Брошенная жена Ледяного дракона

1

— Не удивлюсь, если твой дорогой супруг сейчас развлекается в объятиях смазливой любовницы. Сама понимаешь, эти ушлые вертихвостки повсюду, а у мужчин есть свои потребности, которые одна женщина не в силах удовлетворить.

Я только качаю головой и улыбаюсь свекрови. Удивительно, как её ещё не изгнали из высшего общества за язык без костей.

— Он много работает, мама. Вы же сами понимаете.

— Подумать только, мой бедный сын работает как проклятый, пока ты тут устраиваешь вечеринки, — леди Вейн понижает голос до таинственного шёпота и наклоняется ко мне. — Ты моложе не становишься и толку, что тощая, как палка, все равно найдет молодую.

Мне остаётся только выдавить из себя очередную заученную улыбку. Откидываю волосы назад, поправляю локоны, бросаю быстрый взгляд в зеркало и, кивнув свекрови, отправляюсь сверкать среди гостей.

Сегодня — годовщина нашей с Веленом свадьбы, и я готовлю самую важную речь в нашей жизни. Десять лет ожиданий — и наконец свершилось.

Я скольжу сквозь толпу, выискивая взглядом Ливию, свою младшую сестрёнку, которая знает мой маленький секрет. Она стоит у колонны с бокалом, небрежно опираясь на мраморный выступ, и в её глазах, даже сквозь вежливую улыбку, читается та же усталая ирония, что и у меня.

— Лив, — шепчу, приблизившись, — ещё пять минут этих светских улыбок, и моё лицо застынет навсегда в этой фальшивой гримасе.

Она тихо смеётся, чуть наклонив голову.

Сегодня Лив особенно хороша. Светлые пряди обрамляют её личико и делают похожей на фарфоровую куколку. Вот только в глазах нет никакого веселья. Что‑то случилось, и я обязательно её расспрошу обо всём, но завтра.

— Ты выдержишь. Ты всегда выдерживаешь. К тому же я хотела тебе кое‑что рассказать, но… — она делает паузу, бросает быстрый взгляд в сторону входа, — кажется, главный герой вечера всё‑таки решил явить себя публике.

Я оборачиваюсь.

Двери бального зала распахиваются, и в проёме появляется Велен. Он окидывает присутствующих хмурым взглядом.

Мой суровый дракон. Он никогда не любит шумные вечеринки, но терпит их по долгу службы.

Сероглазый, широкоплечий, темноволосый… Он — моя девичья мечта, которая сбылась. Мы не были истинными, но покорили друг друга с первого взгляда. Этого нам было достаточно. Когда‑то…

Он выглядит измученным: тени под глазами, резкие складки у рта, волосы чуть растрёпаны, как будто он провёл руками по ним раз десять подряд, прежде чем войти. Чёрный фрак, белая рубашка — он безупречен, как и положено советнику императора.

Муж делает шаг вперёд. Гости тут же спешат к нему с поздравлениями.

Велен не смотрит ни на кого.

Только на меня.

Его сине-льдитсые глаза скользят по моему лицу. Взгляд задерживается на губах, на руках, на платье, которое я выбирала с такой тщательностью — только чтобы ему понравиться.

— Наконец‑то, — выдыхаю я, улыбаясь.

Лив заметно нервничает.

— Что‑то случилось? — всё же не удерживаюсь я от вопроса.

— Я… — она не находит слов.

Так уже бывало, когда в детстве она сильно нашкодит, а потом не знает, как сознаться.

Велен неспешно идёт сквозь толпу. Гости расступаются перед ним, бросают на нас любопытные взгляды. Но он по‑прежнему смотрит только на меня.

Моё сердце бьётся быстро‑быстро, будто пытается вырваться из груди.

Что‑то не так. В его глазах нет тепла, только лед.

Я хочу шагнуть к нему, протянуть руку, спросить, но ноги словно прирастают к полу.

Чем ближе он подходит, тем страшнее мне становится. Интуиция кричит, что сегодня мне будет больно, но я не верю ей. Да и как такое возможно, когда у меня такая прекрасная новость!

Наконец он оказывается прямо передо мной. И тогда он делает то, чего я не могу представить даже в самых страшных кошмарах.

Велен медленно поворачивает голову к Лив. Его рука касается её подбородка, приподнимает лицо. Секунду он смотрит на неё так же пристально, как только что смотрел на меня, а потом наклоняется и целует.

2

По залу прокатывается шёпоток. Конечно, все делают вид, что не смотрят, но глаз с нас не спускают. Надо же, какой скандал!

Велен будто не замечает ничего вокруг.

— Ты что творишь? — наконец выдыхаю я, пытаясь осознать произошедшее.

— Я подаю на развод, — произносит он ровным, безжизненным голосом.

Мир рушится.

Слова бьют, как пощёчина. Я пытаюсь что‑то сказать, но голос пропадает. В груди ледяная пустота, а в голове оглушительный звон.

— Что?.. — наконец выдавливаю я, чувствуя, как дрожат губы. — Велен, ты… ты шутишь?

Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни тени сомнения. Ни капли сожаления. Только холодная решимость.

— Это не шутка, Эвелина. Всё кончено.

Каждое слово, как нож в сердце. Я хватаюсь за живот, но боюсь упасть. Перед глазами всё плывёт.

— Но… почему? — шепчу я, и голос дрожит, как натянутая струна. — Что я сделала не так?

Велен не отвечает. Вместо этого он обнимает Лив за талию, притягивая её ближе к себе. Её взгляд на мгновение встречается с моим. Голубые глаза виновато косят в сторону.

Я пытаюсь вдохнуть, но лёгкие отказываются работать. В висках стучит, в ушах оглушительный звон, перекрывающий шёпот гостей и игру музыкантов.

— Как ты могла? — голос ломается.

Я хватаюсь за живот. Ощущение, будто меня вывернули наизнанку. Каждая клеточка кричит, требует бежать, спрятаться, исчезнуть.

Не помню, как делаю первый шаг. Потом второй. Толпа расплывается перед глазами, превращаясь в пёстрое, бессмысленное пятно. Кто‑то пытается заговорить со мной, кто‑то протягивает руку, но я не вижу, не слышу, не чувствую.

Я хочу умереть.

Проталкиваюсь сквозь гостей, не разбирая дороги. Плечи задевают чьи‑то бокалы, по спине стекает шампанское, которое я никогда не любила.

— Эвелина!.. — прокатывается громовое по залу.

Но я уже не могу остановиться.

Вырываюсь на террасу.

Холодный воздух бьёт в лицо, но не помогает, а только усиливает ощущение, что я тону. Опираюсь на мраморные перила, пытаясь унять дрожь, но тело не слушается. Пальцы скользят по гладкому камню, сердце колотится как бешеное.

Я хочу уйти. Хочу исчезнуть. Хочу перестать чувствовать.

В бальной зале продолжается праздник, но для меня всё кончено.

Я иду вглубь сада. Холод пробирает до костей. Тонкое платье совсем не греет, но я почти не чувствую озноба. Всё перекрывает куда более жгучая боль, что разъедает грудь, не даёт дышать и мыслить.

Я останавливаюсь у старого фонтана, покрытого мхом. Он давно заброшен, как и я сейчас. Опускаюсь на колени без сил и смотрю в ночное небо, которое сыплет снежинками прямо на голые плечи.

Как он мог? Как она могла?

Я не знаю, кто из них в большей степени предал меня.

Мысли крутятся в голове, как острые осколки стекла, режут изнутри. Я пытаюсь собрать их в единое целое, найти хоть какое‑то объяснение, но всё рассыпается.

Слышу шаги по снегу.

Чёткие, тяжёлые, знакомые до боли.

Я не оборачиваюсь. Знаю, кто это.

— Эвелина.

Я молчу. Не хочу слышать. Не могу слушать.

Он останавливается в шаге от меня. Я чувствую его тепло, его запах — тот самый, родной, от которого раньше замирало сердце. Сейчас он только усиливает боль.

— Посмотри на меня, — требует он.

Я не двигаюсь.

Тогда он резко хватает меня за руку, рывком поднимает и разворачивает к себе.

Его лицо близко. Слишком близко. В глазах буря, которую я не могу прочесть.

— Нам нужно поговорить, — произносит он, сжимая мои плечи.

Я горько смеюсь. Почти истерически.

— Ты уже всё сказал, — отвечаю я. — Ты только что унизил меня перед всем светом. Голос дрожит, но я заставляю себя смотреть ему в глаза.

Он молчит. Пальцы на моих плечах чуть ослабевают, но не отпускают.

Велен оборачивается и проверяет, нет ли новых свидетелей моего падения. Рядом раздаются голоса. Мы не одни. Гости добрались и до сада.

— Я ждал, пока ты сама всё поймёшь, — наконец произносит он глухо. — Думал, ты увидишь или почувствуешь, как все женщины, но ты оказалась не столь проницательна.

— Точно! — выкрикиваю я, и слёзы, которых я так долго сдерживала, наконец прорываются наружу. — Я просто глупая дура, но хоть объясни, как это могло произойти? Ты ведь сам помогал мне воспитывать ее, когда наши родители погибли. Каково это?!

Его лицо искажается. Он делает шаг ближе, так, что между нами остаётся лишь пара сантиметров.

— Это не обман, — шепчет он. — Это… необходимость.

— Необходимость?! — я вырываюсь, но он снова ловит мою руку. — Ты соблазнил мою младшую сестру?

Он смотрит на меня долго, тяжело. В его глазах что‑то ломается.

— Если бы ты знала… — начинает он, но замолкает.

— Что? — я всхлипываю, но заставляю себя стоять прямо. — Что я должна знать, Велен? Скажи мне!

Он открывает рот, но вместо слов — лишь тяжёлый выдох. Его пальцы скользят по моей руке, будто он хочет отпустить, но не может, но всё же пальцы разжимаются.

— Всё кончено, — говорит он тихо, отстраняясь. — У нас будет ребенок, а ты должна убраться к утру.

3

Не могу больше оставаться здесь. Тут все кричит о прошлом и напоминает о том, что рухнуло.

Резко разворачиваюсь и бегу сквозь сад, мимо замерших в изумлении гостей, к парадному входу. Снег хрустит под ногами, но я не чувствую холода. Только ледяной вихрь внутри, который с каждым шагом становится всё яростнее. В груди пустота, будто кто‑то вырвал оттуда сердце и оставил лишь зияющую рану.

Экипаж Велена всё ещё стоит у ступеней. Кони нетерпеливо переступают, дышат паром в морозном воздухе. Возница удивлённо вскидывает брови, увидев меня с глазами, полными слёз.

— Жди меня здесь, — хрипло бросаю я.

Он кивает, не задавая вопросов. Видимо, понимает, что сейчас не время для расспросов.

Я мчу по ступеням и лечу в нашу с Веленом спальню. Быстро собираю вещи в сумку. Все только самое необходимое. Вытираю слезы, но заставляю себя не думать о предательстве любимого.

Пара теплых платьев и чулок, белье… Взгляд упал на увесистую шкатулку с подарками Велена.

Да, противно, но без этих драгоценностей я долго не протяну. Открываю осторожно крышку, как будто боюсь обжечься. Всего секунда ностальгии, затем запускаю руку в шкатулку и набиваю потайной карман платья браслетами и ожерельями. Что не вмещается просто высыпаю в сумку и быстро на выход.

Сталкиваюсь в вестибюле с Лив. Сердце болезненно сжимается.

— Эви, — окрикивает она.

Но я просто не могу сейчас остановиться. Слишком больно.

Велен сказал, чтобы меня тут не было к утру, меня и не будет!

Дворецкий стоит и хлопает глазами, не понимая, что делать, но все же накидывает мне на плечи шубку из белого песца и подает перчатки.

Я благодарно киваю и выхожу.

Всего секунду я даю себе, чтобы набрать полную грудь морозного воздуха и сажусь в экипаж.

Дверца захлопывается. Экипаж трогается, и я наконец позволяю себе упасть на сиденье, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль не отвлекает от той, что рвёт изнутри.

У них будет ребёнок… Слова Велена эхом звучат в голове снова и снова, и от этого становится ещё хуже.

Ребёнок. От Лив. От моей маленькой сестрёнки, которая едва вошла в брачный возраст.

Закрываю глаза. Перед внутренним взором их объятия, его губы на её губах, холодный блеск в его ледяных глазах.

Все кончено…

Сейчас становится понятно, почему Велен просил придержать Лив и дать ей насладиться выездами в свет, а не выдавать сразу замуж. Я и не собиралась, но думала, что ей будет полезно побывать на ярмарке невест. Всегда есть шанс встретить того самого…

Какая же я дура.

Экипаж катится по заснеженной дороге, увозя меня прочь от поместья. Стук копыт, скрип колёс и бесконечная белая пелена за окном. Я смотрю на этот снег, на эту пустоту, и понимаю: внутри меня теперь так же.

Столько боли от предательства самых близких мне людей, что впору волком выть и лезть на стену. Я чувствую, как эта боль растекается по венам, заполняет каждую клеточку, вытесняет всё остальное. Я хочу кричать, но голос пропал. Хочу плакать, но слёзы уже кончились. Хочу забыться, но мысли не отпускают.

Не понимаю, когда и как заснула. Да и как такое возможно, но открываю глаза от резкого толчка.

Дверца экипажа резко распахивается. Влицо бьёт волна смрадного запаха пота и перегара. Я вздрагиваю, пытаюсь отпрянуть, но деться некуда.

Сквозь сумрак рассвета различаю безобразное лицо разбойника. Небритая щетина, кривые жёлтые зубы в оскале, мутный взгляд, пропитанный алчностью и жестокостью. Его грязные пальцы вцепляются в край дверцы, а вторая рука уже тянется ко мне.

— Ну‑ну, красавица, — хрипит он, и от его голоса по спине пробегает ледяной озноб. — И куда это мы так спешим в столь ранний час?

Я замираю, дыхание перехватывает. Страх ледяной волной накрывает с головой, парализует.

Он принюхивается, взгляд жадно скользит по моему платью, по сумке у моих ног.

— Богато живёшь, леди, — ухмыляется он, обнажая гнилые зубы. — Небось, есть чем поделиться с бедными путниками?

Его рука тянется к сумке. Инстинктивно я вцепляюсь в неё, сжимаю изо всех сил.

— Не трогайте!

Он смеётся. Противно, гортанно.

— А что, будешь драться? — он наклоняется ближе, и я чувствую его зловонное дыхание. — Смотри, как бы хуже не было. Нас тут трое.

Где‑то вдали раздаётся топот и громкие окрики. Разбойник замирает, прислушивается. Его лицо искажается от раздражения, он бросает на меня последний хищное «ещё встретимся» и выпрыгивает наружу, прихватив с собой и все мои пожитки.

К несчастью не только их, но и драгоценности.

Я слышу возню, обрывки фраз, звон металла, рев. Сердце колотится так, что, кажется, вот‑вот разорвётся. Через мгновение экипаж резко дергается. Возница, видимо, воспользовался замешательством и пустил коней в галоп.

Я остаюсь одна в полумраке, дрожащая и напуганная.

Почему именно сейчас, когда мир уже рухнул, судьба подкидывает мне ещё одно испытание?

Снаружи мелькают деревья, дорога петляет, экипаж трясёт на ухабах. Я прижимаю руку к животу, как будто боюсь, что и малыша не станет.

Слезы наконец прорываются. Я не плачу, нет. Они просто сами текут, оставляя солёный след на щеках.

Сколько ещё ударов судьбы я смогу выдержать? До сих пор не верится, что стала жертвой предательства самых близких. А ведь свекровь была права.

3.1

Приветствую, дорогие читатели и приглашаю вас в наш моб "Морозная любовь"

12 историй, которые согреют вас в холодные зимние вечера и подарят массу эмоций.

Осторожно, можно обжечься!

https://litnet.com/shrt/Ez7k

4

Экипаж, подрагивая на ухабах, наконец замедляет ход.

Я с трудом различаю сквозь запотевшее окно очертания моего родового гнезда. Дом стоит чуть в стороне от дороги, окружённый заснеженными деревьями. Он выглядит таким же опустошённым, как и я. Ставни кое‑где покосились, крыша припорошена снегом, крыльцо едва заметно под сугробами.

Дверца открывается. Кучер протягивает руку.

Ноги подкашиваются, и я едва удерживаю равновесие. Он подхватывает меня под локоть, ведёт по скрипучим ступеням к входной двери.

— Прибыли, леди Вейн, — произносит он тихо.

Я не отвечаю. Просто киваю и переступаю порог.

Из глубины дома доносится шаркающий звук.

— Эви? Это ты?

Я оборачиваюсь.

В холл выходит моя няня.

Седые волосы убраны под чистый чепец, на плечах вязаная шаль. Её лицо, морщинистое, искажается от волнения.

— А где же малышка Лив? — шепчет она, бросаясь ко мне.

Как ей сказать, даже не представляю. Правда с порога просто убьет ее. Я лишь пожимаю плечами.

Она обнимает меня крепко, по‑матерински. Что-то внутри меня надрывается. Я всхлипываю, цепляюсь за её плечи, как ребёнок, и слёзы, что, казалось, уже закончились, вновь льются рекой.

— Ну-ну, милая, — бормочет она, гладя меня по волосам. — Всё хорошо, ты дома. Дома…

Её мягкий, успокаивающий голос пробивается сквозь туман боли. Я чувствую, как её тепло медленно проникает в меня, как капля воды в пересохшую землю.

— Я знала, что ты придёшь, — продолжает она, отстраняясь, но не отпуская меня. — Сердце подсказывало. Всё приготовила. И комнату твою проветрила, и камин растопила. Пойдём, погрейся.

Я могу только поражаться. Интуиция ее никогда не подводила.

Она ведёт меня вглубь дома, не переставая говорить. Её слова действуют как бальзам на душу.

Мы поднимаемся по лестнице. Дверь в мою бывшую спальню открыта. Внутри тепло, пахнет сухими травами и берёзовыми дровами. Кровать застелена свежим бельём, у камина стоит кресло с пледом.

— Ложись, — говорит она, помогая мне снять шубку. — Отдохни. А я пока чаю приготовлю. С малиной, как ты любишь.

Я опускаюсь на постель, и впервые за этот бесконечный день чувствую, как напряжение понемногу отпускает.

— Он подал на развод, — выдыхаю я, не глядя на неё.

Ситер тяжело вздыхает и опускается в кресло. В её глазах материнская боль, но не удивление. Будто она знала и ждала этого.

— Ох, милая… — она подходит, садится рядом, берёт мою руку в свои тёплые, сухие ладони. — Я так боялась, что это случится. Но ты сильная. Ты справишься.

И почему они все вдруг решили, что я достаточно сильная, чтобы справиться со всем этим? Несправедливо.

— Откуда ты знала? — шепчу я.

Она молчит несколько секунд, потом тихо отвечает:

— Разве звёзды рассказывают нам, зачем они светят? Что-то внутри подсказывало ещё когда лорд заявился на порог, чтобы просить твоей руки.

Её слова бьют по сердцу. Я помню тот день, как будто это было вчера, а ведь прошло уже десять лет.

— Теперь всё позади, — говорит она. — Ты дома под защитой предков.

Она встаёт, накрывает меня пледом, затем идёт к двери.

— Отдыхай. Я скоро вернусь с чаем и булочками. Нужно набраться сил, чтобы пережить это предательство.

Когда она уходит, я закрываю глаза. В комнате тихо, только трещат дрова в камине. Я вдыхаю этот запах и вдруг открываю глаза.

Ситер как-то поняла, что меня предали. Неужели и это ей звёзды подсказали?

Я лежу, не двигаясь. Слёзы беззвучно катятся по щекам. Веки будто налились свинцом, так и норовят смежиться. Устала. Даже дышать тяжело, как будто грудь сдавили железными тисками.

Дверь тихо открывается. Входит няня с подносом в руках. Фарфоровая чашка с ароматным чаем, блюдце с тёплыми булочками, сахарница и ложечка.

Она ставит поднос на маленький столик у кровати, мягко подталкивает его ближе ко мне. Запах чая с малиной и мятой заполняет пространство, пробуждая смутные воспоминания о детстве. Тогда всё казалось проще.

Ситер не говорит ни слова. Просто садится в кресло у камина, складывает руки на коленях и смотрит на огонь.

Я пытаюсь собраться с силами, чтобы поблагодарить её, но нет сил. Вместо слов раздается лишь прерывистый вздох.

Она понимает. Конечно, понимает.

— Выпей чаю, — произносит она. — Он согреет тебя изнутри.

Я киваю, хотя знаю, что не смогу проглотить ни кусочка, ни глоточка. Но её забота пробивает последнюю брешь в моей обороне. Слёзы снова льются, теперь уже беззвучные, но бесконечные.

Няня встаёт, подходит ко мне, берёт чашку, осторожно приподнимает мою голову и подносит напиток к губам.

— Маленький глоток, — шепчет она. — Только один. Для начала.

Я подчиняюсь.

Тёплая жидкость касается языка, разливается по нёбу, оставляя сладковато-травяной привкус.

— Вот так, — кивает она. — Теперь ещё один.

Я делаю второй глоток. Третий. Потом сама беру чашку, сжимаю её ладонями, впитывая тепло.

Няня садится рядом.

Няня долго молчит, глядя куда-то в огонь, а потом тихо, будто размышляя вслух, всё же решается на разговор.

— Если бы у вас с лордом ребёночка сделали, может, всё и обошлось бы. Семья как корень, что держит дерево. Без корня куда ему расти?

Я замираю.

Чашка в моих руках чуть дрожит, и чай едва не проливается на одеяло. Слова няни бьют в самое сердце.

— Может, и так, — шепчу я, опуская глаза. — Но теперь уже поздно.

Няня поворачивается ко мне, внимательно всматривается в лицо. Кажется, что она уже всё знает, но не торопится с выводами.

— Ты ведь ещё молода, Эви, — говорит она. — У тебя впереди целая жизнь. И если звёздам будет угодно…

Она не договаривает, но я чувствую, что ещё не готова раскрыть свою тайну.

— Я… — начинаю я, но голос срывается.

Няня берёт мою руку, согревает её в своих ладонях.

— Не торопись, милая. Всё, что нужно сказать, скажешь, когда будешь готова. А пока просто отдохни.

5

Я просыпаюсь от света, пробивающегося сквозь занавески.

В комнате тихо, едва слышно потрескивают остывающие угли в камине. Тело словно налито свинцом. Каждое движение требует усилий. Медленно приподнимаюсь, оглядываюсь.

Всё кажется чужим, будто я наблюдаю за происходящим со стороны. Слёз нет. Только глухая, всепоглощающая пустота внутри. Как будто душа ушла в спячку, оставив лишь пустую оболочку.

С трудом поднимаюсь, накидываю халат. Ноги едва держат, но я заставляю себя встать и привести себя в порядок.

Столовая уже наполнена ароматом сдобных булочек с корицей. Няня стоит у стола, ловко раскладывает еду по тарелкам. Дымящаяся каша, ломти свежего хлеба, мёд в вазочке, чашка чая с шиповником.

— О, ты встала! — она оборачивается, и её лицо озаряется тёплой улыбкой. — Я как раз завтрак приготовила. Садись, пока горячее.

Я молча подхожу к столу, опускаюсь на стул. В груди что‑то сжимается и ноет. Когда-то за этим столом собиралась моя семья. Мы с сестрой и родители. А потом все оборвалось.

Мне нужно было воспитать сестру, и Велен помог мне. Он стал той надежной стеной-крепостью, что защищала от всех бед, и подарил новый дом. Комфорт и любовь. А я отвечала со всей страстью и любовью, на которые только была способна.

— Сядь со мной, — прошу тихо. — Пожалуйста.

Няня замирает на мгновение, потом кивает, ставит перед собой чашку и садится напротив.

Мы едим молча.

Я заставляю себя сделать первый глоток чая. Тёплый, чуть сладковатый, с лёгким привкусом лета. Откусываю булочку. Мягкая, с хрустящей корочкой. Аромат корицы заполняет всё вокруг.

Няня наблюдает за мной. Не говорит ни слова, но всё и так понятно. Она знает.

— Всё как в детстве, — шепчу я. — Ты всегда знала, что мне нужно. И понимала лучше всех.

Она мягко улыбается, поправляет чепец.

— Сердце материнское, как компас. Всегда укажет верное направление.

Я опускаю глаза. Она и вправду всегда была мне как мать. Наверное, даже ближе.

— Как ты справлялась, когда теряла тех, кого любила?

Её лицо на миг омрачается, но она не отводит взгляда.

— Я плакала. Долго. Иногда так, что казалось, сердце разорвётся. Потом брала себя в руки и заботилась о тех, кто оставался рядом. Время не лечит. Оно просто учит жить с этой болью. Раны затягиваются, шрамы рубцуются, но остаются навсегда. Но знаешь, что самое важное? — она наклоняется ближе, её голос становится тише. — Не оставаться одной. Даже когда кажется, что мир рухнул, всегда найдётся тот, кто будет рядом.

Я медленно киваю.

— Спасибо, — говорю я.

Няня улыбается, протягивает руку и на мгновение сжимает мои пальцы.

— Вот и хорошо. Теперь ешь. Тебе нужны силы.

И я ем. По крайней мере, силы теперь нужны не мне одной, а еще тому крошечному человечку, который растет внутри меня.

Мы допиваем чай в тишине, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов в углу. Няня собирает тарелки, а я невольно задерживаю взгляд на её руках. Что-то кажется странным, но я никак не пойму.

— Откуда у тебя это кольцо? — спрашиваю и хмурюсь.

Она на миг застывает каменным изваянием.

— Мне подарил его любимый мужчина. Но это всё дело прошлого. Столько лет прошло.

Мне становится интересно.

— Почему я никогда не слышала об этом?

Ситер пожимает плечами и грустно улыбается.

— Я просто никогда не говорила об этом. Это было давно.

Я вижу, что ей больно, и решаю на этом закончить разговор. Пока что.

Молчу, не настаиваю. Испытываю лёгкую неловкость, но няня быстро берёт себя в руки. Поправляет чепец и улыбается теплой материнской улыбкой.

— Дом требует внимания. Ты ведь не собираешься сидеть без дела?

Я невольно улыбаюсь. Она всегда умела перевести разговор, когда чувствовала, что тема становится слишком болезненной.

— Не собираюсь, — отвечаю тихо, но твёрдо. — С чего лучше начать? Всё выглядит таким запущенным.

— С малого, — няня подходит к окну, раздвигает плотные занавески, впуская больше света. — Сначала осмотрим комнаты, составим список необходимого. Потом распределим дела по дням. Но не всё сразу.

Мы выходим в коридор. Кажется, что даже стены ждут, когда тут снова появится жизнь, как в прежние времена.

Хоть моя дорогая Ситер и старалась по хозяйству, но все же не могла заменить весь штат прислуги.

— Готова? — раздаётся голос няни за спиной.

Она протягивает мне старую записную книжку и карандаш.

— Теперь все в твоих руках.

Я киваю, сжимая в руках книжку.

Мы начинаем обход. Я записываю всё. Трещины на стенах, скрипучие ступени, сломанные задвижки. Список растёт, но мне теперь кажется, что я могу хоть что-то изменить в своей жизни.

Когда мы заканчиваем, солнце уже клонится к закату. Няня ставит на стол поднос с дымящимся наваристым куриным супом и хлеб.

— На сегодня хватит. Ты молодец. Завтра продолжим.

Я смотрю на исписанный лист и поражаюсь. Остается понять, с чего начать. И как уложиться в весьма скудный бюджет.

6

Утро встречает меня стылой свежестью. Я закутываюсь в плотную шерстяную накидку, затягиваю пояс потуже и тихо спускаюсь по задним ступеням, так, чтобы Ситер не услышала. В доме ещё царит предрассветная тишина, лишь где‑то вдалеке постукивает утварь. Няня уже на ногах и готовит завтрак.

Конюшня встречает запахом сена и дерева. Внутри полумрак, лишь узкие щели в досках пропускают первые робкие рассветные лучи. В дальнем стойле тихо фыркает единственная оставшаяся лошадка — серая кобылка с усталым взглядом.

— Ну, подруга, — шепчу я, протягивая руку к её тёплой морде. — Поедем-ка по делам.

Она понимает. Тихо вздыхает и позволяет накинуть уздечку. Я медленно запрягаю её, вспоминая, чему когда‑то учил отец. Мне нужно просто добраться до города.

Когда я сажусь верхом, кобыла неспешно выходит из конюшни. Мы двигаемся по заднему двору, мимо заросшего сада, к узкой тропе, ведущей в посёлок.

Уже через полчаса меня встречает суета. Торговцы открывают лавки, разносчики кричат, скрипят колёса телег. Я останавливаюсь у неприметной двери ломбарда.

Сердце сжимается, но я заставляю себя войти.

Внутри царит полумрак. Хозяин, суховатый мужчина с цепким взглядом, молча выходит из‑за прилавка.

— Что предлагаете? — спрашивает он без предисловий.

Я медленно снимаю перчатку, кладу на стол кольцо. Золото и изумруды, что Велен выбрал для меня, когда делал предложение, смотрят осуждающе.

Он берёт кольцо, рассматривает на свету, пробует на зуб, кивает.

— Сколько хотите?

На самом деле очень много я хочу за него, но понимаю, что в такой глуши мне столько просто не дадут.

Я называю сумму. На мой взгляд скромную, но достаточную на самое необходимое. Он не спорит, отсчитывает монеты. Холодные кругляши ложатся в мою ладонь. Я сжимаю их, чувствуя, как жжёт кожу.

Не сожалею. Чего вспоминать о том, что прошло, даже если так тоскливо на сердце. Плевать, переборю.

Выхожу на улицу.

Никогда не думала, что станет одновременно так легко и пусто. Нереальное чувство.

На модисток денег нет, но гардероба тоже нет, поэтому выбирать не приходится.

Захожу в лавку подержанной одежды. Пахнет нафталином и пылью, но среди выцветших платьев и жакетов я нахожу то, что подойдёт. Простое шерстяное платье тёмного оттенка, тёплый плащ, пара крепких ботинок. Расплачиваюсь, заворачиваю покупки в холстину.

Заглядываю к плотнику и договариваюсь о работах в поместье. Он выделяет толкового ученика. Сама я точно не справлюсь.

К дому возвращаюсь, когда солнце уже высоко. Ситер встречает на крыльце. В руках тряпка, на лице тревога.

— Ты куда исчезла с утра? — спрашивает строго, но скорее из-за волнения.

— Поехала кое-что купить, — отвечаю, передавая ей свёрток. — Меня ограбили по пути сюда, и нужно было раздобыть хотя бы смену одежды.

Она кивает. Понимает, что беды на этом не кончились.

— Пойдём, — произносит она. — Ты, наверное, продрогла. Сейчас накормлю, а потом расскажешь всё как есть.

Усаживает меня за стол в столовой, ставит передо мной глиняную миску с дымящейся похлёбкой, подаёт свежий хлеб. От аромата тушёных овощей и трав в животе тут же раздаётся урчание. Оказывается, я страшно голодна.

— Ешь, — настаивает Ситер, усаживаясь напротив. — А то совсем прозрачная стала.

Я беру ложку. Ем с аппетитом. Силы возвращаются понемногу.

Пока я ем, няня молча наблюдает за мной, время от времени подкладывая хлеба. Когда я наконец откладываю ложку, она подаётся вперёд и спрашивает:

— Ну, теперь рассказывай. Что ты задумала?

Я глубоко вздыхаю, собираясь с духом.

— С завтрашнего дня к нам придёт плотник. Я договорилась с мастером. Он выделил своего лучшего ученика, который поможет привести дом в порядок.

Ситер приподнимает брови, удивляясь.

— Плотник? Но откуда деньги? Ты же говорила, что тебя ограбили…

Я опускаю взгляд, сжимаю пальцами край скатерти. Не решаюсь сказать.

— Есть некоторые сбережения, которые я прихватила с собой на прощание.

Ситер долго смотрит на меня, потом медленно кивает.

— То есть ты ограбила своего бывшего мужа-изменника?

К такой формулировке я была не готова. В груди защемило.

— Я не грабила своего бывшего мужа, — шепчу я. — Я забрала подаренные мне безделушки.

Ситер снова кивает.

— И что именно он будет делать? — интересуется няня, возвращаясь к практическим вопросам.

— Сначала осмотрит крышу. Там есть протечки. Потом займётся полами. Некоторые доски прогнили. Ещё нужно починить ставни и двери. Я составила список всего, что требует срочного ремонта. С остальным разберёмся потом.

Ситер задумчиво кивает, прикидывая объём работ.

— Если работать каждый день, за месяц‑два можно привести дом в приличный вид. А потом наступит весна и займёмся садом.

— Ты ведь не оставишь меня, правда? — вдруг спрашиваю я, сама не зная, откуда берётся этот страх одиночества.

Няня берёт мою руку в свои тёплые, чуть шершавые ладони.

— Глупости какие. Куда ты, туда и я. Ты всегда будешь моей маленькой девочкой.

На душе становится легче. Я сжимаю её пальцы в ответ.

— Спасибо.

Ситер улыбается, встаёт и начинает убирать со стола.

— А теперь иди отдохни немного. Завтра будет тяжёлый день, нужно встретить плотника и показать ему все проблемные места. А я пока подумаю, какие ещё дела можно поручить.

Я поднимаюсь, чувствуя, как в груди разгорается крошечный огонёк надежды. Может быть, всё и вправду получится.

Но всё равно мне кажется, что-то не так. Как будто я смотрю, но не улавливаю сути. Ниточка теряется, как я не пытаюсь ее ухватить.

7

Я медленно поднимаюсь по лестнице. Дверь в комнату скрипит, напоминая о том, что и здесь нужен ремонт.

Захожу, прикрываю ее. Остаюсь одна.

Тишина оглушает. Я делаю несколько шагов, опускаюсь на край кровати.

В комнате полумрак. Плотные шторы задерживают свет. Не хочу их раздвигать. Не хочу смотреть правде в глаза. Так как-то проще.

Медленно опускаю руку на живот. Там, под ладонью, зреет новая жизнь. Крошечная, хрупкая, но уже настоящая, которая не даст упасть в пучину собственных терзаний.

— Ну вот, — шепчу, — мы с тобой одни. Совсем одни, но это ничего. Ничего страшного. Я обещаю, все будет хорошо. Тут мы создадим новые воспоминания. Вместе.

Голос дрожит. Я не знаю даже, кому это говорю: себе или малышу. Он еще слишком мал… Или мала. Но я уверена, что уже все слышит.

Я научу его всему, что знаю сама. Покажу, где растут самые сладкие ягоды в саду, расскажу все сказки, которые каждую ночь выдумывала Ситер. Мы будем пить чай и булочки с корицей по утрам, слушать, как трещат дрова в камине. А когда он подрастёт, я расскажу ему, как запрягать нашу старую кобылу…

Столько всего, чему когда-то учил меня отец, я буду учить своего ребенка. Сама.

На губах появляется тень улыбки. Я представляю, как маленькие ручки тянутся ко мне, как он смеется…

— У тебя будет всё, чего не было у меня, — продолжаю я. — Любовь. Забота. Дом и мама, которая не предаст. Я сделаю всё, чтобы ты чувствовал себя защищённым. Ты — самое важное, что есть в моей жизни.

Слёзы катятся по щекам.

Мы справимся. Я справлюсь. Для него. Или все же для нее.

Я медленно раздеваюсь, складывая вещи на край кровати. Ночная сорочка скользит по коже от каждого шага.

Захожу в ванную комнату. Капли размеренно стучат о фарфор раковины. И тут нужен ремонт.

Протягиваю руку, поворачиваю кран. Вода быстро наполняет ванну. Пар поднимается, застилая зеркало лёгкой дымкой.

Скидываю сорочку, переступаю через нее. Делаю шаг к ванне, опускаю ногу в воду. Тепло разливается по телу. Медленно погружаюсь, подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками. Вода доходит до груди. Она окутывает. Убаюкивает.

Закрываю глаза.

Слёзы катятся по щекам и падают в воду.

Я справлюсь.

Вода убаюкивает, снимает напряжение, которое копилось в душе и на сердце. Я закрываю глаза, позволяя себе на мгновение просто быть. Не думать о прошлом, не бояться будущего. Только здесь и сейчас.

Закрываю глаза, и незаметно для себя проваливаюсь в сон.

Мне снится Велен. Мы в нашем доме. Он сидит в кресле у огня, читает отчеты. Я подхожу, кладу руку на его плечо. Он поднимает глаза. В них ни тени холода, ни намёка на ту пропасть, что разделила нас сейчас.

— Ты вернулась, — говорит он просто, как будто ничего и не было.

Я хочу ответить, но слова застревают в горле. Вместо этого я опускаюсь ему на колени, прижимаюсь к его плечу.

Тепло. Спокойно. Так, как было когда‑то. Как могло бы быть всегда.

Он убирает бумаги, обнимает меня.

— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Я здесь.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но сон уже ускользает.

Просыпаюсь от шороха.

В полумраке ванной комнаты стоит Ситер. В ее руках сухое полотенце и чистая сорочка. Она не говорит ни слова, только смотрит с почти материнской тревогой, которую не спрячешь за улыбкой.

— Ты уснула, — наконец произносит она, подходя ближе. — Вода уже остыла.

Я медленно приподнимаюсь. Суровая реальность возвращается.

— Я видела сон, — бормочу, не глядя на неё.

— Знаю, — она опускает полотенце на край ванны, помогает мне подняться. — Ты звала кого‑то во сне.

Я замираю. Не помню, чтобы говорила вслух. Но, видимо, что‑то вырвалось неосознанно.

Ситер закутывает меня в полотенце, ведёт к креслу у окна. Сажусь. Обхватываю себя руками. Холодно.

— Это был он? — спрашивает она.

Киваю. Слова не нужны. Она всё понимает.

— Ты не смирилась, — делает она вывод. — Ты просто спрятала боль подальше, как прячут разбитую чашку в дальний ящик, надеясь однажды склеить. Думаешь, если не думать, то не болит?

Я закрываю лицо руками. Она права.

Всё это время я убеждала себя, что справлюсь, что прошлое осталось позади, что теперь есть только я и ребёнок. Но сон, как трещина в стене, за которой копится то, что я не хочу признавать.

— Я не могу… — шепчу. — Не могу позволить себе думать о нём. У меня нет на это сил.

Ситер садится рядом, берёт мою руку. Прямо как в детстве, когда мы болели или отказывались ложиться рано спать.

— Ты и не должна. Но и не притворяйся, что его нет в твоём сердце. Это нормально — любить и злиться, если предали. Тосковать по кому-то и ненавидеть. Главное — не застрять в этой боли. Это путь к самоуничтожению.

Я смотрю на неё сквозь слёзы. Она всегда меня понимала.

— Как ты справилась со своей потерей? — спрашиваю тихо. — Ты ведь тоже потеряла того, кого любила?

Она вздыхает, поправляет выбившуюся прядь из‑под чепца.

— Сначала казалось, что мир рухнул, но мой любимый мужчина подарил кое-что гораздо ценнее, чем все остальное.

Её пальцы сжимают мои. У самой текут слезы.

Я опускаю взгляд на свой живот. Там, под кожей, бьётся крошечная жизнь, ради которой я готова горы свернуть.

— Он тебе изменил, — говорю наконец, но сама понимаю, как жестоко вызывать ее на такую откровенность, и осекаюсь. — Прости.

— Он сделал меня счастливой, — она улыбается, встает, чтобы принести чистую сорочку. — Пусть и ненадолго.

___________

Приглашаю в эмоциональную новинку нашего моба "Опасный брак с драконом"

8

Раздаётся настойчивый стук в дверь. Я смотрю в окно. Рассвет едва окрасил утреннее небо, а у нас уже посетитель.

Ситер, уже успевшая развести огонь в камине и поставить на стол свежеиспечённые лепёшки, идёт открывать. Я следую за ней из интереса.

В проёме возникает юноша. Невысокий, улыбчивый, с ясными глазами и веснушками на носу. В руках у него сумка…

Моя сумка. Та самая, которую у меня отобрали на дороге.

Я замираю, не веря своим глазам.

— Доброе утро, — здоровается парень, слегка кланяясь. — Меня зовут Горд. Мастер прислал меня помочь с ремонтом. Сказал, тут работы немало.

Я киваю, но глаз от сумки оторвать не могу.

— А это? — я указываю на сумку, голос дрожит. — Откуда она у вас?

Марк улыбается шире, протягивает её мне.

— Так это ваша. Я нашёл её у двери. Видимо, кто-то оставил.

Я беру сумку в руки. Кожа потрёпана, застёжка сломана, но внутри всё на месте.

— Спасибо, — шепчу, прижимая сумку к груди. — Огромное спасибо.

Но всё ещё не верю в происходящее. Закрадывается подозрение, что парнишка как-то связан с грабителем, но я быстро отгоняю эту мысль прочь. Стоит проверить, прежде чем кого-то обвинять.

— Да что вы, — отмахивается Горд. — Это же всё почта. Ходит тут нечасто. Вообще хорошо, что доставили, хоть и потрепали нехило.

Киваю. Давно пользуюсь курьерской доставкой и уже забыла, как нестабильно и спустя рукава работает почта.

Ситер, наблюдавшая за этой сценой, подходит ближе, внимательно разглядывает парня.

— Ну что ж, Горд, раз ты уже здесь, давай посмотрим, с чего начать. Дом у нас старый, требует заботы и крепких мужских рук.

Парень кивает, приравнивается. Выглядывает за дверь и берёт ящик с инструментами. Ставит на пол уже в холле.

— Я готов. С чего лучше приступить?

— Начнём с окон, — решаю я. — Сквозит. Потом пол. Некоторые доски прогнили и требуют замены.

Горд снова улыбается.

— Отлично. Я уже присмотрел пару крепких досок у себя в мастерской. Завтра же привезу. А пока…

Он снимает дублёнку и вешает на вешалку. Шапку, перчатки, шарф.

Я отхожу от двери, оставляя Горда и Ситер обсуждать предстоящие работы.

В столовой ещё держится тёплый аромат свежеиспечённых лепёшек, а в камине весело потрескивают дрова.

Сажусь за стол, наливаю себе чаю. Кошусь на сумку. Прогоняю подозрения.

Придвигаю к себе тарелку с лепёшками, откусываю кусочек. Запиваю тёплым чаем. Напряжение чуть отпускает. Теперь можно сосредоточиться на записях.

Достаю свой потрёпанный блокнот и карандаш, раскладываю перед собой. Нужно отвлечься и составить список дел, чтобы забить себе голову. Но мысли то и дело возвращаются то к Горду, то к Велену.

Вздыхаю.

В блокноте уже немало пометок. Нужно починить крышу, заменить прогнившие доски пола в гостиной. В идеале вставить новые стёкла в окна, привести в порядок сад, проверить кладовые и пополнить запасы.

Эти годы Ситер жила одна и скромно питалась на содержание, оставленное моим отцом, сейчас же у нее прибавился еще один рот, который с каждым днем все больше ест. То ли стресс заедает, то ли малыш требует больше питательных веществ.

За окном постепенно светлеет. Зимой рассветы длятся долго, и день быстро кончается.

Я откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза, слушаю, как в соседней комнате Ситер и Горд обсуждают план работ. Чувствую, няня его до потери пульса доведет своим постоянным контролем и желанием откормить, как поросенка к Межгодью.

— Вот здесь, — слышу голос Ситер, — половицы особенно скрипят. Нужно будет снять несколько досок.

— Сделаем, — отвечает Горд. — Если потребуется, заменим и их. У меня есть крепкие брусья, выдержат.

Я улыбаюсь. В его тоне нет ни высокомерия, ни показной бравады — только спокойная уверенность мастера, знающего своё дело. Это внушает доверие.

Допиваю чай, беру в руки старую книгу. Потрёпанный том с рассказами о дальних странах, который когда-то подарил мне отец. Открываю на случайной странице, начинаю читать. Слова текут перед глазами, унося в другой мир, где нет ни разрухи, ни тревог, ни мук любви и обиды.

Время будто замедляется.

Слышу шаги. Горд берет инструмент из ящика под бдительным оком Ситер.

Через пару минут она возвращается.

— Это и есть похищенная сумка?

Я пытаюсь улыбнуться.

— Да. Неожиданно как-то и странно.

Ситер присаживается напротив, складывает руки на коленях.

— Неожиданно — это мягко сказано. Сумка, которую у тебя отобрали, вдруг оказывается у порога.

Я поднимаю взгляд.

— Ты думаешь, он как-то причастен?

— Не знаю, — честно отвечает она. — Чутье подсказывает, что парнишка хороший и не мог пойти в разбой, но кто их знает, если нужда припрет.

С этим трудно поспорить.

— Может, просто удача, — отвечаю я, но сама не уверена в своих словах.

— Удача, — повторяет она, чуть прищурившись. — Звезды всему свидетели. Они и рассудят, когда настанет час.

Молчу. В голове ворох предположений. Но странно, что украшения, прихваченные мною, всё так же внутри.

Ситер будто читает мои мысли.

— Не гони лошадей, — говорит мягче. — Сначала разберись с тем, что есть. Дом требует рук, ты — покоя. А тайны никуда не убегут. Горд, конечно, парень с виду добрый. Но ты всё же присматривайся. Не спеши доверять.

Я киваю, хотя внутри всё сжимается. Она права. Я долго жила в мире, где слишком много доверяла людям. Особенно одному дракону.

— Ладно, — вздыхаю. — Давай пока сосредоточимся на доме. Если Горд и вправду поможет с окнами и полом, это уже будет победой.

Ситер оборачивается, смотрит на меня с лёгкой улыбкой.

— Вот и умница. Одно дело за раз. А остальное потом.

Потом может быть поздно. Особенно когда мое интересное положение обретет более четкие контуры. Зимой еще можно скрыть от людей беременность, но рожать в середине лета незаметно от всех будет невозможно. Разве что вовсе не выходить из дома. И не нанимать слуг, которые разнесут весть по всем закоулкам. А уж пока дойдет до Велена — дело времени.

9

Солнце поднимается выше.

Я выхожу на крыльцо. Воздух колючий, зимний, но чистый. За оградой виднеется фигура Горда. Проверяет невысокую изгородь, оплетенную заснеженным плющом.

— Горд! — окликаю, спускаясь по ступеням.

Он оборачивается, улыбается.

— Да, госпожа?

Я протягиваю ему пару монет, вырученных в ломбарде, и записку с перечнем нужных материалов. Доски, гвозди, пакля, новый замок для двери…

— Это на закупку. Знаю, что сумма скромная, но… — Замолкаю, подбирая слова. — Спасибо, что взялись за работу. Нам правда нужна помощь. Если что-то еще нужно, то список можно расширить. Все же мастеру виднее.

Горд берёт монеты.

— Я не мастер, а только учусь, — говорит. — Завтра привезу всё. И доски, и замок.

Улыбаюсь.

— Хорошо. И еще… — Колеблюсь, но решаюсь. — Если увидите кого-то чужого у дома, сразу дайте знать.

Горд смотрит на меня внимательно, но все же кивает.

Меня не отпускает мысль, что ситуация с сумкой не могла быть случайностью. Все же за этим может что-то крыться.

— Понял. Буду бдить.

Он поворачивается и возвращается к осмотру ограды. Я еще пару минут наблюдаю за ним, а затем возвращаюсь в дом. Моя накидка непригодна для долгого нахождения на улице в такой лютый мороз. Все же городская жизнь изнежила меня.

Захожу в дом. Ситер уже накрывает на стол. Обед готов. Запах тушёного картофеля и трав наполняет всё поместье. Ну или как минимум первый его этаж.

— Работает парень, — сообщаю, садясь за стол.

— Ну и славно, — отвечает Ситер, ставя передо мной тарелку. — Пусть работает. А мы пока займемся твоим питанием.

Усмехаюсь.

Десять лет назад она не так настойчиво окружала меня заботой. Неужели я так сильно исхудала, что она взяла на себя миссию по откармливанию?

Чую, на Межгодье вместо гуся буду я.

Я беру ложку, но не спешу есть.

В голове появляется странная мысль, что проницательная Ситер могла понять, что я в положении. Быть того не может, но стоило понаблюдать.

Я невольно опустила взгляд на свой живот. Пока еще плоский. Кажется, что даже впалый. От корсета я отказалась сама и осознанно, чтобы не причинить вреда малышу. В высшем свете ходит немало слухов. Например, что ношение корсета способно нанести физическое уродство или вовсе прервать беременность. Дамы шептались по углам и разносили слухи. В любом случае, рисковать было нельзя.

Только бы девочка.

Невольно улыбнулась, но вдруг осознала, по какому лезвию ножа хожу.

Если Велен решит развестись, меня пригласят на слушание. Дел у императора немало, так что процесс затянется. Затянется так сильно, что уже и я, и Лив успеем родить. И этот вариант не так уж плох. Тогда был шанс скрыть ребенка, а вот если пригласят, пока еще буду обременена, то могут и вовсе отказать. И что тогда?

Велен будет явно не в восторге и дико зол. А вызывать его гнев было себе дороже.

Вопрос о пребывании ребенка в семье будет решен не в мою пользу. Однозначно. У мужа высокий пост и влияние. У меня прогнившее поместье и ни монетки в кармане лично заработанных денег.

Стоило разработать план, но почему-то вдруг голова враз кружится, а перед глазами пляшут черные пятна. С трудом беру себя в руки и выдыхаю.

Крепче сжимаю ложку. Есть не могу. Тошнит.

— Ты сегодня тихая, — заметила Ситер, ставя на стол кувшин с травяным настоем. — Не нравится простота?

— Нет, всё вкусно, — поспешила я ответить, поднимая глаза. — Просто задумалась.

Она окинула меня внимательным взглядом, чуть прищурившись, и я внутренне сжалась.

— Думать — дело хорошее, — проговорила она, усаживаясь напротив. — Но не до изнеможения ж. Бледная какая, посмотри.

Я невольно поёжилась.

— Просто холодно на улице.

Ситер хмыкнула, но спорить не стала. Вместо этого подвинула ко мне тарелку ближе.

— Ешь. Правильное питание не только вкусно, но и полезно.

Моё сердце дрогнуло.

Вижу, что Ситер хочет задать вопрос, и уже понимаю, что именно ее интересует.

К счастью, дверь скрипнула и послышался голос Горда.

Ситер поднялась и поспешила в холл.

Голова перестает кружиться. Чёрные точки рассасываются. Выдыхаю.

Осторожно поднимаюсь и выхожу вслед за няней.

Горд, собрав инструменты, коротко прощается и выходит. Ситер провожает его до порога. Дверь закрывается, и няня оборачивается ко мне лицом.

— Надёжный парень, — замечает Ситер, возвращаясь. — Руки золотые. Но всё ж не спеши давать ему ключи от сейфа.

Я усмехаюсь. Был бы только сейф и то, что в нем хранить, а так — мало чем отличаемся от монастырских мышей. Но все же киваю. В голове и так кавардак.

— Давай пока займёмся делами, — говорю.

— А обед? — хмурится Ситер.

— Аппетит пропал, но обещаю, что ужин будет плотным, — вру, не моргнув и глазом.

Я поднимаюсь по лестнице медленно, ступенька за ступенькой. В голове всё ещё гудит, будто после долгого звона колоколов. Ситер что‑то говорит сзади, но слова доходят словно сквозь вату.

На середине пролёта перед глазами снова вспыхивают чёрные точки. Они разрастаются, сливаются, затягивая все вокруг плотной пеленой. Пытаюсь ухватиться за перила. Пальцы скользят по дереву.

— Ситер… — шепчу, но голос тонет в стуке крови в ушах.

Тело становится непослушным. Ступня подворачивается, колени подгибаются. Последнее, что успеваю понять, ступени слишком быстро приближаются.

Удар. Мрак.

__________________

Приглашаю вас в сказочную новинку от Маргариты Абрамовой "ОТВЕРГНУТАЯ НЕВЕСТА ДЛЯ СИНЕЙ БОРОДЫ"

Читать https://litnet.com/shrt/Jk-3

10

Очнулась от холода. Лежу на полу, щека прижата к шершавым доскам. В нос бьёт запах пыли и воска. Давно не натирали лестничные перила.

— О, небо и звезды… — слышу над собой голос Ситер. Она уже рядом, трясёт меня за плечи, приподнимает голову. — Очнись! Ну же! Девочка моя, открой глазки.

Моргаю. Мир постепенно обретает очертания. Лицо Ситер исказилось тревогой, дрожащие руки, сползший чепец.

— Что… Что случилось? — хриплю, пытаясь сесть.

— Ты упала, — она помогает мне прислониться к стене. — Я кричу, а ты не отвечаешь. Думала, сердце остановится…

В груди колотится рвано сердце. Ладони влажные, во рту сухо.

— Просто потемнело в глазах, — шепчу. — Ничего страшного.

— Ничего страшного?! — Ситер поднимается и торопливо хватает свою шаль, затем возвращается. — Сейчас укутаю, а потом — чай с мёдом и малиной. Ты меня так напугала!

Её голос дрожит. Она заворачивает меня в шаль, как ребёнка, и я вдруг чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Я в порядке, — повторяю, но сама не верю в эти слова.

Нужно сказать. Сейчас и всю правду.

Ситер молчит. Она смотрит на меня, прищурившись.

— Ты ведь беременна? — спрашивает тихо. — Так ведь?

Я отвожу глаза. Отвечать не хочется.

— Это всё из‑за нервов, — пытаюсь оправдаться. — Дом, ремонт, эта проклятая сумка…

Признаться нужно, но мне кажется, что это лишит меня той самой части себя, которая была рада снова оказаться в детстве.

— Не только, — перебивает она. — Ты бледная, худая. Глаза ввалились. И этот обморок…

Она замолкает, но я чувствую, что молчать дальше нет смысла.

Молчание затягивается. Я сжимаю края шали, пытаясь унять дрожь.

— Пойдём, — наконец говорит Ситер. — Уложу тебя в постель. А потом будет разговор. Серьёзный.

Она помогает мне встать. Ноги подкашиваются, но я держусь.

Когда я уже лежу под одеялом, Ситер садится рядом, берёт мою руку. Тёплые пальцы согревают ледяную ладонь.

— Я знаю, — говорит она тихо. — Знаю, что ты ждёшь ребёнка.

Я замираю. Слова застревают в горле.

— Не бойся, — продолжает она. — Это нормально. В жизни каждой женщины наступает такой момент. Ты подаришь этому миру новую жизнь. И я ни за что не брошу тебя. Но тебе нужно беречься.

Слёзы катятся по щекам. Я не отвечаю. Просто киваю.

Ситер улыбается, вытирает мои слёзы рукавом. Плачет сама.

— Вот и умница. Теперь отдыхай. А я пока приготовлю отвар. Схожу за лекарем. Не дело так биться в твоём положении. — Она встаёт. — Попрошу Горда, чтобы завтра принёс не только доски, но и крепкую ставню. В твоей спальне окно плохо держит тепло, а у нас зима всё-таки.

Она выходит, тихо притворив дверь.

Я закрываю глаза. Слёзы катятся по щекам, но я даже не пытаюсь их остановить.

Тело расслабляется под тёплым одеялом, но внутри бушует буря. Я всхлипываю, подтягиваю колени к груди, сворачиваюсь клубочком. Плечи вздрагивают. Не сразу, но понимаю, как сильно испугалась за малыша. Страх всё ещё не отпускает. Это просто нужно принять и дождаться лекаря.

Слёзы обжигают кожу, оставляют влажные дорожки на подушке. Я кусаю губы, чтобы не разрыдаться в голос, но тело само требует выплакать накопившееся.

Страшно до жути.

А если Велен отберёт у меня малыша? Если решит, что ребёнок станет оружием против него в моих руках? У него ведь теперь будет новая семья, а я стала третьей лишней.

Я обхватываю живот руками, будто уже могу прикрыть малыша от всех бед. Никто, кроме мамы, не станет надежнее защитником для него.

Страх не уходит. Он сжимает сердце, сковывает мысли.

Я вспоминаю Велена. Его улыбку, его руки, его тихий смех. Он ведь когда-то был настоящим, а теперь стал совершенно чужим. Что ж, таков наш путь, и не нам спорить со звёздами или богами. Жизнь рассудит.

Я теряю счёт минутам, часам — не знаю. Просто лежу, пока слёзы не начинают иссякать, а рыдания не сменяются тихими всхлипами.

Наконец я переворачиваюсь на спину, тяжело дышу. Глаза опухли, в горле першит, но становится легче. Тяжесть ушла. Я выплакала её.

Слышу шум внизу. Хлопнула дверь. Ситер вернулась. Скорее всего, с лекарем.

Я провожу ладонью по лицу, смахивая остатки слёз.

Мы справимся.

Дверь тихо приоткрывается, и в спальню входят Ситер и невысокий худощавый мужчина с седыми висками и внимательным, цепким взглядом.

Лекарь.

Не теряя времени, он ставит на столик свой кожаный чемоданчик, расстёгивает его с лёгким щелчком.

— Ну‑с, посмотрим, что тут у нас, — произносит он негромко. — Позвольте взглянуть, леди Вейн.

Ситер тут же подкладывает мне под спину подушку, помогает приподняться.

— Она упала на лестнице, — торопливо поясняет няня. — Обморок. Бледная, как полотно. — Она замолкает, бросает на меня короткий взгляд, затем тихо добавляет: — И положение у неё особое.

Лекарь кивает. Достаёт из чемоданчика небольшой стеклянный флакон, смачивает платок чем‑то пахучим и подносит к моему носу.

— Вдохните глубоко, — командует он.

Я выполняю и сразу же морщусь. Эта дрянь заставляет вздрогнуть, но голова тут же проясняется.

— Хорошо. Теперь дайте руку.

________________________

Приглашаю вас в теплую зимнюю историю от Рины Вергиной "Папа для дракончика"

Я приехала к сестре и застала её при смерти. В нищете. С плачущим младенцем в корзине.
Перед смертью она взяла с меня клятву - найти отца её сына.
Вот только отец - Лейстер АйкВаундер, дракон из высшего рода,
который даже не подозревает, что у него есть ребёнок.
И теперь я стою перед неприступными воротами замка, прижимая к груди его сына.

Читать https://litnet.com/shrt/eYiS

11

Он берёт мою руку, касается пальцами запястья, считает удары. Брови слегка приподнимаются, но он ничего не говорит, чем немного раздражает. Затем прикладывает ладонь к моему лбу, осматривает глаза.

— Тошнота? — спрашивает.

— Да, — шепчу. — Немного, но редко.

— Аппетит?

Я пожимаю плечами.

— Переменчивый.

Лекарь снова кивает, затем поднимает на меня взгляд.

— Цикл?

Я теряюсь.

— Я… не уверена точно. Давно.

Он немного хмурится, но кивает.

— Ничего критичного, — говорит наконец. — Обморок — следствие переутомления, недостатка питания и сильных переживаний. Для женщины в вашем положении это не редкость. Но нужно беречься. Нам нужно точно определить срок. Надеюсь, вы не из стеснительных столичных леди и позволите себя осмотреть.

Перевожу взгляд на Ситер. За последние годы мне ни разу не приходилось обращаться к лекарям. Казалось, что магия Велена уберегала меня от болезней и других проблем со здоровьем. Хотя знатоки утверждали, что только истинные пары драконов были защищены от бед, прочим же оставалось быть такими, как все.

Но Велен правда заботился о моем здоровье. Я пила питательные настои и коктейли. Воздерживалась от алкоголя и занималась плаванием несколько раз еженедельно.

Проблем не было, но и цикл регулярностью не отличался. Проблема с гормонами, вероятнее всего.

Ситер кивает и сжимает мою ладонь.

Спорить бессмысленно.

Я осторожно приподнимаюсь и развязываю завязки платья. Это занимает некоторое время, но удается. Шатаясь, стою в одной ночной сорочке и не решаюсь ее стянуть.

— Ложитесь, — командует лекарь.

Бросаю настороженный взгляд на Ситер, но она кивает, и я подчиняюсь.

Он кладет мне руки на живот, осторожно поглаживает, немного нажимает. Чувствую легкое покалывание и странное щекочущее тепло внизу живота.

Облегченно выдыхаю. Я-то боялась, что придется раздеваться, но вроде пока обошлось.

Я расслабляюсь и прикрываю глаза. Дыхание постепенно выравнивается, а тревожные мысли отступают под мерные, осторожные движения пальцев лекаря.

Он продолжает осмотр. В животе разливается щекочущее тепло, будто крошечные иголочки пробегают по коже изнутри. Я стараюсь не шевелиться, не мешать, хотя любопытство так и подмывает спросить, что именно он определяет этим прикосновением и как.

Наконец лекарь убирает руки. Слышу, как он делает глубокий вдох, будто перед тем, как вынести приговор.

—Ну что ж, — говорит он. — Срок около шести-семи недель. Мальчик. Здоровый.

Я замираю.

Шесть-семь недель.

Ситер сжимает мою руку сильнее, будто чувствует, как внутри меня всё трепещет от волнения и радости.

—Есть небольшая угроза, — продолжает лекарь. — Тонус повышен. Пока нет критических признаков, но пренебрегать нельзя. Вам нужен полный покой. Постельный режим. Минимум на неделю. Никаких волнений, никаких физических нагрузок. Даже по дому только с сопровождением, но лучше не рисковать.

Он достаёт из чемоданчика ещё несколько склянок, ставит на столик рядом.

—Это успокоительное. Принимать строго по расписанию. Я оставлю подробные инструкции вашей… няне.

—А питание? — тут же встревает Ситер. — Что можно, что нельзя?

—Всё свежее, лёгкое. Супы, каши, отварное мясо, овощи на пару. Никаких острых приправ, никакого алкоголя, даже слабого. И обязательно много воды, травяных чаёв. Но главное — покой и постельный режим.

Лекарь закрывает чемоданчик, затем смотрит на меня.

—Страх и тревога худшие союзники в вашем положении. Ребёнок чувствует всё, что чувствуете вы.

Я киваю, но внутри всё ещё дрожит. Шесть-семь недель… Так мало и так много одновременно. А я его подвергаю опасности своими нервами и переживаниями. Стоило сразу понять, что с такими вещами не шутят.

—Если появятся боли внизу живота, кровянистые выделения или сильная слабость — сразу зовите. Не ждите. Я буду заходить раз в три дня, чтобы следить за динамикой.

Он поднимается, собирает вещи. Ситер провожает его до двери, о чём‑то тихо переговаривается. Я остаюсь лежать, глядя в потолок.

Ситер возвращается, садится рядом. Её ладонь снова находит мою руку.

—Слышишь? — шепчет она. — Всё будет хорошо. Ты не одна.

Закрываю глаза.

— У меня будет сын, — повторяю слова лекаря.

— И он станет твоей надеждой и опорой. Я уверена, что ты будешь самой прекрасной мамой на свете.

Хотелось бы верить.

Но радость смешалась с горечью. У меня будет сын, и это не может остаться незамеченным в свете.

__________
Хочу поделиться новинкой от Лины Калины "Помощница Его Светлости"

Кристиан, герцог Валле женился на мне по приказу короля… и бросил после первой ночи. А потом исчез не только он, но и мой родовой кристалл.

Чтобы вернуть своё — и себя — я использовала артефакт изменения внешности и устроилась в военное министерство столицы. Теперь я мисс Вайс. Образцовая помощница. И секретарь собственного мужа.

Кристиан не узнаёт меня. Он отдаёт приказы. И понятия не имеет, что я пришла вернуть украденное и отомстить.

Ну что же, милый… сыграем ещё раз?

12

— Ситер, пожалуйста, — прошу я, преданно заглядывая в глаза няне. — Я так больше не могу. Ну хотя бы на балкон выйти можно? Всего на пару минуточек?

Ситер качает головой.

— Постельный режим, — отрезает она.

Всю неделю я маюсь от безделья. Комната, в которой я выросла, теперь давит стенами, а время тянется невыносимо медленно. Хочется выть на луну или просто в потолок от скуки.

Дни сливаются в однообразное марево.

А я лишь смотрю в потолок, считаю трещины на штукатурке. Мой сын растёт внутри меня, а я не могу даже выйти в сад, вдохнуть свежего воздуха, пройтись по скрипучему снегу.

Иногда я подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Вижу, как Горд возится с досками, как Ситер кормит кур, как ветер кружит редкие снежинки. Всё это так близко — и так недоступно.

Но няня неусыпно следит за каждым моим движением. Утром она подаёт отвар с шиповником и кашу, днём — бульон и толченую картошку с тушеными овощами, вечером — рыбу и овощи, а заодно успокоительные капли. Приносит книги, но строчки расплываются перед глазами. Все эти книги были прочитаны еще годы назад, и все сюжеты кажутся такими детскими, что веры в них нет. Ни про Межгодье, ни про большую и светлую любовь, которой, кажется, что нет в этом мире.

Вышивание становится моей каторгой. Ситер торжественно вручает мне пяльцы и моток шелковых нитей:

— Это успокаивает нервы. Попробуй.

Я втыкаю иглу в ткань, вывожу кривые стежки. Получается нелепый узор. Ни цветка, ни завитка, просто хаотичные линии. Бросаю работу, беру новую. Результат тот же. В сердцах откладываю пяльцы.

— Не могу. Всё криво.

— Да и ладно, — тут же отзывается Ситер. — Главное, что занята. Может, тогда рисование?

Я удивленно выгибаю бровь.

Рисование? Серьезно? Занятие юных барышень, которые должны уметь писать милые акварельки, чтобы маменьки хвалились на утренних чаепитиях?

Но все же берусь за рисование. Достаю старый альбом, уголь. Пытаюсь изобразить вид из окна — голые ветви, серое небо, заснеженный двор. Разумеется, кисть отказывается повиноваться и изображает какой-то кошмар. Вырываю лист, бросаю на пол.

Замираю всего на миг и тут же берусь по новой, но теперь уже за карандаш.

Если писца картин из меня не выходит, то можно попробовать другой подход.

Пока няня спорит о чем-то с Гордом, потихоньку пересаживаюсь за стол. Разворачиваю лист бумаги и на минуту закрываю глаза.

Сначала набрасываю контуры поместья. Грубые очертания, без деталей. Затем перехожу к мелочам. С непривычки, конечно, не все сразу удается, приходится несколько раз перерисовывать, стирать и снова рисовать.

Время летит шустрее.

Настал обед так, что я даже не заметила, как солнце поднялось высоко над горизонтом.

Ситер, заметив мою сосредоточенность, на мгновение замирает в дверях, потом тихо подходит и ставит на стол чашку с травяным настоем.

— Что это ты затеяла? — спрашивает, склонив голову к плечу.

— Планировку, — отвечаю, не отрываясь от листа. — Хочу понять, как можно всё здесь перестроить.

Она хмыкает, но не перебивает. Я чувствую её взгляд на себе, но продолжаю чертить линии, добавлять детали.

Постепенно на бумаге появляется более чёткая картина. Далековато до идеала, но для новичка вполне неплохо.

В углу листа начинаю набрасывать план сада. Сейчас он заросший, неухоженный, но я вижу его иначе. Там будут аккуратные дорожки, клумбы с зимними цветами, небольшой пруд с каменным бортиком. В голове рождаются образы беседок, скамеек, арок, увитых плющом.

— Это всё… — Ситер осторожно касается края листа. — Это же сколько денег надо, чтобы воплотить.

Я поднимаю взгляд.

— Знаю. Денег у меня нет. Но мечтать не вредно, правда? И потом… — я провожу линию вдоль предполагаемой границы сада. — Главное, вообразить, а уж остальное дело техники.

Ситер молчит. Она знает, что поместье досталось мне в плачевном состоянии, средств едва хватает на самое необходимое. Но она также знает, что без мечты и плана даже самые крепкие стены рано или поздно рушатся.

— Мы уже начали с малого, — говорю. — Сначала починить крышу, потом полы. А сад… сад подождёт.

— Разумно, — кивает Ситер. — Но и мечтать не бросай. Мечта, как компас. Даже если не дойдёшь до цели, всё равно будешь знать, куда идти.

_______________

Приглашаю вас в захватывающуюновогоднюю историю Алексы Корр “Письмо Из Прошлого или Однажды под Новый год”

Никита: Моя жизнь была размеренной и в чем-то скучной. Но случайно попавший в руки медальон с прекрасной девушкой, письмо предка, так и не доставленное адресату, а также мстительный Дед Мороз, в способностях которого исполнять желания я усомнился, и вот... Вместо звона бокалов с шампанским в окружении старых друзей, я в далеком 1824 году валяюсь на льду, а надо мной склонилась незнакомка с портрета, в которую я, похоже, заочно влюблен. А еще этот год очень знаковый для моих предков... И как быть? Пытаться найти дорогу обратно или попытаться разобраться в загадках прошлого? И что делать, если понравившаяся тебе девушка просватана?

Читать https://litnet.com/shrt/jbAl

13

Велен Вейн

Я стою в холле, нервно провожу ладонью по отглаженному рукаву сюртука. В воздухе витает тонкий аромат воска и свежих цветов, которые экономка расставила по всему дому зачем-то. Разницы нет. Теперь мой дом совсем пуст.

Часы на стене отсчитывают секунды с почти слышимым щелчком, и каждый удар отдаётся в груди волнением.

Дверь наверху лестницы приоткрывается. Я поднимаю взгляд, и дыхание замирает.

Лив спускается медленно, осторожно переступая по ступеням. Сегодня она совсем другая. Повзрослевшая. В ней больше не узнать угловатого подростка, который в первую же встречу неумело признался мне в любви. Теперь она настоящая красавица, которая могла бы покорить весь свет, но не сможет. А может, не настал еще ее час.

Волосы уложены в сложную причёску, но один непослушный локон выбился и мягко ложится на щёку. Парадное, с вышивкой по лифу платье подчеркивает фигуру, но при этом не выглядит вычурно. Просто и красиво. По‑настоящему красиво.

Она замечает мой взгляд, робко улыбается, будто не уверена, уместно ли это сейчас.

Я делаю шаг вперёд, встречаю её у последней ступени. Беру за руку. Пальцы холодные, чуть дрожат, но я сжимаю кончики, приободряя.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорю ей.

Она опускает глаза, но я вижу, как на щеках появляется лёгкий румянец.

— Спасибо. Я старалась.

Молчу.

Слова застревают в горле.

Я вспоминаю жену.

В бездонных глазах Лив я всегда буду видеть Эви.

Скорее всего, сейчас она ненавидит меня. Презирает и ругает последними словами. Но я ни грамма не жалею о том, что сделал.

Она заслуживает своего счастья, а я буду напоминать о себе пока смогу переводами и чеками. Так будет лучше для нас. Для всех нас.

— Ты не передумала? — наконец спрашиваю, сжимая пальцы Лив чуть крепче. — Если хочешь, мы можем отложить. Никто не заставит.

Она поднимает на меня ясный взгляд. И в нём нет ни тени сомнения. Хотя я знаю, что боится она не меньше меня. Просто мужчинам дано чуть лучше скрывать свои эмоции.

— Нет. Не передумала. Это нужно сделать. Так будет лучше.

Улыбаюсь. Киваю.

— Тогда пойдём, — отвечаю ей и помогаю надеть накидку с мехом. — Нас уже ждут.

Она кивает, выпрямляет спину, но не отпускает мою руку. Мы вместе направляемся к выходу.

Мы выходим из дома. Холодный воздух бьёт в лицо, заставляя на мгновение зажмуриться. Лив чуть вздрагивает, кутается в накидку. Я поправляю ей меховой воротник.

У крыльца ждёт экипаж. Лошади переступают с ноги на ногу, пар идёт из ноздрей. Кучер, заметив нас, тут же спрыгивает с облучка, открывает дверцу.

— Готова? — спрашиваю, протягивая руку, чтобы помочь Лив подняться.

Она кивает, опирается на мою ладонь. Пальцы всё ещё ледяные.

Я чувствую, как дрожит её рука, но она держится, не позволяет себе ни секунды слабости.

Мы садимся. Дверца захлопывается, экипаж трогается. Колёса скрипят по подмёрзшей земле.

Я смотрю на Лив. Она смотрит в окно. Вроде бы она тут, но мысли где‑то далеко.

— О чём думаешь? — спрашиваю тихо.

Она поворачивается ко мне.

— О том, что будет дальше, — отвечает она, опуская глаза. — Ты написал завещание?

Вопрос бьёт пощёчиной. Я не ожидал его именно сейчас и не готов отвечать. Но она ждёт.

— Да, — говорю наконец, отводя взгляд к окну. — Всё оформлено. Дом, сбережения, счета, драгоценности.

Лив кивает. Лёгкий выдох, будто она проверяла, не передумал ли я в последний момент.

— Хорошо, — говорит она. — Значит, всё по плану.

Экипаж катится вперёд, увозя нас. Пути назад уже нет.

Молчу. Лив тоже не говорит ни слова. Пальцы, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки.

Я хочу сказать что‑то важное. Нужно попытаться ее отговорить. Попытаться убедить отступить.

Она ни в чем не виновата. А сейчас еще и весь свет ополчится на нее за глупость. Вот только кто бы знал, какая это самоотверженная девушка, пожертвовавшая собственной репутацией ради семьи.

Я безгранично ей благодарен за все, что она делает, но страх за нее гораздо сильнее бьёт по нервам, чем опасность, которая нас поджидает, если не довести план до логического финала.

Экипаж замедляет ход и останавливается. Колёса скрипят по утрамбованному снегу.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами, и первым выхожу из кареты. Холодный воздух обдаёт лицо, но я почти не замечаю его, всё внимание сосредоточено на том, чтобы не выдать волнения.

Протягиваю руку Лив. Она смотрит на мою ладонь, будто сомневаясь в последний миг, затем кладёт свои пальцы в мою ладонь. Они всё ещё холодные.

Она ступает на ступеньку, и я поддерживаю её за локоть. Лив выпрямляется, расправляет плечи, и на её лице расцветает улыбка. Она отлично играет свою роль, маскируя вымученную попытку казаться спокойной и уверенной.

Моя девочка.

Мы поднимаемся по ступеням. Я держу Лив под руку. Ей нужна опора и поддержка. Она прижимается чуть ближе, на долю секунды, в поисках родного.

Входим в холл. Лакеи в строгих ливреях стоят у дверей, почтительно склонив головы. Один из них тут же подходит, протягивает руки к накидке Лив.

— Позвольте, — говорит он тихо, снимая мех с её плеч.

Лив чуть вздрагивает, но тут же берёт себя в руки, улыбается лакею. Я снимаю свой сюртук, передаю слуге, затем снова беру Лив за руку. Наши пальцы сплетаются.

Мы идём через просторный холл.

Двери в бальный зал распахнуты. Изнутри льётся свет, звучат приглушённые голоса и музыка. Вальс.

Лив сжимает мою руку крепче. Мы переступаем порог бального зала.

____________________

Новогодние закончились и я возвращаюсь к работе))) Заглядывайте в роман Айрин Дар "Опальная жена. Хозяйка Северных земель".

- Ты должен избавиться от неё, Лаэрд, - приказывает любовница моего мужа. – Она изуродовала нашего сына!

Только это наглая ложь!

Я – сирота, проданная из-за магии. Пыталась полюбить мужа, но получала в ответ ненависть. И хоть на бумагах я жена, на деле – пленница и служанка замка.

14

Мир вокруг мгновенно оживает, наполняется шумом, светом, движением. Музыка вальса обволакивает, как густой туман, а яркие огни сотен свечей сливаются в ослепительный поток, бьющий в глаза.

Я чувствую, как Лив чуть крепче сжимает мою руку. Она выпрямляет спину, поднимает голову, и вот уже её лицо преображается. Ни тени волнения, лишь спокойная, чуть отстранённая полуулыбка, подобающая жене советника императора.

Советника пропавшего без вести императора.

Мы делаем первый шаг по залу, и тут же оказываемся в центре внимания.

Лорды в безупречных фраках почтительно склоняют головы, приветствуя меня. Кто‑то произносит вежливые фразы. Дамы, окружённые веерами и драгоценностями, бросают на Лив быстрые, острые взгляды. В их глазах читается жадный интерес. Они изучают Лив, ее платье, причёску, манеру держаться, ищут изъяны, но не находят. Каждая из них отдала бы многое, чтобы оказаться на месте этой девочки. Откровенно говоря, многие пытались оказаться на ее месте, но у них ничего не вышло. Мне не интересны стекляшки, когда рядом был настоящий бриллиант. Сейчас ничего не изменилось.

Один из лордов, имени которого я не помнил, подходит ближе, кивает.

Его взгляд жадно исследует Лив, но она смотрит в другую сторону, скользнув по нему на мгновение взглядом.

— Рад видеть вас в добром здравии, — говорит он, глядя то на меня, то на Лив. — И в столь прекрасной компании. Его тон нейтрален, но в глазах вопрос. Он ждёт объяснения, намёка, повода для сплетни.

— Благодарю, — отвечаю я сдержанно. — Сегодня особенный вечер.

И это правда. Он кивает, не настаивает, но задерживается рядом ещё на секунду, будто надеясь на нашу откровенность. Затем отступает, уступая место следующему.

Лив не смотрит на них. Её взгляд скользит по залу, но я знаю, что она замечает всё. Каждый взгляд, каждое едва уловимое движение. Она держится так, словно это её привычная среда, словно она родилась среди этих хрустальных люстр и позолоченных колонн. Но я чувствую, как дрожат её пальцы в моей руке.

Я искренне не понимаю, почему она решила пожертвовать всем и ввязаться во все это, но как ни старался переубедить — проще было переспорить осла.

Мы медленно продвигаемся вглубь зала.

Кто‑то предлагает нам напитки, кто‑то пытается завести разговор, но я мягко отклоняю все попытки. Сегодня мы здесь не для светских бесед. Не для улыбок и комплиментов.

Лив чуть поворачивает голову ко мне, на долю секунды её маска спокойствия даёт трещину. В её глазах тот же вопрос, что и у всех: а что дальше?

Но она не произносит его вслух. Лишь сжимает мою руку чуть сильнее — и мы продолжаем идти сквозь море взглядов, сквозь шёпот и музыку, к той точке, где наш план станет реальностью.

Мы пересекаем бальный зал, минуем арочный проход и оказываемся в комнате для настольных игр. Здесь иной мир. Шум громче, воздух гуще от табачного дыма и напряжения. Я брезгливо морщусь.

За столами оживление, пока крупье открывает карты. Мелькают золотые монеты, векселя, драгоценные фишки. Богатства перетекают из рук в руки с пугающей лёгкостью.

Лив останавливается у одного из столов. За ним пожилая леди в чёрном бархатном платье, с тяжёлым жемчужным ожерельем на шее. Её пальцы, унизанные перстнями, ловко перекатывают кости. Взгляд холодный и оценивающий. Она замечает Лив, чуть приподнимает бровь, но не говорит ни слова.

Лив улыбается на этот раз по‑настоящему, с лёгким вызовом. Она присаживается напротив леди, поправляет манжету платья.

— Позвольте присоединиться? — спрашивает она.

Леди Колум кивает, не скрывая любопытства. Крупье подаёт Лив набор костей, она берёт их, ощупывает пальцами. Я остаюсь стоять за её спиной, скрестив руки на груди.

Игроки бросают на Лив взгляды, полные недоумения и жадного интереса. Молодая женщина, почти девушка, садится за стол к одной из самых опытных и безжалостных игроков империи.

Это вызов. Или безумие.

Крупье объявляет начало новой партии. Лив бросает кости, они катятся по столу, стучат, замирают.

В зале на секунду повисает тишина. Потом сдержанные возгласы. Леди Колум прищуривается, но на её лице ни тени эмоций.

— Везёт новичкам, — произносит она сухо.

Лив лишь улыбается, собирает кости, бросает снова.

Игра идёт.

А Лив просто играет свою роль.

Нам нужно засветиться тут, чтобы отвлечь внимание общественности от того, что сейчас происходит наверху.

Раунд за раундом Лив набирает очки. Леди Колум с компаньонкой, маячившей позади, хмурятся, ставки становятся рискованнее.

Наконец, Лив делает последний бросок. Кости стучат, катятся, замирают.

— Полный набор, — объявляет крупье.

Зал взрывается шёпотом. Леди Колум бледнеет. Лив обчистила ее.

Слышатся поздравления и смех.

Дверь в игровую комнату распахивается, пока Лив собирает выигрыш в сумочку.

Часы бьют полночь.

Я киваю Лив. Она всем мило улыбается и берет меня под руку.

В свете еще долго будут говорить, как любовница лорда Вейна обчистила леди Колум, но не в этом суть.

Мы направляемся в бальный зал, улыбаемся. Нужно сделать вид, как мы счастливы выигрышу, хоть в средствах не стеснены. Мелочь, а приятно.

Быстрый вальс. Всего один танец, чтобы внимание было приковано к нам, и все. Теперь можно и домой.

Неспешно направляемся к выходу. Экипаж уже ждет у ступеней.

Я помогаю Лив взобраться по ступенькам и сесть. Сам располагаясь напротив.

— Получилось? — напряженно спрашивает девушка.

Я пожимаю плечами.

— Кажется, да. В любом случае мы сделали все, что могли.

Экипаж катится по подъездной аллее и останавливается. Секундная заминка, и дверца открывается.

В проёме возникает громадная фигура мужчины в черном плаще.

Это Аэрон Блэкхарт.

_____________

Приглашаю в зимнюю новинку, Властелины Богатовой "Нелюбимая жена Дракона-Властителя"

Я попала в автоаварию и очнулась в другом мире в теле замерзающей на морозе отвергнутой жены дворянина, который обвинил её в отравлении своей беременной любовницы.

15

— Всё прошло по плану? — спрашивает он, забираясь в экипаж.

Я протягиваю руку. Аэрон сжимает её крепко, без лишних церемоний.

Киваю.

— Насколько можем судить — да. Лив блестяще сыграла свою роль.

Аэрон поворачивается к ней. На его губах лёгкая усмешка и озорной огонёк.

— Не каждый осмелится сесть за стол с леди Колум и выйти победителем, — говорит он, подмигивая. — Уверен, вы произвели впечатление.

Лив застывает с широко раскрытыми глазами.

На мгновение маска спокойствия даёт трещину. В её взгляде мелькает растерянность, будто она только сейчас осознаёт, во что именно ввязалась. Но уже через секунду она берёт себя в руки и отвечает ему лёгкой улыбкой.

— Это была лишь игра.

Аэрон хмыкает, явно оценив её выдержку.

— Игра, которая отвлекла внимание ровно настолько, насколько нужно, — он переводит взгляд на меня. — Я нашел все нужные документы и записи. Ничего интересного, на первый взгляд. Но, может, ты и найдешь в них что-то полезное.

Экипаж трогается.

Колёса скрипят по гравию, унося нас прочь в темноту ночи. Лив сжимает край своего платья, её пальцы дрожат, но она не произносит ни слова. Аэрон сидит напротив, скрестив руки на груди. Его взгляд то и дело скользит по моей маленькой компаньонке.

Я смотрю на них обоих, но молчу. Доберемся до особняка, а там начнем разбираться. Мне нужно кое-что спросить, но думаю, что уже не в праве.

— Что дальше? — тихо спрашивает Лив, нарушая молчание.

Аэрон поворачивает голову. Его глаза сверкают в полумраке.

— Играй и дальше роль прекрасной пустышки, пока я не похищу тебя. И тогда ты исчезнешь навсегда.

Глаза Лив расширяются от ужаса, но я только улыбаюсь.

Аэрон создал целый преступный мир на островах. Огромный архипелаг под его контролем. Проституция, контрабанда, головорезы на любой вкус и цвет, рабство. Чего там только нет.

Но он был нужен и империи. Особенно сейчас, когда император внезапно исчез, а мне и моей семье угрожают расправой.

Никогда не забуду, когда нашел записку с угрозами в адрес жены. Лучшим решением было ограничить ее в общении с окружающими, но только на первое время, потом и это стало невыносимо, а я нашел утешение в своем деле.

Сейчас все обострено и накалено до предела.

Эви в относительной безопасности, а о Лив позаботятся.

Наконец сквозь туманную пелену ночи проступают очертания моего особняка. Массивные колонны, строгие линии фасада, тускло светящиеся окна. Экипаж замедляет ход, скрипит тормозами на гравийной дорожке. Я первым открываю дверцу, спрыгиваю на землю и протягиваю руку Лив.

Она выходит, едва касаясь моих пальцев. Вся дрожит от напряжения. Её лицо в полумраке кажется бледным, почти прозрачным, но глаза горят решимостью.

— Всё в порядке? — тихо спрашиваю я, поддерживая её под локоть.

Она кивает, не глядя на меня.

— Да. Просто хочется уже знать, чем всё закончится.

Аэрон выбирается следом, захлопывает дверцу экипажа. Мы поднимаемся по ступеням. Дверь тихо открывается. Слуги предупреждены и уже разошлись.

Я веду их в кабинет.

Зажигаю несколько свечей. Аэрон создает сгусток пламени и швыряет его в камин. Так проще, но я привык жить среди людей и не светить магией.

— Садитесь, — указываю на кресла у стола.

Лив опускается в одно из них, сжимая пальцами край платья. Аэрон остаётся стоять, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди.

Я подхожу к секретеру, выдвигаю потайной ящик. Достаю несколько пергаментов, перевязанных чёрной лентой. Передаю их Аэрону.

Он берёт и кивает.

— То, что нужно, — говорит он, убирая свитки во внутренний карман плаща. — А это — для тебя.

Он достаёт из‑за пазухи свёрток. Плотные листы, исписанные мелким почерком, запечатанные сургучом. Я принимаю их и кидаю на стол.

— Здесь всё, что я нашёл, — продолжает Аэрон. — Ничего очевидного, но, возможно, ты увидишь связь там, где я не смог.

Я киваю, кладу бумаги на стол. Смотрю на Лив. Она следит за нами, не проронив ни слова.

— Аэрон, — говорю я, выдерживая паузу. — Если всё пойдёт не так и со мной что‑то случится…

Он поднимает бровь, но не перебивает.

— …ты позаботишься об Эви? — заканчиваю я.

Он хмурится.

— Конечно, — отвечает коротко. — Она будет в безопасности.

Лив резко поднимает голову.

— Спасибо, — шепчу я.

Аэрон лишь кивает. Он не любит долгих прощаний, не любит сантиментов.

— Я дам знать, если найду что‑то важное, — говорит он, уже направляясь к двери. — Не теряйте бдительности.

Он уходит, растворяясь в темноте коридора. Мы остаёмся вдвоём.

Я сажусь напротив Лив, беру её холодные пальцы в свои.

— С ней всё будет хорошо, — говорю я. — Осталось немного.

_____________

Приглашаю вас в увлекательную зимнюю новинку «Тайны Герэльвальда. Замороженное сердце короля» Екатерины Мордвинцевой

Антуана знала лишь нужду, упреки и предательство родни. Когда ее жизнь должна была стать разменной монетой в грязной сделке, единственным спасением стал дерзкий обман. Теперь она — не та, кем кажется. Она среди блеска и роскоши королевского замка, где каждая из претенденток на руку короля Дэймона — ее враг.

С первой секунды ледяной взгляд короля пронзил ее насквозь. С первого тихого слова между ними вспыхнуло напряжение, грозящее сжечь все маски. Но под прицелом завистливых глаз и темной магии Антуана должна выстоять. Потому что если тайное станет явным, ее ждет не трон, а позор и гибель...

Читать https://litnet.com/shrt/acEW

16

Эвелина Вейн

Я сижу в беседке у поместья, укутанная с головы до пят в тёплую накидку. На коленях мягкий плед, слегка сползший с одного края. Подтягиваю его обратно, чувствуя, как тепло медленно проникает в озябшие пальцы.

Сегодня редкий солнечный день, когда Ситер сжалилась и позволила спуститься вниз на свежий воздух.

Вокруг тишина, нарушаемая лишь редким скрипом снега, падающего с крыши, и стуком молотка Горда.

Вдыхаю глубоко морозный воздух, и на мгновение кажется, будто вся эта зимняя чистота наполняет меня силой, которой так не хватало в душной комнате.

Взгляд скользит по заснеженному саду. Тут еще столько работы, что даже страшно. Но в моём воображении он уже оживает.

Я достаю из-под пледа блокнот и карандаш. Руки немного дрожат от холода, но мне хочется еще немного пофантазировать. Это помогает отвлечься.

— Опять рисуешь? — раздаётся голос Ситер.

Она появляется из-за кустов, укутанная в толстый шерстяной платок, с корзинкой в руках, в которой свежие булочки, завёрнутые в льняную салфетку, и бутыль с травяным чаем.

— Да, — отвечаю, не отрываясь от листа. — Балуюсь понемногу.

Ситер ставит корзинку на столик, присаживается напротив. Смотрит на мой рисунок, слегка прищурившись.

— Красиво, — говорит она наконец. — Ты всегда умела видеть то, чего нет.

Я улыбаюсь.

С детства я любила представлять, как можно изменить мир вокруг себя. Тогда это были фантазии о волшебных королевствах, теперь же планы по восстановлению поместья.

Ситер наливает мне ароматный чай с нотками мяты, шиповника и ещё каких-то целебных трав, запах которых мгновенно согревает и успокаивает. Она ставит кружку на столик, накрывает её блюдцем, чтобы не остывала.

— Посиди тут, отдохни. Если что — зови.

Я киваю, обхватив кружку ладонями. Тепло проникает в пальцы, медленно растекается по всему телу. Ситер уходит, шурша юбками, а я остаюсь одна наедине с зимним садом, тишиной и горячим настоем.

Тишина относительная. Горд во всю колдует над крышей.

И все же, поражаюсь я его работоспособности.

Делаю маленький глоток терпкого чая. Закрываю глаза на мгновение, наслаждаясь покоем. Но тут…

Скрип колёс.

Резко вскидываю голову. Звук доносится со стороны подъездной аллеи. Сердце подскакивает, замирает, а потом начинает биться часто-часто, как птица в клетке.

Велен?

Вскакиваю, забывая про плед, который падает на снег. Не обращая внимания на холод, спешу к воротам. Руки дрожат, дыхание сбивается.

Подбегаю к кованой решётке, хватаюсь за прутья. Вдали, на фоне белёсого зимнего неба, виднеется силуэт экипажа. Чёрный, массивный, с гербом на дверце. Точно рассмотреть трудно, но вроде бы он мне незнаком.

Экипаж замедляет ход, останавливается у ворот. Дверца открывается, из него выходит мужчина. Высокий, в тёмном плаще, с тростью в руке. Лицо его скрыто тенью от шляпы. Он не смотрит в мою сторону, разговаривает с кучером.

Разочарование холодной волной накрывает меня.

Это не он.

Отпускаю прутья, делаю шаг назад. Ноги вдруг становятся ватными, и я едва не падаю. Прислоняюсь к столбу ворот, закрываю глаза.

— Простите, — слышу голос позади.

Оборачиваюсь. Это тот самый мужчина из экипажа. Он приближается, слегка склоняет голову.

— Я ищу дом госпожи Эвери. Мне сказали, это здесь.

Его голос спокойный, вежливый, но в нём чувствуется властность.

Но я немало удивлена, что кто-то из случайных заезжих помнит эту фамилию.

— Это мой дом, — отвечаю, стараясь скрыть удивление. — Я леди Эвери. Была когда-то. Теперь я — леди Вейн. Чем могу помочь?

Он достаёт из внутреннего кармана письмо, протягивает мне.

— От лорда Вейн. Он просил передать лично в руки.

Сердце снова сжимается. Велен. Имя, которое я так долго ждала услышать. Но почему через кого-то? Почему не сам?

Беру письмо. Пальцы едва слушаются, пока я ломаю печать.

Разворачиваю лист. Строки бегут перед глазами, но смысл доходит не сразу.

Сжимаю письмо в кулаке. Холод пробирает до костей, несмотря на тёплую накидку.

Мужчина наблюдает за мной, не говоря ни слова. Его взгляд спокойный, но внимательный, скользит по мне.

— Что это? — спрашиваю я, поднимая глаза.

Он слегка улыбается.

— Деньги, полагаю.

Мужчина слегка наклоняет голову, и в его глазах мелькает едва уловимая искра огня.

— Простите мою невоспитанность. Забыл представиться. Меня зовут Аэрон Блэкхарт, — произносит он.

Я замираю на мгновение. Имя звучит внушительно и незнакомо.

Понятия не имею, кто это и кем он доводится Велену и можно ли ему доверять.

Киваю.

— Прошу вас, — жестом указываю в сторону дома. — Давайте пройдём внутрь. Здесь слишком холодно для разговоров.

Блэкхарт удивлённо смотрит на солнце и тающий снег, но соглашается без колебаний. Он следует за мной по заснеженной дорожке.

Входим в дом. В холле тепло, пахнет древесным дымом и свежеиспечённым хлебом. Ситер, увидев нас, на секунду замирает, но тут же берёт себя в руки. Кивает гостю, бросает на меня вопросительный взгляд. Я едва заметно качаю головой.

Поговорим позже.

Провожу Аэрона в небольшую гостиную, снимая с себя накидку и перчатки. Огонь в камине уже разожжён, но мне все равно холодно. Указываю на кресло у огня.

— Присаживайтесь. Хотите чаю? Или, может быть, чего‑то покрепче?

— Чай будет в самый раз, — отвечает он, снимая плащ и аккуратно складывая его на подлокотник.

Ситер молча уходит за напитками. Я опускаюсь в кресло напротив Аэрона.

Молчание длится недолго. Не хочу выглядеть отчаявшейся или слишком нетерпеливой.

— Вы давно знаете моего мужа?

Аэрон чуть приподнимает бровь.

— Достаточно давно, чтобы он мог доверить мне это поручение, — отвечает сдержанно. — Он переживает за ваше благополучие и именно поэтому направил вам финансовую поддержку.

17

Я долго смотрю на Аэрона, пытаясь прочесть в его взгляде хоть один ответ из тысячи вопросов, рвущихся изнутри. Но на непроницаемом лице ни единой эмоции.

— Вы говорите так, будто знаете больше, чем говорите, — наконец произношу я, сжимая чашку так, что она вот-вот хрустнет в моих ладонях.

Он не спешит с ответом. Медленно подносит свою чашку к губам, делает глоток и улыбается.

— Я знаю ровно столько, сколько должен знать, чтобы исполнить поручение, — отвечает он ровным тоном. — И моя задача — убедиться, что вы в безопасности и у вас есть всё необходимое.

В горле встает ком. Я отставляю чашку. Чай будто остыл в одно мгновение.

— Значит, это конец, — шепчу, глядя в огонь. — Он не вернётся.

Блэкхарт молчит.

Он не пытается утешить пустыми словами, не обещает невозможного. И от этого становится ещё больнее.

Мужчина поднимается, чтобы откланяться.

— Почему именно вы? — спрашиваю, поднимая глаза. — Почему Велен выбрал вас, чтобы передать… всё это? Вы не подумайте ничего такого, но, признаться честно, мне больно оттого, что он сам не пришел.

На его лице мелькает тень улыбки.

— Потому что я умею делать то, на что другие не решаются. И потому что я не задаю лишних вопросов.

Я киваю. Понимаю. Или пытаюсь понять. Но все равно больно.

— Что мне теперь делать? — спрашиваю скорее себя.

— Живите, — отвечает Аэрон, глядя прямо на меня. — Вам есть ради кого.

Эти слова будто бьют в самое сердце.

— Спасибо, — говорю я, сглатывая горечь. — Но я хочу, чтобы вы забрали чек и…

Аэрон слегка приподнимает бровь.

—И засунул Велену в глотку, чтобы тот подавился своими проклятыми деньгами? — угадывает мои мысли он. — Если позволите, я положу их на счет в банке под проценты. Вашему будущему ребенку они позже понадобятся. Хотя, откровенно говоря, вашему поместью требуется капитальный ремонт… Но вы ведь все уже решили, правда?

— Да, — отвечаю. — Я приму вашу помощь. Но хочу сразу уточнить, что не нуждаюсь в опеке.

Он улыбается.

— Именно это я и собирался предложить.

В дверь тихонько стучат.

Входит Ситер.

— Может, вам стоит отдохнуть, миледи? — осторожно спрашивает она.

— Спасибо за заботу, Ситер, но нет, — говорю. — Принеси мне бумаги и перо. Мне нужно написать письмо. Срочно.

Ситер кивает, но ее недовольство слишком явно. Она выходит.

— Никакой дракон не нужен, когда рядом такая няня, — замечает он.

— Да. Драконы обычно предают, а она со мной всю жизнь.

Ситер возвращается с бумагой, перьями и чернильницей. Ставит всё на столик, молча отступает к двери, но задерживается. Видно, что ей не хочется оставлять меня одну с господином Аэроном.

— Всё в порядке, Ситер.

Она вздыхает, кивает и наконец выходит, тихо прикрыв дверь.

Я раскладываю листы, обмакиваю перо в чернила. Рука чуть дрожит, но я заставляю себя дышать ровно.

Беру чистый лист и начинаю писать первое письмо императору. В нем я прошу о разводе. Как бы грустно и печально ни было, но мне становится легче. Кажется, что так правильно. Отпустить и забыть.

Разумеется, у меня будет вечное напоминание о Велене, но ребенку я подарю всю любовь, которой его отец оказался не достоин.

Складываю лист, запечатываю воском.

Второе письмо Велену.

Писать ему сложнее. Перо замирает над бумагой, но потом я начинаю быстро писать. Боюсь, что если остановлюсь, то не закончу. Не смогу.

Прощаться всегда тяжело. Особенно когда гормоны шалят, а стресс противопоказан, но я справлюсь. Женщины удивительно сильными бывают, когда нужно.

Складываю письмо, запечатываю. Руки всё ещё дрожат, но внутри странное удовлетворение. Я все же это сделала.

Поднимаюсь, подхожу к камину. Огонь тихо потрескивает, пожирая тени. Я не смотрю на столик, где лежат письма.

— Вы готовы их отправить? — спрашивает Блэкхарт.

— Да, — отвечаю, не колеблясь. — Пожалуйста, позаботьтесь об этом.

Он кивает, берёт письма, аккуратно убирает их во внутренний карман.

— Будет сделано.

Он уходит молча.

Я же смотрю в огонь, чтобы не броситься следом и не остановить.

Нужно просто перетерпеть, и все будет хорошо. Наверное.

Я опускаюсь на колени перед камином.

Слёзы капают на ковёр, оставляя внутри болезненную пустоту.

Дверь тихонько открывается.

— Эви… — раздаётся голос Ситер.

Она подходит, опускается рядом, кладёт руку на моё плечо.

Я не одна..

Ситер молчит. Она просто сидит рядом, держит меня за плечо, слегка поглаживая, как делала, когда я была ребёнком и плакала из-за сломанной куклы или несправедливого замечания гувернантки.

Постепенно дыхание выравнивается. Слёзы всё ещё катятся. Я вытираю лицо рукавом, делаю глубокий вдох.

— Прости, — шепчу, не глядя на неё. — Я должна быть сильнее.

Ситер тихо, почти неслышно вздыхает.

— Сильные тоже плачут, если пусто и больно.

_______________

Представляю Вам новинку Агнии Сказки и Хелен Гуды "Огненная невеста ледяного лорда"
Чтобы спасти сестру, Агния шагнула в ледяной мир Айсфелла… и стала пленницей проклятого Лорда. Но за ледяной маской таится не чудовище, а любовь, способная растопить вечную зиму. Сможет ли огненная девушка снять проклятие или сгорит в его объятиях?

Читать https://litnet.com/shrt/Yhm1

18

Дни тянутся монотонно. Утро начинается с холодного света за окном, с запаха древесного дыма из камина, с тихого стука часов в холле.

Нужно вставать.

Я заставляю себя спуститься в гостиную. Ситер уже ждёт с чаем. Она не задаёт лишних вопросов, только ставит чашку на столик, поправляет плед на спинке кресла и молча отступает к двери. Но я чувствую её взгляд.

Я пишу письма поставщикам, подрядчикам, местным чиновникам. Нужно сделать большую закупку и сменить фамилию. Даже не знаю, что из этого списка важнее.

Кажется, важно всё.

Позавтракав, откладываю писчие принадлежности и выхожу на крыльцо. Снег ещё лежит, но солнце уже греет по-другому. Я закрываю глаза, вдыхаю морозный воздух и представляю, как буду сидеть с ребёнком на руках тут.

Такие мысли не дают мне уплыть в страну уныния и печали.

По мощеной дорожке идёт лекарь. Он приветливо улыбается.

Сейчас он приходит раз в неделю, чтобы осмотреть меня и убедиться, что всё идёт как надо.

— Как вы себя чувствуете, леди Велен? — спрашивает он, приблизившись.

— Нормально, — отвечаю я.

— Это хорошо.

Мы заходим в дом. Скидываю тёплый плащ, молча поднимаюсь по лестнице.

Осмотр проходит быстро. Но кажется, что лекарь чем-то обеспокоен, а я же жду вердикт.

— Всё плохо?

— Вы сильнее, чем думаете, — говорит он наконец. — Ваше тело знает, что делать. Оно готовится к самому важному делу в вашей жизни. А разум иногда отстаёт. Это нормально. Я беспокоюсь о вас. Стоит ли мне выписать вам успокоительные капли?

— Но я не могу позволить себе слабость, — шепчу я. — У меня нет права на слёзы. И успокоительное мне не поможет.

— Отпустите свою боль, чтобы она не отравила вас и ребеночка изнутри. Плачьте, если нужно. Кричите, если хочется. Но потом вытирайте слёзы и идите дальше. Это и есть сила.

Я киваю. В груди что-то сжимается.

— Спасибо, — говорю я.

— Не мне спасибо, — улыбается он. — Спасибо вашему сердцу, которое бьётся за двоих. Это уже подвиг.

Когда он уходит, я остаюсь одна.

Он прав. Это проклятое уныние вредит малышу.

Подхожу к окну.

Ситер заходит без стука.

— Обед готов, — говорит она. — И пирог с малиной.

Улыбаюсь.

— Спасибо.

Она ставит поднос на столик, садится напротив. Молчит. Ждёт, когда я сама всё скажу.

— Все хорошо, — успокаиваю я ее.

Ситер выдыхает.

После плотного обеда я натягиваю тёплый плащ, завязываю шарф потуже.

Воздух хоть и посвежел, но по-прежнему пронизывает до костей, если не беречься. Ситер пытается возразить, но я лишь мягко качаю головой.

— Нужно. Запасы тают, а счета не ждут.

Она вздыхает, но не спорит, знает, что если я что‑то решила, отговаривать бесполезно. Только накидывает поверх плаща ещё и вязаную накидку:

— Чтоб не продуло. И возьми с собой Горда. Мало ли.

Я киваю.

Горд уже ждёт у крыльца. Улыбается. Значит, подготовил для меня новый список трат.

Делать нечего. Придется брать с собой. Заодно поможет с некоторыми покупками.

Мы идем по дорожке на конюшню. Я быстро запрягаю нашу старушку. Горд закрепляет телегу.

Путь до городка достаточно близкий, но так удобнее. Всего полтора часа, и мы на месте.

Шум и суета встречают нас. Торговцы предлагают товары, нищие просят подаяния, ломбард радостно встречает нас.

Я прошу Горда пройтись по торговым рядам и выписать все необходимое. Не хочу, чтобы он знал про ломбард.

Он мнется, но все же выполняет поручение.

Дверь скрипит, впуская меня в полутёмное помещение. Хозяин, господин Трайн, приподнимает очки, узнаёт меня и тут же расплывается в дежурной улыбке.

— Леди Вейн! Чем могу служить?

Я не люблю это место. Не люблю ощущение, будто отдаёшь частицу себя за жалкие монеты. Но сейчас выбора нет.

Достаю из сумки небольшую подвеску с изумрудами. Рука дрожит, но я разжимаю пальцы.

— Сколько дадите?

Трайн берёт украшение, вертит в руках, придирчиво осматривает. Молчит. Потом поднимает глаза и расплывается в улыбке.

— Вы знаете, что это стоит больше, чем я могу предложить.

— Назовите сумму, — перебиваю я. — Мне нужны деньги сейчас.

Он называет сумму. Она большая, но меньше, чем я ожидала. В целом, достаточно, чтобы закупить муку, крупы, соль, свечи и лекарства.

Киваю.

— По рукам.

Трайн оформляет квитанцию, отсчитывает монеты.

Трудно, но и без этих побрякушек я смогу прожить.

Выхожу на улицу и вдыхаю холодный воздух.

Вылавливаю взглядом Горда из толпы и иду к нему. Рассчитываюсь с продавцами.

Мы идём через рыночную площадь.

Я втягиваю носом запах свежего хлеба, копчёной рыбы, пряностей. Все, что когда-то было обычным, сейчас кажется далеким. Но желудок протестует и заставляет купить что-нибудь вкусненькое.

Останавливаюсь у лавки с сушёными фруктами. Покупаю горсть изюма и кураги. Это мелочь, но пусть будет хоть что‑то сладкое в этом сером дне.

У второго торговца делаю заказ на десяток кур и петушка, чтобы в поместье всегда были яйца и мясо. Горд косится на меня, но молчит.

Пусть я не слишком готова к самостоятельном управлению поместьем, но буду стараться изо всех сил. Все это потом достанется моему ребенку.

19

Ситер встречает нас на крыльце. Увидев кошель на поясе, в котором позвякивают монеты, грустно вздыхает.

— Не пожалеешь?

Пожимаю плечами.

— Не пожалею. Это всего лишь побрякушки.

Она кивает, помогает снять плащ.

— Оставила бы, а мы уж как-нибудь протянули.

Я кладу руку на живот, который едва начал очерчиваться под платьем.

— Но кушать мы хотим сегодня, а не потом. Кстати, завтра привезут кур. Так что, дорогая моя Ситер, теперь у нас будет всё хорошо.

Няня качает головой, но помогает мне, перехватывая сумку и унося ее на кухню.

За ужином я раскладываю на столе монеты, бумаги, список покупок. Ситер сидит напротив, поправляет лампу, чтобы свет падал лучше.

— Вот, — говорю, проводя пальцем по строчкам. — Мука, соль, свечи, мыло. Ещё нужно проверить запасы дров. Может, прикупить еще какую-нибудь живность. А вообще у меня есть интересная идея, как тут всё обустроить и заработать денег. Много.

Няня кивает, но явно не очень-то доверяет моим мечтам. Они не кажутся ей реалистичными. Я и сама очень надеюсь, что они сбудутся, но не питаю ложных надежд. Много еще предстоит на пути к задумке.

— Так что за идея?

Я удивленно смотрю на неё.

— Наша местность в былые времена славилась отличным вином и сидром. Так я и подумала, а почему бы нам не заняться их производством. Само собой, придется ждать следующего сезона, привести в порядок виноградники и сад, а пока займемся более насущными вещами.

Ситер улыбается. Конечно, не сильно верит в успех моего замысла, но всё ж не говорит о провале и не отговаривает.

— Можно попробовать.

Я киваю.

— А еще докупить коров и коз, чтобы делать различные сыры. У меня есть… или были, друзья в столице, и я могу попробовать через них наладить сбыт.

Ситер задумчиво помешивает чай в фарфоровой чашке.

— Сыры, вино, сидр… — наконец произносит она. — Всё это требует не только денег, но и знаний, девочка моя. И людей. Кто будет ухаживать за виноградниками? Кто знает, как варить сыры? А ухаживать за животными? Ты ведь не собираешься все это делать сама с младенцем на руках.

И она права. Но рождается новая идея. О ней, пожалуй, пока стоит промолчать, но все ж начинать нужно было с чего-то, и теперь я знала, с чего именно.

— Доверься мне, — подмигиваю и улыбаюсь.

Ситер приподнимает бровь.

— Что ты задумала?

— Не хочу сглазить.

На лице Ситер мелькает тень улыбки.

— Ты всегда была затейницей.

Я усмехаюсь.

Затейницей меня назвать можно было с большой натяжкой. Скорее, могла немного форсировать события, но все же плыла по течению.

Я поднимаюсь из‑за стола. В груди разгорается пугающее волнение, но решение принято.

— Я пойду прилягу, — бросаю Ситер. — День был долгим.

Она кивает, занимается своими делами. Ей тоже есть о чем подумать, как и мне.

Поднимаюсь осторожно по лестнице. Еще свежи воспоминания о падении, повторения которого я не жажду.

Открываю дверь. Подхожу к секретеру, открываю потайной ящик. Там хранится все, что осталось. Всё, что осталось от прежней жизни: серьги с аквамаринами, подаренные на день рождения Веленом, брошь с жемчугом — на годовщину, золотой браслет, подаренный бабушкой на совершеннолетие, пара булавок с бриллиантами и еще немного по мелочи. Не много, но вполне прилично.

Оставляю лишь несколько колец, остальное складываю в бархатный мешочек.

Потом беру дорожную сумку. Кидаю туда смену белья, тёплый платок, пару носков. Ничего лишнего. Только необходимое.

Сплю урывками. В голове ворох мыслей.

Просыпаюсь на рассвете. За окном еще серое небо, первые лучи пробиваются сквозь зимнее небо.

Спускаюсь тихо, но Ситер уже не спит. Она всегда встает рано. На кухне пахнет свежим хлебом.

— Куда собралась, птичка моя? — слышу голос.

Вздрагиваю, поворачиваюсь, улыбаясь.

— Мне нужно вернуться в столицу.

— Эви, — выдыхает Ситер.

Она хочет отговорить, но меня сейчас ничего не остановит.

— Я в полном порядке. Лекарь сказал, что ни мне, ни малышу ничего не угрожает. Нам нужны деньги, а я знаю, где их достать. Ситер, миленькая, поверь, все будет хорошо. Я доберусь до городка, найму экипаж и вскоре буду в столице. А вечером следующего дня буду дома. Все будет хорошо.

Няня вздыхает. Кивает.

— Горда попроси, чтобы помог добраться до станции. Не пешком же тебе идти.

Она права. Такой путь я не осилю.

Жаль, конечно, тратить часть денег на дорогу в личном экипаже, но лучше так, чем в общественном, где запросто могут обчистить карманы, а то и лишить жизни.

Убираю мешок с украшениями за пазуху, беру сумку с провизией и выхожу через чёрный ход.

Ловлю на улице Горда. Прошу помочь добраться до города. Он хмурится, но всё же соглашается.

Паренек оставляет меня на станции, где можно поймать свободный экипаж.

Воздух резкий, бодрящий, но ждать долго не приходится. Быстро подъезжает повозка.

— Свободны?

Он кивает, подтягивает вожжи. Я забираюсь в капету, укутываюсь в плащ.

— В столицу? — спрашивает он.

— Да.

Я сижу у окна, прижимаю к себе мешок. Закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Путь не близкий, лучше отдохнуть, пока есть возможность. Да и время летит так гораздо быстрее.

20

Извозчик резко натянул вожжи — повозка дёргается и останавливается. Я приоткрываю глаза, щурюсь от яркого света. Мы в центре столицы. Вокруг — шум, суета, звон копыт по булыжнику, крики разносчиков.

— Приехали, леди, — бросает извозчик, оборачиваясь. — Центральная площадь. Куда дальше?

— Здесь сойду, — отвечаю я, потирая затекшую шею.

Вылезаю из кареты, с трудом распрямляюсь: спина ноет после долгой дороги. Делаю несколько шагов, разминаю ноги, потянусь, стараясь вернуть телу нормальные ощущения.

Воздух здесь совсем другой, не как в деревне. Тут пахнет дымом, лошадьми, свежеиспечённым хлебом, пряностями, кофе.

Оглядываюсь. В двух шагах — небольшая булочная. Над дверью висит колокольчик, в окне — румяные булки, пироги с ягодами, круассаны. От одного взгляда на них желудок требовательно заурчал.

Дверь скрипнула. За прилавком — полная женщина с румяными щеками и рукавами, закатанными до локтей. Увидев меня, она улыбается:

— Доброе утро, леди! Что желаете?

Я вдыхаю аромат сдобы и понимаю, что не ела с самого рассвета. Выпечка Ситер превосходна, но тут совсем иная атмосфера.

— Круассан с маслом, если можно, и чай, — говорю я.

Женщина ловко кладёт выпечку на блюдце, наливает из большого медного чайника ароматный напиток.

— С малиной, как раз свежий заварила, — говорит она, ставя всё на столик у окна.

Я сажусь, разворачиваю салфетку, отламываю кусочек круассана. Масло тут же растекается по пальцам, но это так вкусно, что я едва не застонала от удовольствия.

Пока ем, разглядываю улицу через окно: мимо проходят дамы в шляпках, чиновники с папками, дети с книжками. Жизнь идёт своим чередом — тут, без меня. А так и не сказать, что ещё совсем недавно я тут жила.

Допиваю чай, вытираю губы, достаю из кошелька монету.

— Спасибо, очень вкусно.

— Приходите ещё! — улыбается булочница. — У нас завтра свежие пироги с яблоками.

Киваю, выхожу. Завтра я буду уже далеко.

Теперь — к делу. Напротив, через площадь, — самый крупный ломбард при банке. Туда‑то мне и нужно.

Достаю из‑за пазухи бархатный мешочек, взвешиваю в руке.

Сколько дадут за это в хорошем столичном ломбарде?

Я делаю шаг на мощёную площадь, осторожно обхожу замёрзшие лужи.

Нога вдруг скользит на булыжнике. Я теряю равновесие, вскрикиваю, выставляю руки вперёд и с глухим стуком падаю на мощёную дорогу. Боль пронзает колено, ладонь саднит.

— Осторожнее! — раздаётся над головой знакомый голос.

Чьи‑то сильные руки подхватывают меня под локти, помогают подняться. Я моргаю, протираю глаза и вижу перед собой Аэрона.

— Вы?! — вырывается у меня.

Он хмурит брови. Явно не ожидал меня тут увидеть.

— Похоже, вам снова нужна помощь, — говорит он, отряхивая пыль с моего плаща. — Что вы здесь делаете в одиночестве?

Я невольно отступаю.

— Это не важно. Я в порядке, спасибо.

Он замечает мою попытку к бегству.

— Куда собираетесь? — спрашивает прямо.

Я молчу. Отвечать не хочется, но и врать бессмысленно.

Аэрон вздыхает, поправляет перчатку.

— Позвольте сопроводить вас. Тут очень скользко.

— Я справлюсь, — пытаюсь возразить, но он уже берёт меня под руку.

— Не сегодня. Вижу, вы и так едва держитесь на ногах.

Я чувствую, как пульсирует ушибленное колено, но стараюсь не прихрамывать.

— Почему вы здесь? — спрашиваю наконец, чтобы скрыть неловкость.

— Дела, — коротко отвечает он. — А вы?

Молчу. Он не настаивает.

Аэрон уверенно ведёт меня обратно в булочную. Дверь звонко щёлкает колокольчиком, и хозяйка, увидев нас, тут же оставляет дела, спешит навстречу.

— Что случилось? — спрашивает она, глядя на мою прихрамывающую походку.

Аэрон усаживает меня на тот самый стул у окна, где я только что наслаждалась круассаном.

— Подскользнулась на площади, — отвечаю я, стараясь не морщиться от боли в колене.

Не говоря ни слова, Аэрон достаёт из внутреннего кармана сюртука серебряную монету и кладёт её на прилавок.

— Будьте добры, принесите лёд, — подмигивает он ей с улыбкой. — И чистую ткань, если есть.

Булочница краснеет, торопливо берёт монету, кивает и исчезает за дверью в подсобку. Я бросаю на Аэрона удивлённый взгляд.

— Вы всегда так действуете? Монеты летят, женщины краснеют…

Он чуть приподнимает бровь, усмехается.

— Ничего не могу с собой поделать, но я люблю женщин. Правда, мне с ними обычно не везёт.

Удивительно, но в этом мужчине я не вижу никаких особых изъянов. Он мог бы стать кому-то прекрасным мужем, если закрыть глаза на его напористость. С таким качеством ему явно надо брать крепости и завоёвывать города и страны. Но что я вообще о нём знаю?

Через минуту хозяйка возвращается с куском льда, завёрнутым в льняную ткань. Аэрон берёт и благодарит кивком. Женщина снова краснеет и поспешно отступает к печи.

Он становится на одно колено, осторожно приподнимает мою юбку чуть выше щиколотки, ровно настолько, чтобы осмотреть ушибленное место. Я невольно задерживаю дыхание, когда он стягивает тёплый чулок.

— Не сломано, но опухает, — констатирует он. — Приложите лёд.

Берёт ткань со льдом, аккуратно прикладывает к моей лодыжке. Ощущение холода заставляет меня вздрогнуть, но почти сразу боль притупляется.

— Спасибо, — шепчу я, глядя, как он сосредоточенно держит компресс. — Вы очень внимательны.

— Судя по мешочку у вас в руке, планы серьёзные, — отвечает он, не поднимая глаз. — Так что я в полном вашем распоряжении.

Я опускаю взгляд на бархатный кошелёк. Он прав, я не могу позволить себе раскиснуть.

— Я направляюсь в ломбард, — признаюсь сразу.

— Интересно, — спокойно замечает он. — Решили продать последнее?

— Последнее — это громко сказано, — пытаюсь отшутиться я. — Просто вещи, которые не нужны мне сейчас.

— Но нужны кому-то другому, — заканчивает он за меня. — И, полагаю, сбыть их на месте нельзя. Поэтому вы прибыли в столицу?

21

Я осторожно опираюсь на локоть Аэрона. Ноги ещё подрагивают, но боль в лодыжке притупилась. Лёд сделал своё дело. Сделав первый шаг, немного прихрамываю, но Аэрон поддерживает и ведёт меня.

— Всё в порядке, — шепчу я. — Можем идти.

Мы выходим на площадь.

Солнце пробивается сквозь облака, освещая скользкие булыжники.

Но вместо того чтобы направиться к ломбарду, Аэрон ведёт меня в сторону стоянки экипажей. Я пытаюсь оглянуться на внушительное здание с резными дверями, но он удерживает меня.

— Мы не идём в ломбард? — спрашиваю я, замедляя шаг.

Аэрон останавливается, поворачивается ко мне.

— Не идём. Сначала нужно привести вас в порядок. Немного отдохнёте и наберётесь сил, а я отправлю сообщение вашей няне, что с вами всё в порядке.

Я открываю рот, чтобы возразить, но понимаю, что он прав. В моём положении не стоит лишний раз рисковать.

На стоянке он подводит меня к одному из экипажей, кивает кучеру.

— Нам нужно в «Гранд», — бросает он коротко.

— Куда?! — Я невольно сжимаю бархатный мешочек. — Это же гостиница для знати! Там цены…

— Не волнуйтесь, — перебивает он, помогая мне подняться в карету. — Расходы на меня.

Я замираю на ступеньке.

— С какой стати вы берёте на себя такие траты?

Он улыбается.

— Потому что мне интересно, чем закончится ваша история. И потому что я уверен, что вы не из тех, кто продаёт последнее без причины.

Карета трогается.

В голове ворох мыслей. Очень опрометчиво ехать в гостиницу с едва знакомым мужчиной. Кроме стандартной опасности, существовала вероятность родить волну слухов.

Я смотрю в окно, наблюдая, как мелькают городские улицы, лавки, вывески, спешащие по делам горожане. Немного отодвигаюсь на сиденье, стараясь сохранить приличную дистанцию между нами. Карета слегка покачивается, и при каждом повороте мне приходится ловить равновесие. Я держусь за ручку двери.

Взгляд то и дело возвращается к Аэрону. Он сидит спокойно, одной рукой опершись на трость, другой — небрежно скрестив ноги. Лицо в полумраке кареты кажется ещё более загадочным.

— Вы не боитесь, что кто-то увидит нас вместе? — наконец спрашиваю я, не в силах больше молчать. — В гостинице, где останавливаются дипломаты и аристократы, слухи разойдутся за час.

Он поворачивает голову, смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

— Любовницам обычно снимают небольшой домик на окраине. Со случайной знакомой идут в скромную гостиницу. На нас просто не обратят внимание.

Я не сразу нахожусь с ответом. Боюсь, что слухи могут подорвать мои планы на развод. Кто поверит в серьёзность намерений женщины, которая приехала в столицу и сразу же скрылась в гостинице с мужчиной?

— Я не могу позволить себе лишних подозрений.

— Тогда скажем, что вы моя кузина, приехавшая из провинции. У меня есть связи с управляющим, он не задаст лишних вопросов. А если и задаст, получит приказ молчать и пару звонких монет.

Я сжимаю губы.

— Вы многое берёте на себя, господин Блэкхарт. Почему?

— Иногда мне кажется, что я проклят, — отвечает он. — И боги мне на голову насылают только беременных женщин.

Я отвожу взгляд.

Карета останавливается.

За окном широкая лестница из белого мрамора, ведущая к внушительным дверям с резными позолоченными вставками. Над входом вывеска. У дверей лакеи в тёмно-бордовых мундирах, один из них уже открывает дверь экипажа.

Аэрон выходит первым, затем подаёт мне руку. Я медлю, но всё же принимаю помощь. Он не отпускает мою ладонь, пока мы поднимаемся по ступеням. Медленно, чтобы я не напрягала ногу.

Я бывала тут однажды с Веленом на одном из дипломатических ужинов. Тогда ничего не успела рассмотреть. Слишком торопилась. К тому же нужно было держать лицо.

Всё тут пропитано роскошью и шиком. Дорого. Богато. Только для высшего общества.

Пол из полированного белого мрамора с серебристыми прожилками, отражающий свет люстр. Под потолком хрустальная люстра, похожая на замёрзший водопад, с сотнями капель-подвесок. По бокам высокие вазы с гранатовыми ветвями. Слева огромный камин, в нём потрескивает огонь. Справа расположена стойка ресепшн из красного дерева, за которой стоит худощавый мужчина в строгом костюме.

Увидев Аэрона, он тут же выпрямляется и кланяется.

— Господин Блэкхарт, — произносит он с почтением. — Вас не было две недели.

— Занят был, Феликс, — отвечает мой спутник. — Прошу подготовить апартаменты для леди. Она подвернула ногу. И позаботьтесь об обеде и лекаре.

Феликс бросает на меня быстрый, но внимательный взгляд.

— Конечно. Всё будет готово через пять минут. А леди?..

— Моя сестра.

— Как скажете.

Разумеется, он не верит ни единому слову, но принимает звонкую монету и почтительно улыбается.

Я смотрю на Аэрона.

— А вы, однако, имеете интересные связи, — замечаю я тихо.

Он пожимает плечами, будто это ничего не значит.

— Меня нельзя винить за это. В наше время связи имеют огромное значение.

Я молчу. Он прав.

Аэрон кивает Феликсу, и тот уже жестом приглашает меня к широкой, с коваными перилами, обвитыми узорами из позолоченных листьев, лестнице. Я делаю шаг, опираясь на трость, которую мне тут же подаёт Аэрон.

Поднимаюсь медленно по ступенькам. Наверху длинный коридор с бархатными стенами и тускло горящими светильниками. На полу лежит толстый ковёр цвета вишнёвого вина, заглушающий шаги.

Лакей ведёт меня до двери.

— Ваши апартаменты, — объявляет он, распахивая дверь.

Высокие потолки, широкая кровать с балдахином, кресло с подушками, рядом — столик с чайным сервизом и свежими фруктами. В камине уже разожжён огонь.

— Ванная комната — за дверью слева, — говорит лакей. — Горячая вода готова. Лекарь будет через минуту.

Я киваю, но не двигаюсь с места. Всё это слишком нереально. Будто я оказалась в чужой жизни.

Через несколько минут в дверь тихо стучат. Входит пожилой мужчина в тёмном сюртуке, с саквояжем.

22

Я бросаю взгляд на Аэрона. Он сидит, будто ничего не слышал, но уголок его губ чуть приподнимается.

Лекарь аккуратно накладывает на лодыжку прохладную повязку с лекарственной мазью, поправляет край чулка.

— Не снимайте компресс до вечера, — говорит он, закрывая саквояж. — И постарайтесь держать ногу повыше. Если начнёт пульсировать, то примите настойку, что я оставил. Она снимет воспаление и поможет уснуть.

Аэрон встаёт, подходит к нему и вкладывает в ладонь монету. Доктор кивает, прячет её в карман, кланяется мне и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Я сижу на краю кровати, всё ещё в некотором недоумении.

Аэрон стоит у окна, смотрит на город. Затем поворачивается ко мне.

— Отдыхайте, — говорит он мягко. — Я зайду позже. У вас будет время привести мысли в порядок и наряд.

— Вы уходите? — спрашиваю я, не скрывая лёгкого удивления.

— Да. Вечером вернусь, и мы поужинаем. А пока отдыхайте.

Я киваю, чувствуя, как внезапно нахлынула усталость. День выдался слишком насыщенным.

— Спасибо, — шепчу я.

Он смотрит на меня долгим взглядом, словно видит насквозь. Кивает.

— Вы ещё удивитесь, насколько я умею быть надоедливым, — говорит он с лёгкой усмешкой.

И он уходит, тихо закрывая за собой дверь.

Вечер опускается на город, окрашивая небо в золотые тона. За окном зажигаются огни уличных фонарей.

Я лежу, приподняв ногу на подушках, пью тёплый чай с мятой, ем ломтик груши.

Я думаю о Велене и о разводе. Странно, что именно Аэрон оказался рядом в этот момент. Главное, чтобы он не запросил непосильную плату за свои услуги.

Стук в дверь.

— Могу войти? — слышится его голос.

Я сажусь, поправляю волосы.

— Да.

Он входит.

— Как нога? — спрашивает.

— Лучше, — отвечаю. — Боль почти прошла.

— Отлично. Выдержите один ужин?

— Здесь? В гостинице?

— В главном зале. Только вы, я и пара блюд, которые стоит попробовать. Вы не можете питаться только чаем и фруктами. Вы и так слишком худая.

Я улыбаюсь, нехотя. Он прав.

Ситер старается, но рацион мой весьма скуден.

— Вы слишком многое подмечаете.

— Работа у меня такая.

Он подходит, протягивает руку.

— Только если вы готовы. Никакого принуждения.

Я смотрю на его ладонь. Беру его руку и поднимаюсь.

— Только лишь ужин, — говорю.

— Обещаю, — отвечает он. — Только еда.

Мы спускаемся по лестнице.

Феликс кивает нам, не произнося ни слова, и ведёт нас не в основной зал, а в боковую гостиную. Тут достаточно уютно и приватно. Когда-то именно здесь я и была с Веленом. Совпадение?

Стол уже накрыт. Дымится суп из белых грибов, жареная утка с айвой и бокал тёмного вина.

Аэрон помогает мне сесть, затем устраивается напротив.

— Теперь, — говорит он, поднимая бокал, — давайте выпьем за успех.

Я сжимаю пальцы на бокале.

— Я не пью.

— Что ж, замечательно, — улыбается он, отставляя вино. — Тогда сегодня я тоже не пью. Закажем клюквенный морс. Цвет тот же, но, если верить знатокам, намного полезнее.

Мы ужинаем в почти полной тишине. Я ем медленно, с наслаждением.

Аэрон не пытается завести разговор. Он просто наблюдает за мной.

Я была признательна за все, но это не отменяло того, что передо мной весьма влиятельный и опасный тип.

Когда последнее блюдо уносят, он поднимается и подает мне руку.

Я киваю, беру его руку.

Мы выходим из гостиной, проходим через вестибюль.

Уже почти на ступенях я вздрагиваю, когда вдруг слышу знакомый голос.

— Ну надо же. Какая встреча.

Я замираю всего на секунду и нерешительно поднимаю взгляд.

Перед нами, в трёх шагах, стоит Велен.

На его лице ни капли эмоций, но глаза горят ледяным огнем.

Я чувствую, как пальцы сжимаются на локте Аэрона. Сердце бьётся так, будто хочет вырваться.

— Велен… — выдыхаю я. — Что ты здесь делаешь?

— У меня тут встреча, — отвечает он, медленно оглядывая меня. — А вот ты… не теряешь времени.

Его взгляд переходит на Аэрона.

— Друг мой, — улыбается Аэрон. — Какая встреча!

О, да. Встреча интересная и неожиданная.

В душу закралось подозрение, что все это подстроено. Аэроном. Фактов нет, но слишком странно, чтобы быть правда случайностью.