и силой влил мне в рот горькое, обжигающее зелье. Мое тело перестало слушаться — мышцы налились свинцовой тяжестью, язык прилип к нёбу.

Я лежала на холодном, пахнущем смертью столе, чувствуя, как вязкая, чужая и беспощадная магия проникает внутрь, как она скользит по венам, ища тот маленький огонек жизни, который только-только начал теплиться во мне.

Я чувствовала, как он гаснет.

Сначала тонкая, едва уловимая ниточка, связывающая нас, лопнула, оставив после себя звенящую пустоту. А потом пришла боль. Не та, что я знала прежде. Она была живой, она росла, захватывая сознание, выжигая из него все мысли, кроме одной: они убивают моего ребёнка.

Мир померк, рассыпавшись на алые всполохи. Я скрючилась, хватаясь за живот, будто могла удержать то, что уже безвозвратно уходило от меня. А после ощутила влагу между ног и тяжелый, удушливый запах крови… моей крови. Вместе с этой красной жидкостью из моего тела утекала жизнь моего малыша. И я была не в силах это остановить.

.

Я очнулась не в лечебнице. Сознание возвращалось медленно, рывками, принося с собой тупую, ноющую боль внизу живота. Поняла, что лежу в телеге, на грязной, слежавшейся соломе, укрытая рваным, пропахшим лошадиным потом одеялом. Тело ломило, низ живота ныл глухой, пустой болью утраты, которая уже никогда не заживет. Меня выкинули, как дохлую собаку, за ненадобностью, на свалку.

— Очнулась? — хриплый голос возницы, старого крестьянина, выдернул меня из оцепенения. Он даже не обернулся, только бросил взгляд через плечо. — Мне приказали отвезти вас на ферму. Вещей никаких не дали. Да и… сами видите, — он замолчал, не договорив.

= 5 =

— Папа, — я провела рукой по бледному лицу, стирая грязь, которая въелась в кожу, — крышу нужно чинить. И колодец восстановить. А у нас хоть что-нибудь осталось из еды?

Отец посмотрел на меня так, словно перед ним стояла не его дочь, а безумица, которая обрела голос.

— Дочь… ты ранена. Ты потеряла малыша. Тебе нужен отдых. Ты и сама-то на ногах еле держишься.

— Я знаю, кого я потеряла, — ответила очень резко. Так, что мой голос зазвенел. — И я это никогда не забуду. Но сейчас я не хочу умирать. Мой муж… бывший муж — он не дождётся от меня полного отчаяния. Я хочу, чтобы он пожалел. Чтобы понял наконец: он потерял не слабую девку, а женщину, которая выживет там, где такие, как он воспламеняются и сгорают дотла.

Я заставила себя подняться. Боль пронзила всё тело, ребра, казалось, треснули, но я устояла. Сейчас раскисать нельзя. Нельзя позволять себе слабость ни на секунду. Жалеть себя буду потом… когда выстою, когда выживу.

— Пойдём, папа. Нам нужно работать.

— Дочка, мы начнём. Чуть позже. Но сейчас я настаиваю: ты приляжешь и поспишь хоть немного.

— Нужна еда, пап. Хотя бы тёплый чай с лепёшкой. Я присяду и замешу тесто. Не буду надрываться. Обещаю. А ты поднеси мне всё необходимое.

— Дочка, я боюсь, что стражники генерала явятся сюда, чтобы добить нас…

— Я ему не нужна, пап. Не явится. Нас с бывшим мужем больше ничего не связывает. Он развёлся со мной так быстро, словно никогда и не женился. Он убил в моём чреве нашего малыша. Больше ничего не осталось. Только боль и желание отомстить. А ещё я хочу выжить. Очень хочу. И выживу. Мы с тобой выживем.

— Я и не думал, что ты у меня такая сильная.

— Сильная, пап. И ты сильный. На иное мы оба не имеем права, — я сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони, и сказала себе: возродиться. Не из пепла — из грязи.

.

Три дня после того, как телега вывалила меня в грязи у отцовского порога, я не могла подняться с постели.

Не потому, что была слаба. Моё молодое, упрямое, сильное тело вопреки всему восстанавливалось с пугающей быстротой. Магия этого мира, давно впитавшаяся в мою кровь, работала на исцеление, даже когда я этого не хотела.

Я лежала на продавленном тюфяке, набитом сухой травой, и смотрела в потолок. В щели между прогнившими досками виднелось серое, тяжёлое небо. Шёл дождь. Капли падали на пол, на моё одеяло, на лицо, а я не шевелилась, чтобы их стереть.

Внутри была пустота.

Не боль. Боль ушла вместе с тем зельем, которое влил в меня придворный лекарь. Он делал это бережно, даже с каким-то подобием сочувствия, но я запомнила только холод острого стекла на губах.

Не отчаяние. Отчаяние сгорело в тот самый миг, когда я увидела равнодушные глаза Дэмиана. Он стоял у дверей нашей спальни, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто я была пустым местом. Будто ничего и не было. Ни клятв, ни ночей, ни того, как он шептал мне на ухо, что я вся его жизнь.

Там, где ещё месяц назад билось сердце женщины, готовящейся стать матерью, теперь зияла чёрная дыра.

Я чувствовала себя домом, из которого вынесли всю мебель, выбили окна, сорвали двери. Пустая коробка. Ни тепла, ни смысла. Ни одной зацепки за то, чтобы продолжать дышать. Но я дышала. И буду дышать. Потому что должна.

— Дочь, — из-за двери донёсся приглушённый, осторожный голос отца, — я принёс похлёбку. Соседка дала немного крупы.

Я молчала. Он вошёл, ступая по скрипучим половицам так осторожно, словно боялся рассыпать этот дом окончательно.

Алдрик Торн, некогда богатый лорд, владелец земель на севере, сейчас выглядел старше своих пятидесяти лет. Седые, спутанные волосы, впалые щёки, руки, покрытые трещинами от холода и той непростой работы, которую он никогда прежде не делал.

Он поставил миску на табурет у кровати и опустился рядом.

— Элина, девочка… — он коснулся моего лба, и я почувствовала, как дрожит его пальцы. — У тебя жар.

— Это не жар, — прошептала я, не открывая глаз. — Это магия. Она восстанавливает тело. Глупая магия. Не понимает, что лучше бы дала мне умереть. Но она такая же упрямая, как и моя душа. Знает лучше, что мне нужно.

— Не смей так говорить, — голос отца дрогнул, и я поняла, что он сейчас заплачет. Он взял мою руку, сжал так крепко, будто боялся, что я исчезну. — Ты — это всё, что у меня осталось.

— Ты прав, — я наконец повернула голову и посмотрела на него. Мои глаза, которые он когда-то называл живыми и весёлыми, сейчас были пусты. — Но… а что осталось у меня? Ребёнка нет. Мужа нет. Чести нет. Даже имени моего теперь никто не вспомнит без насмешки. «Брошенная жена генерала» — вот как меня называют. Я слышала, как шептались на рынке, когда нас везли. «Вот она, та, которую вышвырнул сам Дэмиан Вуд. Говорят, и дитя не уберегла».

Отец молчал. Его глаза наполнились слезами, которые он уже не пытался скрыть.

— Я виноват, — сказал он глухо, почти неслышно. — Я привёл его в наш дом. Я поверил его обещаниям.

— Мы оба поверили, — я снова закрыла глаза, потому что смотреть на его слёзы было невыносимо. — Он был так убедителен. Помнишь, как он сказал: «Я сделаю вашу дочь самой счастливой женщиной в королевстве»?

= 6 =

Я молчала долго. В голове бешеным вихрем кружили варианты, обрывки мыслей и идей, сцепившиеся в тугой клубок.

Я вспомнила прошлое… Москва. Офис. Кредиты, что душили железной хваткой. Проекты, ради которых я не спала ночами. Клиенты, что исчезали, не заплатив. Конкуренты, плетущие интриги в полумраке переговорных.

Я пережила это. Я вытащила бизнес из небытия, построила его на своих костях, с нуля. Я научилась выживать там, где никто не давал поблажек: ни по рождению, ни по праву слабого.

И сейчас, лежа лицом в грязи, растерявшая всё, что имела в обоих мирах, я вдруг поняла одну простую вещь.

Я ведь уже умирала однажды. Меня сбила машина. Неслучайная. Меня убили умышленно. Я точно знаю. Но уже никогда не смогу доказать.

Я помню этот слепящий, неестественно белый свет фар, помню, как хрустнуло тело, как душа тонкой струной вылетела из него. Я была там, по ту сторону черты. И я вернулась.

Если я выжила после встречи с многотонным грузовиком на Тверской, если я собрала себя заново по кусочкам здесь, значит, я выживу и после предательства дракона в человеческом обличье.

Выживу после жестокости короны и подлых ударов в спину.

Я открыла глаза.

— Папа, — сказала я, и в голосе моем вдруг прорезались стальные нотки, которых отец прежде никогда не слышал. Такой металл звучит только в горле солдата, прошедшего огонь и воду, но не вылетает из нежной барышни. — Встань, пап.

— Что? — Он вздрогнул, не веря своим ушам.

— Встань. Иди на кухню. Разогрей похлебку. Съешь сам, а потом принеси ещё мне. А после мы пойдём осматривать ферму.

Отец отстранился, вглядываясь в моё лицо так пристально, словно пытался найти на нём следы лихорадочного бреда. Да вот я не сошла с ума.

— Дочь, ты не в себе. Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя… Эта слабость, эта боль… Она лишает тебя разума.

— Я уже пришла в себя, — я с усилием села на постели. Голова тут же закружилась, перед глазами рассыпался черный ворох точек, но я вцепилась пальцами в край кровати и удержалась. — Я не больная на голову, отец. Напротив. Никогда так трезво не мыслила, как сейчас. Я поняла кое-что важное.

— Что же?

— Если бы я была слабой, — сказала я, чеканя каждое слово, — я бы сейчас лежала и ждала смерти. И я бы умерла. А генерал даже не вспомнил бы моего имени, плюнул бы под ноги и пошёл дальше. Но я не слабая. Я прошла через огонь, папа. Через настоящее пекло, которое жжет не тело, а душу. И я всё ещё здесь. Я живая. Я хочу жить. И я не сдамся.

Я посмотрела на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями, с лиловыми синяками, оставленными грубыми пальцами помощников лекаря. Но это были крепкие, рабочие руки. Те, что умеют держать хватку и жизненные удары.

— Он думал, что сломает меня, — сказала я тихо, — Дэмиан Штормхолд, великий генерал, будущий муж принцессы. Он полагал, что я сдохну здесь, в канаве, как бездомная собака, и он будет чист перед своей совестью и перед алтарем. Но я не умру. Я буду жить. И я буду жить хорошо. Я хочу, чтобы бывший муж узнал. Чтобы он понял однажды: он выбросил не мусор. Он выбросил сокровище. Чтобы он пожалел и был наказан.

Отец смотрел на меня с ужасом и надеждой одновременно. С двумя чувствами, которые так трудно уживаются в одном сердце, но сейчас отчаянно боролись за место в нём.

— Элина… — голос его дрогнул. — Ты говоришь странные вещи. С тех пор как ты очнулась после той болезни… ты стала другой. Вроде бы ты моя дочь. Я узнаю твои черты, твой голос. Но при этом… словно в тебе живет кто-то чужой. Тело моей девочки. Но душа… будто в тебе другой человек.

«Болезнь», — мысленно подумала я, горько и безжалостно усмехаясь. Он имел в виду тот день, когда душа Елены из Москвы, вырванная из привычного мира, вошла в тело его дочери, умирающей от лихорадки. Я так и не рассказала ему правду. И не расскажу. Это лишнее. Не имеет смысла.

Как сказать человеку, что его настоящая дочь, та, что родилась у него на руках, умерла в жару и бреду, а в её теле теперь обитает женщина из другого мира, из времени, где летают железные птицы и ездят самоходные повозки?

Он бы не выдержал этого. Это убило бы его быстрее, чем нищета.

А я люблю этого мужчину. И желаю ему лишь добра.

— Я стала сильнее, — сказала я вместо объяснений. — Это всё, что тебе нужно знать. Запомни это, папа. Я стала сильнее, и это спасет нас обоих.

Я поставила ноги на пол. Доски были ледяными, сырыми, прогнили так, что местами сквозь щели виднелась голая земля с прошлогодней прелью.

Я всё равно встала. Ноги дрожали крупной дрожью, в животе пульсировала глухая, ноющая боль, но я стояла, сжав челюсти так, что заныли зубы.

— Пойдем, — сказала я, и голос мой не дрогнул. — Покажи мне всё, что у нас есть.

.

Ферма отца была когда-то цветущим поместьем, известным далеко за пределами графства. Сейчас это было кладбище всех его надежд, молчаливый памятник разорению.

Мы обошли владения медленным шагом, и каждый новый шаг открывал мне картину, более страшную, чем предыдущая.

Конюшня, где когда-то стояло два десятка чистокровных лошадей, звонко бивших копытами о каменный пол, теперь была пуста и беззвучна. Крыша обрушилась внутрь, стены почернели от въедливой, зеленоватой плесени, дышащей сыростью.

= 7 =

— Пап, у нас есть семена? — спросила я, не оборачиваясь.

— Какие семена, дочь? — Отец горько усмехнулся, и этот отчаянный звук больно резанул по сердцу. — Мы едва нашли горсть крупы на ужин.

— Не еды, па. Семена растений. Цветов, трав, овощей. — Я наконец повернулась к нему, вглядываясь в осунувшееся лицо. — Что-нибудь осталось?

Отец задумался, и в наступившей тишине я услышала, как за тонкими стенами нашего временного убежища завывает ветер. Потом его измождённое и бледное лицо, вдруг прояснилось, словно луч солнца пробился сквозь тучи. Как я люблю, когда в папе появляется проблеск уверенности, а обречённость уходит на второй план.

— В подвале главного дома… валялись какие-то мешки. Я думал, мыши съели.

— Покажи мне их, па.

Мы вернулись в дом, который когда-то был нашей гордостью, а теперь встретил нас запахом сырости и запустения. Подвал, куда отец спустился со свечой, дрожащей в его руке, оказался затопленным.

Вода стояла по щиколотку, холодная, пахнущая гнилью и чем-то давно забытым, потерянным. Но в углу, на деревянных поддонах, едва возвышающихся над чёрной гладью, действительно лежали мешки: потрёпанные, заброшенные, но хранящие в себе надежду, в которой мы с отцом сейчас так отчаянно нуждаемся.

Я спустилась вниз, не обращая внимания на ледяную воду, обжигающую ноги. Мешки были прогрызены, содержимое перемешано с мусором и сухими комьями земли. Но в одном из них, самом большом и тяжёлом, я нашла то, за чем пришла.

Семена.

Старые, сморщенные, многие испорченные временем и забвением. Но среди них были и те, что сохранили в себе упрямую, терпеливую жизнь, ожидающую своего часа. Я перебирала их дрожащими пальцами, задерживая дыхание, узнавая.

Укроп, петрушка, несколько видов салата с почти невесомыми зёрнышками, редька, морковь, капуста. И… я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар.

В самом низу мешка, присыпанные трухой и землёй, лежали странные семена, переливающиеся серебром, словно впитавшие в себя свет луны, такой далёкой и недосягаемой. Красивые и крепкие. Я таких прежде не встречала.

— Что это? — спросила я, поднимая ладонь к мерцающему огоньку свечи.

Отец нахмурился, прищурился, разглядывая их при свете, и вдруг лицо его дрогнуло — в нём мелькнуло что-то давнее, забытое и радостное.

— Лунный корень. Редкое растение. Моя мать использовала его в лечебных целях. — голос его стал тише, словно он говорил о чем-то сокровенным. — Говорят, оно помогает восстановить утраченные силы. Даже… — он запнулся, и я увидела, как побелели его костяшки, сжимающие свечу. — Даже женщинам, которые потеряли детей. В них заключена магия и сила, дочь. Но не каждый умеет правильно ими распорядиться. Они только избранным служат и подчиняются им же. Сложно их прорастить.

Я сжала серебристые семена в кулаке так сильно, что они впились в кожу, и в этом ощущении вдруг проступила острая, живая, необходимая реальность.

— Сколько нужно времени, чтобы вырастить этот лунный корень?

— Полгода. При правильном уходе. При любви, — добавил он тихо, — но ведь мы не избранные, дочь?

— У нас будет правильный уход, — сказала я, чувствуя, как в груди разгорается что-то жаркое, непокорное. — А на счёт избранности… Что помешает мне стать таковой? Папа, нам нужны инструменты. И материалы для починки теплицы. У нас есть хоть что-нибудь на продажу?

Отец покачал головой, и в этом движении было столько усталости и отчаяния, что мне захотелось заплакать. Но я снова напомнила себе, что нельзя опускать руки. Никто не поможет, лишь втопчет в грязь ещё сильнее. Только мы сами можем поднять себя с колен.

— Ничего. Кредиторы выгребли подчистую всё. Даже мамины украшения. Даже то, что обещано было тебе, доченька.

Я закрыла глаза, позволяя тьме на мгновение забрать меня, а потом открыла веки и в этом движении родилось решение.

— Тогда будем продавать то, что можем сделать своими руками. Ты умеешь плести корзины?

— Элина, я лорд, а не крестьянин… — в его голосе прорезалась знакомая строгая нота, и меня кольнуло раздражение, смешанное с жалостью.

— Сейчас ты — отец, у которого загибается дочь, которому и самому нечего есть. Если он не начнет плести корзины, — оборвала я его, и даже собственный голос показался мне чужим, резким, как удар хлыста, но я не могла позволить себе слабость. — Папа, посмотри на меня. — Я шагнула ближе, чтобы он увидел каждую морщинку на моём лице, каждую тень под глазами. — Я не могу работать в поле. Мое тело восстанавливается, но я ещё очень слаба. Если мы не найдем способ заработать на семена и инструменты, мы умрем здесь. Оба. — я перевела дыхание, чувствуя, как холодная вода обжигает ноги. — Ты хочешь, чтобы генерал Штормхолд узнал, что мы сдохли в грязи, как безродные псы?

Отец побледнел так, что в свете свечи его лицо стало восковым.

— Не говори так, — прошептал он, но в этом шепоте было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Я говорю правду, — я не отводила от него пристального взгляда. — Мы сейчас на самом дне. С этого момента есть только два пути: вверх или вниз, хотя ниже уже просто некуда. Я выбираю вверх. А ты?

= 8 =

Мне понадобилось три дня, чтобы справиться с нещадной болью, разливающейся в самом низу живота, что терзала меня без перерыва, выворачивая наизнанку при каждом движении.

Живот всё ещё тупо и тяжело ныл, но теперь я хотя бы могла терпеть, не сжимаясь от каждого спазма и не постанывая в голос.

В отцовском погребе, среди пыльных запасов, я отыскала лекарственные травы и заварила себе отвар, чтобы снять воспаление и не дать телу окончательно рухнуть в горячке.

Ещё две недели ушли на то, чтобы по крупицам вернуть себе желание жить и бороться. Я медленно передвигалась по дому. Так сложно шагать. Словно к ногам были прицеплены тяжёлые металлические оковы. Работала немало, но я не поднимала ничего тяжелее глиняной кружки.

Заботилась о нашей скудной живности, поливала огород под присмотром отца. Он помогал мне всем, чем только мог. И я видела, как тяжело ему смотреть на мою слабость. Он волнуется. И папа любит меня. Искренне.

И мне так приятно понимать, что в этом мире есть хоть кто-то, кто готов ради меня на всё. Папа так старается угодить мне и превратить эту ферму в место, где можно жить.

Целая неделя ушла на одну-единственную комнату. Мы с отцом заколотили окна досками, законопатили щели в стенах мхом, смешанным с глиной. Кое-как починили прохудившуюся крышу над кухней.

Я работала, пока ноги не начинали подкашиваться, потом падала на лежанку и смотрела в потолок, чувствуя, как в теле пульсирует усталость. Через час я снова поднималась.

Отец плёл корзины. У него выходило плохо. Ведь лорды не рождены для такого ремесла, их пальцы привыкли к пергаменту и рукоятям мечей, а не к гибким ивовым прутьям. Но он старательно учился. Упрямо, молча, раз за разом распуская неудавшиеся ряды. Он делал это ради меня. Чтобы его дочь не голодала и не теряла надежду.

Я показывала ему, как правильно переплетать прутья, как выводить прочное дно, чтобы оно не развалилось под тяжестью, как аккуратно загибать края.

Мои пальцы сами находили нужное движение и направление. Я и сама не знаю, откуда я знаю, как это делается. Знание идёт откуда-то из глубины, из детства. То ли из той жизни, что я прожила до этого мира, то ли из памяти самой Элины, знания которой моё тело впитывало с каждым днём всё сильнее.

На пятый день мы отнесли на деревенский рынок десять корзин. Кривые, неказистые на вид, но прочные и сделанные на совесть, как умели.

Торговка, грузная женщина с лицом, выдубленным северными ветрами, окинула наш товар презрительным взглядом и скривилась, будто ей под нос сунули что-то тухлое.

— Это что за убожество такое? — голос у неё оказался визгливым, противным. Как раз под стать цепким, хитрым глазам.

— Корзины, — сказала я, расправляя плечи. Платье на мне было застиранным и грязным, волосы спутались, но взгляд я держала прямой, не моргая. — Прочные. Будут служить долго.

— Лорд Торн? — торговка узнала отца и усмехнулась, обнажив щербатые зубы. — Слышала я, ваша дочка теперь не жена генерала. Говорят, выставили её вон с позором, как нашкодившую кошку. Ведь она предала генерала. Нагуляла ребёнка не от него. Шлюхой её называют…

По рынку сразу же пошёл шепот. Люди оборачивались, тянули к нам шеи, в их глазах горело любопытство.

Я почувствовала, как вспыхнули щеки, но головы не опустила. Значит, вот как обо мне говорят. Мой бывший муж нашел способ обелить себя — выставил меня виноватой во всем, припечатал позором, чтобы никто не спрашивал, почему он вышвырнул жену, как ненужную вещь. Записал меня в шлюхи. Нечего сказать… благородный лорд!

Мерзавец! Как же я его ненавидела в этот миг. Презирала так сильно, как когда-то любила: исступленно и слепо.

— Да, выставили, — сказала я громко, чтобы слышали все, включая и тех, кто уже отвернулся, делая вид, что не слушает, и тех, кто откровенно глазел. — Генерал Штормхолд предпочел мне принцессу. Это его право. Я ему никогда не изменяла. Но он волен говорить всё, что чёрная душа пожелает. Ему ничего не стоит поливать меня грязью. Но я жива. И я здесь. И я продаю корзины. Я никогда не предавала мужа. И не позволю вам, — я посмотрела прямо в глаза торговке, — клеветать в мой адрес.

— Ладно. Это твоё личное дело. Но кому нужны такие корзины? — она фыркнула, но уже не так уверенно.

— Тем, кто ценит прочность, а не пустую красоту, — я взяла одну корзину и поставила на прилавок, с глухим стуком ударив дном по доскам. Потом вытащила из-за пазухи тяжелый камень, который прихватила с собой заранее, и бросила внутрь. Корзина даже не треснула. Прутья прогнулись, скрипнули, но выдержали. — Видите? Сделано на совесть. Не развалится через неделю. И цена низкая.

Толпа загудела, зашевелилась, и я услышала в этом гуле нотки интереса.

— Сколько? — спросил кто-то из крестьян, подходя ближе.

— Пять медяков за маленькую корзину, десять — за большую.

— Дорого, — сказал мужчина, но в голосе его не было уверенности, скорее привычная осторожность человека, который привык торговаться.

— Хорошая работа стоит хороших денег, — ответила я спокойно, не повышая тона. — И учтите: через месяц корзины будут стоить уже двенадцать. Потому что мы научимся делать их красивее. А пока… платите за то, что вас не подведет, то есть за надёжность.

= 9 =

— Травник, — прошамкала старуха беззубым ртом, и в её выцветших глазах мелькнуло что-то живое, острое. — Знания старцев. О том, как землю лечить, как растения растить, как силу из земли брать. Не каждому дано овладеть этими знаниями, девушка.

— Сколько стоит штука?

— Десять медяков.

Это была треть всех наших денег. Отец, стоявший за моей спиной, дёрнул меня за рукав, пальцы его тревожно сжались.

— Элина, это слишком дорого, — тихо сказал он, наклоняясь к моему уху. — К тому же ты не умеешь читать на древнем наречии. Эти книги - да они просто мёртвый груз.

— Научусь, па. Всему, — сказала я и отсчитала монеты на прилавок, чувствуя, как внутри поднимается горячее и упрямое тепло, так похожее на надежду, веру в лучшее.

.

Дома я раскрыла толстую, старинную книгу. Даже представить не могу, сколько ей лет. Интересно, а кем была та старуха?

Неважно. Я всмотрелась в текст на первой странице. Большинства слов я действительно не понимала, но картинки, схемы, рисунки корней и цветов были понятны без перевода, словно кто-то бережно проложил для меня мостик между незнакомым языком и тем, что я чувствовала кожей своих пальцев.

Странно, но я будто бы понимала всё.

Я сидела при свете сальной свечи, водила пальцем по строчкам, пытаясь угадать смысл, и постепенно, слово за словом, строка за строкой, древний язык начинал открываться мне.

Я понимала его не через привычное заучивание, как это делала прежде, когда изучала что-то новое. А через какое-то древнее, почти забытое узнавание. Словно это знание всегда было во мне. Дремало. И теперь я заставляло его просыпаться.

Словно сама книга говорила со мной. А земля, на которой я оказалась, наконец признавала во мне свою дочь.

На седьмую ночь мне приснился сон.

Я стояла посреди поля. Вокруг было темно, но земля под ногами светилась мягким, серебристым светом, похожим на лунный, но более живым, более дышащим. Я опустилась на колени, коснулась ладонями почвы, и вдруг почувствовала…

Жизнь. Настоящую и реальную.

Ощутила миллиарды крошечных искр, терпеливо спящих в земле. Каждая — это семя, корень, будущий росток, будущий лист и дыхание всего живого. Они ждали. Терпеливо, столетиями, они ждали, когда придёт тот, кто разбудит их.

Я протянула руки, и искры потянулись ко мне. Они вплетались в мои пальцы, поднимались по рукам, согревали тело изнутри, но не жаром, а тем глубинным теплом, которое чувствует земля весной.

Я чувствовала, как эта сила заполняет пустоту в моём животе, как она залечивает раны, которые оставили там лекари своей бездушной “заботой”.

— Ты пришла, — сказал голос из темноты. Старый, мудрый, похожий на шепот листвы перед рассветом.

— Кто ты? — спросила я, и мой голос не дрогнул — впервые за долгое время.

— Земля. Та, что приняла тебя. Которая даст тебе большую силу. Та, что никогда не предаст.

Я проснулась с руками, светящимися зелёным светом.

Испуганно дернулась, села на постели. Свеча давно догорела, в комнате было темно, но мои ладони излучали слабый, успокаивающий свет. Такой ровный и живой, как живительное дыхание.

Я смотрела на свои руки, не веря своим глазам, но и была не в силах отвести взгляд.

— Магия, — прошептала изумлённо я. Слова сами сорвались с губ. — Это не сон. Это настоящая магия. И она во мне.

В этом мире была магия. Магия драконов: огонь, разрушение, сила, которой подчиняются и перед которой преклоняются.

Но существовала и другая магия. Та, о которой забыли, которую затоптали и похоронили под слоем веков. Магия земли, роста и исцеления.

И она проснулась во мне. Кажется, она всегда была внутри меня, дремала в самой глубине, ждала своего часа так же терпеливо, как те семена в моём сне. И я нашла способ разбудить её.

Я вышла во двор. Луна висела низко над горизонтом, заливая всё вокруг бледным, чуть призрачным светом. Я подошла к теплице, вошла внутрь. Земля под ногами была холодной и мертвой. Но это только на первый взгляд, лишь в понимании тех, кто разучился слушать.

Я опустилась на колени, вонзила пальцы в почву и закрыла глаза.

— Проснитесь, — прошептала я, вкладывая в свои слова и приказ, и мольбу, и обещание.

Свет из моих рук ушел в землю. Я почувствовала, как сила покидает меня, вливается во все частички почвы, в каждое спящее семя, во все крошечные искры, которые ждали своего часа. Это было похоже на то, как я отдавала часть себя — не теряла, а щедро и безоглядно делилась своей жизненной силой.

Земля дрогнула.

Под моими пальцами проклюнулся первый росток. Маленький, хрупкий, зеленый — такой невесомый, что, казалось, рассыплется от одного прикосновения.

Но он упрямо тянулся к луне, к свету, к жизни. И в этом его стремительном движении было столько силы, что у меня перехватило дыхание.

Я заплакала.

Не от боли и не от отчаяния. И даже не от страха перед тем, что во мне пробудилось. А от благодарности. Земля не предала меня. Она приняла. Она дала мне новую цель в жизни, когда я думала, что цели больше не существует.

= 10 =

Месяц, прошедший после моего возвращения на ферму, изменил меня до неузнаваемости.

Не внешне — внешне я все ещё оставалась бледной, худой, с тенями под глазами, которые никак не хотели отпускать моё лицо. Но внутри что-то перестроилось, срослось заново, словно кости после тяжёлого перелома.

Та женщина, что месяц назад лежала в грязи, боязно сжимая руки от отчаяния и покорно ожидая смерти, умерла. На её месте родилась другая — та, что теперь знала истинную цену каждой капле пота, каждого удара сердца, каждого хрупкого ростка, упрямо пробивающегося сквозь мертвую, казалось бы, землю.

Теплица стала моим храмом. Отдушиной.

Я приходила туда на рассвете, когда солнце только начинало золотить макушки деревьев, и уходила затемно, когда руки уже не в силах были удержать тяпку, а пальцы немели от усталости.

Я разговаривала с каждым растением. Не потому, что сошла с ума — нет.

Я чувствовала: они слышат. Моя магия, та самая связь с землей, что дремала во мне так долго, с каждым днём становилась сильнее, наливаясь соком, как весенняя ветка.

— Ты слишком много работаешь, — сказал отец однажды вечером, застав меня за пересадкой рассады. В его голосе звучала тревога, которую он так и не научился скрывать. — Твое тело ещё не восстановилось.

— Моё тело восстанавливается именно тогда, когда я работаю, — ответила я, не поднимая головы, продолжая осторожно окучивать землю вокруг корней. — Если я остановлюсь, па, я сломаюсь. Окончательно и бесповоротно.

— Элина…

— Папа, посмотри.

Я подняла один из горшков, поднося его ближе к свету. В нём рос росток, которого просто не должно было здесь быть. Я посадила лунный корень три недели назад . Сделала это по всем правилам. Соблюдала все сроки, он обязан был проклюнуться не раньше чем через месяц. Но сейчас передо мной стоял крепкий, уверенный в себе саженец с серебристыми листьями, которые мягко светились в сумерках.

Отец ахнул. Тихий, испуганный, восхищенный звук его голоса резанул меня по сердцу. Он словно не верил, что у меня получится.

— Как это возможно?

— Я не знаю, — солгала я. Я знала. Моя магия ускоряла рост, питала землю, заставляла её отдавать то, что она прятала глубоко в себе. Но я не была готова говорить об этом. Даже с отцом. Особенно с ним. Боюсь его потерять. Ведь он знает свою дочь. Если Элина не могла иметь таких способностей, он может догадаться, что в её теле чужачка.

И будет ли тогда ему хоть какое-то дело до того, что я очень люблю его?

Что я не виновата в том, что Элины больше нет?

Нет. Не могу так рисковать. Кроме него у меня больше никого нет.

— Это… это чудо, — прошептал он, протягивая руку, чтобы коснуться серебристого листа, но так и не решившись. — Лунный корень. Если он вырастет… Элина, он стоит целое состояние. Королевские лекари покупают его на вес золота, готовы убивать за такой саженец.

— Я знаю, — я бережно поставила горшок на место, в самый центр, где ему было тепло и спокойно. — Но мы не будем его продавать.

— Что? — он резко обернулся ко мне. — Почему?

Я посмотрела отцу прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Потому что он нужен мне. Чтобы восстановить то, что они у меня забрали. Не только ребёнка, папа. Мою веру. Мою способность чувствовать. Лунный корень помогает женщинам, потерявшим детей… вернуть способность любить. Дарит новую жизнь. А я хочу снова научиться чувствовать. Не существовать, а жить, па. Понимаешь? Мне не нужны деньги. Я хочу быть счастливой. А деньги у нас и так будут. Мы ведь зарабатываем.

Отец замолчал. Между нами тяжёлая тишина, наполненная всеми теми словами, которые он не решался произнести. Он мог и не говорить. Я знаю, о чём он думает.

Потом отец подошёл и обнял меня. Крепко, по-стариковски цепко, словно боялся, что я исчезну, растворюсь в этом воздухе.

— Ты чувствуешь нечто, — сказал он, дрогнувшим голосом, — ты что-то ощущаешь и сильнее, чем кто-либо. Иначе ты не сидела бы здесь и не растила бы эти растения. Иначе они бы не тянулись к тебе.

Я прижалась к его груди, уткнулась носом в воротник рубахи. Он пах потом, землей и старой кожей: запахами, которые я теперь любила больше, чем любые духи, чем любые флаконы дорогих парфюмов из моей прошлой жизни.

— Папа, я не хочу, чтобы ты работал в поле, — сказала я тихо, не отрываясь от него. — Твое сердце слабеет. Я вижу, как ты хватаешься за грудь по ночам, думаешь, я сплю и ничего не замечаю?

— Я буду работать, пока могу.

— Я знаю. Поэтому я хочу нанять помощников.

Отец отстранился, всматриваясь в моё лицо с тревогой и недоверием.

— На какие деньги, доченька?

— Я продала первую партию зелени на рынке. — Я выдержала его взгляд. — Выручила две серебряные монеты. Этого хватит, чтобы нанять пару крестьян на месяц. Или даже больше, если они голодны и готовы работать за еду.

— Крестьяне не пойдут работать на опозоренную женщину, — горько усмехнулся отец. Его слова прозвучали как приговор. — Ты слышала, как они говорят о тебе?

= 11 =

На шестой неделе случилось то, что перечеркнуло всё: и прошлое, и будущее, и ту хрупкую надежду на светлое будущее, которую я ещё питала в душе. Я мечтала о детях. Верила, что они у меня будут. Потом. Когда я встречу того, кто предназначен мне в мужья.

Или не предназначен. Я так хотела детей, что мне уже всё равно, а будет ли их отец жить со мной. Пусть лишь выполнит свою роль осеменителя. А дальше я и сама подниму ребёнка.

В один из дней я работала в теплице, погрузив пальцы в прохладную влажную землю, когда внезапно низ живота скрутило сильной болью. Эта боль пришла не постепенно, не предупреждая тихим томлением, а она обрушилась резко, остро, точно кто-то безжалостной рукой всадил мне в живот нож и провернул лезвие.

Я вскрикнула, не успев прикусить язык, судорожно схватилась за шершавую стену, но ноги, ставшие вдруг ватными, подкосились, и я рухнула на колени, больно ударившись о каменные плиты.

— Леди Элина! — Генрих, работавший неподалеку с лопатой, услышал мой крик и вбежал в теплицу, едва не сбив с ног стеллаж с рассадой. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, побледнело. — Что случилось? Что с вами? Вам плохо? Упали? Ушиблись?

— Не знаю… просто… боль…, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — мне очень больно. Тело ломит. Живот.

Он не стал задавать лишних вопросов. Генрих подхватил меня на руки так, словно я ничего не весила. Для этого крепкого крестьянина, привыкшего таскать мешки с зерном и поднимать на плечи годовалых бычков, я была не тяжелее пушистого котенка.

Он бережно, но быстро понёс меня в дом. Я слышала, как часто и громко бьётся его сердце где-то под самым моим ухом, и почему-то этот звук казался мне единственной ниточкой, удерживающей меня в сознании.

Мне важно не отключиться. И поддержка рабочего мне помогает. Он искренне переживает обо мне.

Отец, услышав шум на улице и мои приглушённые стоны, прибежал из кухни, вытирая пальцы о засаленный фартук.

Увидев меня на руках Генриха, он побелел так, что веснушки на его лице стали казаться темными пятнами на меловой доске.

— Положите её на кровать! — скомандовал он голосом, не терпящим возражений, но в тоне его голоса звенела едва сдерживаемая паника. — Генрих, беги за знахаркой! Живо! Бегом, я сказал!

Я вижу, как папа испуган. Он ведь знает о том, что со мной сделали не так давно. И решил, что начались какие-то осложнения.

Знахарка явилась лишь через полчаса. Для меня эти минуты тянулись мучительной бесконечностью: боль то отпускала, позволяя перевести дух, то накатывала новой, ещё более свирепой волной.

Старая Мара, которую в округе за глаза называли «ведьмой», хотя сама она неизменно поправляла всех болтунов: «Я травница, милые, всего лишь травница».

Мара переступила порог нашей избы медленно, с достоинством, которое плохо вязалось с её сгорбленной спиной и морщинистым лицом, испещренным глубокими бороздами.

Но больше всего пугали и завораживали в ней глаза: тёмные, цепкие. Казалось, что они видели намного больше, чем положено обычному человеку, и это «больше» читалось в их внимательном, немигающем взгляде.

Не говоря ни слова, знахарка долго водила своими сухими, горячими ладонями над моим животом, тихо шепча что-то на древнем наречии.

Потом она извлекла из потёртого мешочка на поясе прозрачный кристалл, невесть как сохранивший идеальную огранку, и приложила его к моему животу, прямо над тем местом, где пульсировала боль.

Кристалл вспыхнул алым цветом.

Это был не просто свет или цвет. Это было свечение, пропитанное некой зловещей глубиной, точно внутрь камня попала капля раскаленной крови.

Мара отшатнулась, и впервые на её непроницаемом, мудром лице я увидела нечто, похожее на страх. Настоящий, древний страх перед чем-то, что даже ей, видавшей многое, казалось неправильным.

— Что это значит? — спросила я, превозмогая боль и собственный испуг. Голос мой прозвучал очень хрипло, напряжённо.

Мара помолчала, собираясь с мыслями, потом ответила глухим голосом:

— Твоё чрево было опустошено, девочка. — Она говорила медленно, словно вынимала каждое слово из самой глубины своей души. — И не просто так. Не естественным путем. Тебе дали зелье, которое убивает не только плод… но и саму способность к зачатию. Навсегда.

У меня остановилось сердце. Я физически ощутила, как оно пропустило удар, замерло, а потом рухнуло куда-то в бездонную пропасть, оставив внутри зияющую пустоту.

— Что? — выдохнула я одними губами, потому что воздуха в лёгких больше не было.

— Ты слышала, — её голос стал жестче, но в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Они не просто избавились от твоего ребёнка в утробе, девочка. Они сделали так, чтобы ты никогда больше не смогла родить. Ни от кого.

Мир закачался, словно кто-то выдернул из-под меня пол. Стены поплыли, смешиваясь с серым потолком и испуганным лицом отца. Я слышала, как он что-то кричал Маре. Слышала, как знахарка отвечала ему тихо и жестко, но слова их сливались в один сплошной, бессмысленный гул.

Где-то на самом краю моего сознания пульсировала одна-единственная ледяная и острая, как лезвие мысль о том, что мрази из дворца украли у меня не одного ребенка. Они украли всех. Каждого, кто мог бы родиться. Каждую мечту, которую я позволяла себе рисовать в тишине ночей.

= 12 =

Лунный корень пробился сквозь землю ровно через три месяца.

Это было невероятно. Обычно на его полное созревание уходило не меньше года, а то и больше, если земля была бедна или руки, ухаживающие за ним, не знали истинной ласки.

Но моя магия, моя глубокая, почти болезненная связь с этой землей, моя ежедневная, выматывающая забота — всё это сделало невозможное возможным. Казалось, сама природа шептала мне: «Дыши, и я помогу тебе».

Я собирала урожай в ночь полнолуния, как велела мне старая книга, чьи страницы едва ли не рассыпались в прах от времени.

Серебристые, словно вылитые из лунного света, корни мягко светились в моих ладонях, отдавая пальцам живительное тепло. Я приготовила отвар по рецепту из потрёпанного травника. Варила долго, кропотливо, не пропуская ни одного шага, шепча слова благодарности каждому корешку, который согласился отдать мне свою силу.

Когда тёмное и мерцающее, как ночное небо, зелье настоялось и остыло, я стояла с ложкой в руках, чувствуя, как взволнованно колотится сердце. Меня раздирали сомнения.

— Что, если не сработает? — произнесла вслух. Мой собственный голос прозвучал чуждо, хрупко, словно я уже готовилась к очередному удару неудачи.

Я подняла глаза на отца, который, не мигая, смотрел на меня из тени.

— А что, если сработает, доченька? — спокойно ответил он. В его седой бороде блеснула искра от фонаря. — Ты же не узнаешь, дочка, пока не попробуешь.

Папа прав. Я должна проверить действие зелья на себя. Я выпила отвар залпом, не позволяя себе зажмуриться.

Горечь обожгла горло. Горечь такая сильная, что на моих глазах выступили слезы. А следом за горечью пришёл жар: нестерпимый, сухой, будто внутри меня разгоралось солнце.

Жар разливался по телу, растекаясь огненными ручьями по жилам, опускаясь всё ниже, к животу, туда, где три мучительных месяца назад умерла моя последняя надежда, оставив после себя лишь ледяную, выжженную пустоту.

Я почувствовала, как магия земли — моя магия, такая родная и такая дикая — проникает в самую глубину, ощупывает поврежденные ткани, восстанавливает нить за нитью, залечивает старые раны, о которых не принято говорить вслух.

Боль была невыносимой. Казалось, кто-то жестокий и всемогущий схватил меня за самое нутро и пытался разорвать на клочки.

Я закричала, сжимая чью-то руку так, что хрустнули кости. Потом я узнала, что это была рука отца.

Ганс и Генрих стояли за дверью, и я слышала сквозь пелену своего крика их тяжелое дыхание, их бессильную злость, их топот. Они метались по коридору, не зная, чем помочь мне.

Мне казалось, что моё тело рассыпается на части, что я больше никогда не смогу дышать, что это конец.

А потом всё стихло. Резко. Словно ничего и не было.

Очнувшись, я лежала на постели, простыни промокли насквозь, волосы слиплись на висках, каждая мышца ныла так, будто я перетаскала мешки с камнями.

Но я была жива. Я дышала.

Отец, бледный как полотно, склонился надо мной, и в его глазах застыла такая отчаянная надежда, что у меня перехватило дыхание.

— Как ты? — спросил он хрипло, боясь коснуться меня.

Я замерла, прислушиваясь к себе. Там, глубоко внутри меня, внизу живота, больше не было той ледяной, гнилой пустоты, что мучила меня днями и ночами, напоминая о моей никчемности.

Там, где раньше зияла черная дыра, в которую уходили все мои силы, теперь теплилось что-то слабое, но живое. Невесомое. Робкое. Как первый подснежник под холодным мартовским ветром. Лекарство выжгло из меня эту болезненную пустоту.

— Я чувствую, — прошептала я, а мой голос сорвался на беззвучный смех. — Слышишь? Я снова чувствую.

Отец не выдержал. Он уткнулся лицом в мои спутанные волосы и беззвучно заплакал. Плечи его сотрясались. Я обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его седая голова тяжело лежит на моем плече.

Мы сидели так долго, пока за окном не взошло солнце, окрашивая комнату в розовый цвет. И нас с папой было хорошо и спокойно. Теперь мы знали, что лекарство работало.

Лунный корень восстановил меня. Не полностью. Мара сказала мне потом, глядя своими мудрыми глазами, что для полного исцеления женщине нужна истинная пара, та самая нить судьбы, что связывает двоих.

Но этот серебряный цветок вернул мне главное: надежду, которую я похоронила в промерзшей земле той проклятой лечебницы во дворце.

Он вернул мне способность мечтать о будущем, которое больше не ограничивалось унылым завтрашним днём.

Я откинула одеяло, встала с кровати на дрожащие, непослушные ноги, оделась и вышла во двор. Утро было ясным, холодным, но солнечным, таким, что слепит глаза и заставляет улыбаться.

Ветер трепал мои волосы, которые за месяцы, полные боли и забвения, отросли и теперь тяжелой русой волной падали на плечи, скрывая мою худобу.

— Леди Элина? — Генрих, покрасневший то ли от ветра, то ли от смущения, подошел ко мне, бережно неся в руках какую-то странную коробку. — Это принесли сегодня утром. Сказали, для вас. Просили передать вам лично в руки.

= 13 =

Год спустя

Год прошёл с того самого рокового мгновения, как меня, словно ненужный тюк с грязным бельем, вышвырнули из королевской телеги прямо у отцовского порога, обрекая на смерть.

Двенадцать месяцев. Пятьдесят две недели. Триста шестьдесят пять дней, и каждый из них я прожила с оглядкой — так, будто он и вправду мог стать последним заслоном между мной и бездной, в которой я едва ли не утонула.

Сейчас, когда я стояла у ворот своей фермы, мой взгляд с трудом узнавал эту землю.

Там, где прежде зияла черная, прожженная до самой преисподней дыра от сгоревшего сарая, теперь высился новый большой амбар из светлого, пахнущего смолой дерева.

Ганс и Генрих отстроили его всего за два месяца, едва поняли, что я расплачиваюсь с ними не жалкими медяками, а полновесным серебром. Я довольна этими мужчинами. Они просто отличные работники.

Колодец, что прежде зарос тиной и казался бездонным болотом, вычистили до самого дна и углубили. Его сруб теперь украшала искусная резьба — работа моего отца. Выходит, руки моего папы помнили не только хватку меча, но и легкое прикосновение резца. Теперь в колодце была чистая вода. И её было много.

Крыша дома блестела на солнце новой черепицей, а в курятнике, где раньше стойко поселился запах смерти и разрухи, теперь суетливо квохтали три десятка кур, купленных мною на осенней ярмарке.

Но дело было даже не в этом.

Главное открывалось взгляду дальше — там, где начинались поля.

То, что я сумела сделать с этой мертвой, выжженной землей, местные называли не иначе как чудом свыше. Я сделала невозможное.

А те, кто был не столь добр сердцем или слишком завистлив, шептались за моей спиной о колдовстве и сделках с темными силами.

Мне было всё равно. Потому что поля, которые в прошлом году были пусты и мертвы, сейчас цвели и колосились, наливаясь тяжёлым зерном.

Я научилась сеять не так, как здесь веками завещали деды и прадеды. Я применила севооборот — знание, пришедшее ко мне из моей прошлой, другой жизни, из умных книг по агрономии, которые я читала между делом, просто потому, что мне было безумно интересно, как устроен этот мир на самом деле.

Я чередовала корнеплоды с бобовыми, чтобы земля не истощалась, не выдыхалась после первого же сезона.

Я использовала сидераты: особые растения, которые не идут в пищу, а возвращаются в почву, обогащая её азотом и жизненной силой.

Я строила грядки так, чтобы вода не застаивалась в тяжёлой глине, но и не уходила слишком быстро, оставляя корни иссыхать от жажды.

Крестьяне поначалу смеялись. «Лордская дочка учит нас землю пахать!» — слышалось мне вслед, стоит лишь отвернуться.

Но когда мой урожай оказался в три раза больше, чем у любого, даже самого зажиточного из них, смеяться они перестали.

Смех сменился настороженным молчанием, а молчание — на жадное любопытство.

К середине лета ко мне потянулись соседи. Сначала пришёл один, самый отчаянный, потом второй, а затем целая делегация во главе со старостой застыла у моего порога.

Я вышла к ним на крыльцо, вытирая натруженные руки о льняной передник. Одежда на мне была простой, даже бедной для той, кто когда-то носила шелка: грубая льняная рубаха, поношенные мужские штаны, сапоги, кое-как перевязанные веревкой, чтобы не развалились.

Но староста, высокий мужчина с грубыми рабочими руками, встретившись со мной взглядом, невольно опустил глаза.

— Леди Элина, — голос его звучал глухо и смиренно. — Мы пришли просить у вас совета.

— Какого совета? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Ваши поля… — он обвёл рукой пространство за моей спиной, где красовалась золотая рожь. — Они дают больше, чем все наши совместные поля. Мы хотим знать ваш секрет.

Я могла бы выложить им всё сразу. Рассказать о севообороте, о сидератах, о системе полива. Но я знала это шестым чутьем: знание, переданное даром, не имеет цены. Его обесценивают так же быстро, как и получают.

— Я научу вас, — сказала я, выдержав долгую паузу. — Но не бесплатно.

— У нас нет денег, — угрюмо, исподлобья выдохнул кто-то из толпы. Голос был полон горечи и безнадёжности.

— Мне не нужны ваши деньги, — ответила я твёрдо, глядя прямо в их лица. — Мне нужна ваша работа. У меня есть план расширить посевные площади. Нужны руки. Вы будете работать на моих полях два дня в неделю, а я буду учить вас и давать семена по своей цене.

— Это кабала! — выкрикнул тот же голос, и в толпе зароптали, задвигались.

— Это сделка, — спокойно, но так, что каждый услышал каждое слово, ответила я. — Вы можете отказаться. Но тогда урожай в следующем году будет таким же, как в этом. Или ещё хуже, если земля окончательно выдохнется.

Они согласились. Не все, конечно. Некоторые ушли, зло сплюнув себе под ноги. Но большинство остались.

И к осени моя ферма превратилась в центр целой сети: я снабжала семенами полдеревни, а взамен получала рабочие руки и, что куда важнее звонкой монеты, их лояльность.

= 14 =

В один из дней я работала в теплице, когда услышала шум на улице.

Голоса, крики, топот копыт — много лошадей. Я выпрямилась, дрожащей рукой вытирая пот со лба, и медленно пошла к воротам, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие.

То, что я увидела, заставило моё сердце сжаться и замереть где-то в груди ледяным комком.

Перед воротами стоял отряд всадников в чёрных плащах, развевающихся на ветру. На их груди сверкал герб королевского дома: золотой дракон на чёрном поле, высший знак власти, перед которым привыкли склонять головы.

Но не это заставило меня замереть, не этот холодный блеск. Я узнала одного из всадников, и узнала его раньше, чем рассмотрела лицо. Узнала гада всем телом, каждой клеткой, помнящей его прикосновения.

Дэмиан.

Он сидел на огромном вороном жеребце, и даже с расстояния в двадцать шагов я чувствовала жар, исходящий от его тела. Тот самый, от которого когда-то горела моя кожа по ночам.

За год он не изменился. Всё такая же хищная красота. Всё те же глаза, горящие алым из-под темных бровей. Всё тот же изгиб губ, который когда-то обещал мне вечность.

Но что-то в нём было иначе. Какая-то новая жесткость в линии рта, глубокая, точно вырезанная ножом. Тёмная тень под глазами, которая не скрывалась даже за его сиянием.

Рядом с ним, на белоснежной кобыле с развевающейся гривой, сидела принцесса Лиана.

Она была прекрасна, как всегда. В ней светилась та самая холодная, недосягаемая красота, из-за которой когда-то рухнул мой мир. Светлые волосы, уложенные в сложную причёску, перевитые нитями жемчуга. Платье из серебристой парчи, расшитое драконьими камнями, мерцающими при каждом её движении.

Она смотрела на мою ферму с выражением, которое я не могла прочитать. В её омутах смешивались эмоции брезгливости, скуки и чего-то ещё, вроде презрения.

Но её пальцы, сжимавшие поводья, были белыми от напряжения, до костяшек, до дрожи, и это было единственным признаком того, что под маской безмятежности в ней что-то кипит.

— Леди Элина, — Дэмиан наклонился в седле, и его низкий, рычащий голос, тот самый, от которого у меня когда-то подкашивались колени, разнёсся по двору, едва ли не ударяя в стены дома. — Мы пришли с визитом.

Я не шелохнулась. Не позволила себе ни единого движения, хотя каждая клетка моего тела кричала, прося меня бежать, спрятаться, исчезнуть, только не смотреть на него снова.

— Визит королевской четы к простой фермерше? — мои брови поднялись, а голос прозвучал ровно, даже лениво, как будто я обсуждала погоду. — Не слишком ли много чести?

— Открой ворота, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приказ — резкий и тяжелый, не терпящий возражений. И которому все вокруг мгновенно привыкли повиноваться.

Я скрестила руки на груди, чувствуя, как сердце лупит по рёбрам. И посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, — отказала я мрази.

Вокруг стало очень тихо.

Отец, вышедший из дома, замер на крыльце с топором в опущенной руке.

Ганс и Генрих, работавшие в поле, опустили тяпки и смотрели на сцену у ворот с лицами, на которых застыл первобытный ужас. Кто в здравом уме отказывает королевской чете?

— Что значит «нет»? — голос Дэмиана стал ниже. Он говорил почти шепотом, но от этого шепота по спине побежали мурашки. В его интонации прозвучала сталь.

— То и значит, генерал, — я говорила спокойно, хотя внутри всё дрожало, а ноги стали ватными, ладони взмокли. — Это моя земля. И я не приглашала вас на неё.

Лиана звонко и мелодично рассмеялась, но в этом смехе не было ни тепла, ни веселья. Смех принцессы был похож на звук, который издают гремучие змеи перед броском: сладкий, опасный, завораживающий.

— Она смешная, — сказала принцесса, обращаясь к Дэмиану. В голосе принцессы скользнуло презрение, — Думает, что может указывать нам.

— Я не указываю, — я перевела взгляд на принцессу, на эту женщину, у которой было всё, что когда-то принадлежало мне, и позволила себе медленную, холодную улыбку. — Я отказываю. Это разные вещи.

Лиана посмотрела на меня с любопытством, прищурившись, склонив голову к плечу, как хищная птица, которая вдруг заметила, что добыча не пытается убежать.

Она, кажется, не ожидала такого сопротивления. Никто из них не ожидал.

— Ты знаешь, кто мы, крестьянка?

— Я знаю, — я медленно, демонстративно оглядела её с головы до ног, останавливая взгляд на каждом украшении, на каждой детали, стоившей больше, чем вся моя ферма за десять лет. — Вы — женщина, которая вышла замуж за мужчину, который был моим мужем. Вы — та, ради которой он выбросил меня на улицу, как ненужную вещь. Вы — та, чей лекарь убил моего ребенка.

В воздухе резко запахло враждебностью, остро, до головокружения. Драконы всегда краснеют от ярости, когда злятся, когда едва сдерживают пламя, рвущееся изнутри.

Я почувствовала их ярость. И древний страх шевельнулся в груди, но я не отвела взгляда.

— Как ты смеешь! — Лиана рванулась вперёд. Её белоснежная кобыла взвилась на дыбы, но Дэмиан резко, грубо перехватил поводья с силой, от которой лошадь принцессы попятилась.