•февраль 2029•

Евангелие от Ани.

Слушайте, если еще есть кому слушать.

В тот день небо над Москвой зацвело ядовитым пурпуром. Мы, дураки, задирали головы, ловили блики на экранах смартфонов. А потом экраны погасли. Навсегда. В одно мгновение город превратился в гигантскую ловушку. Сначала замолчали холодильники. Потом затихли лифты — в них до сих пор висят кости тех, кого не успели или не захотели достать. Через три дня заурчали и сдохли краны.
Вы знаете, как умирают от обезвоживания? Сначала язык становится как наждак, потом глаза проваливаются внутрь, а разум начинает рисовать картины дождей. Я видела, как взрослые, сильные мужики дрались у лужи с бензиновой пленкой, а через день сгорали от дизентерии, захлебываясь собственной кровью и рвотой. Это и есть «грязные руки» — когда обычная жажда превращает тебя в кусок гниющего мяса.
Моя мама... она уходила долго. В нашей квартире на четырнадцатом этаже, где мороз пробирал до костей. У нас не было антибиотиков, не было даже чистой воды, чтобы обмыть её лоб. Она просто высохла, шепча что-то про «облако», в котором остались все наши фотографии. Теперь её нет. Нет никого.
Сейчас я живу в том, что называют «Сектором Порядка» — это несколько кварталов в центре, огороженных колючкой и баррикадами из сожженных автобусов. Нами правит «Комитет Спас» — бывшие силовики и те, у кого хватило наглости взять автоматы. Мы для них не люди, мы — ресурс. Мы работаем по двенадцать часов: разбираем завалы, таскаем кирпичи, чистим коллекторы вручную, захлебываясь в нечистотах.
За это нам выдают «паек»: пятьсот граммов серой жижи, в которой плавают ошметки неизвестно чего, и кружку фильтрованной технической воды. Но еда кончается. Склады госрезерва пусты. Вчера я видела, как комендант смотрел на нас — не как на рабочих, а как на балласт. Они скоро начнут «чистку».
Я больше не могу. Завтра, когда полярное сияние снова зальет мертвые высотки Сити, я уйду. Говорят, на юге, за сотни километров, есть села, где земля еще рожает, где колодцы глубокие и чистые. Это может быть сказкой, такой же, как рай, но здесь — только медленная смерть в очереди за похлебкой.
Я возьму нож, мамин старый шарф и выйду за периметр. В Дикое Поле. В мир, где нет электричества, но, может быть, еще остался воздух, не пропахший хлоркой и трупами.