Бунтарь

Визуал

Дорогие читатели! Приветствуем вас в нашей новинке! Дату ее старта мы ждали больше, чем Нового года) Потому что история получается огненной во всех смыслах слова! Горячо, остро, дерзко, непредсказуемо — мы уже горим этой книгой) Ждем вас в комментариях!

Глава 1. Тетя Ёлка

Тащу унитаз в академию искусств, крепко держу перед собой. Пальцы уже побелели от холода — прямо в цвет керамики. Из расстегнутой куртки пышет жаром, будто я дышу не легкими, а всем телом.

Слышу позади женский голос:

— Эй, Маурицио!.. Каттелан! — добавляет она, и я наконец понимаю, что речь обо мне. Опускаю унитаз в снег. Тяжелый, зараза!

Оглядываюсь.

А это тетя Ёлка! Вот уж не думал, что она сечет в инсталляциях.

Ёлка выходит из такси и направляется ко мне. Вся в белом — пальто, платье, сапоги — и светится: сережки, колечки. Выбеленные афрокосички подпрыгивают на плечах при ходьбе.

Глава 2. За новый опыт!

Мне нравится этот клуб тем, что здесь всем на всех насрать. У каждого клиента рыльце в пушку — женатые богачи, которые ищут необременительную связь, женщины в возрасте, которые омолаживаются кровью юношей — и все в том же духе. Все, что происходит в клубе “Бес в ребро”, остается там же.

Я как-то пытался проникнуть сюда со своей подружкой, но охранник нас завернул. То ли мы фейсконтроль не прошли, то ли не учли дресс-код. В этот раз фейс у меня тот же, черная футболка и джинсы неизменны, но охранник оценивает Ёлку взглядом, и вот мы уже внутри.

Об этом клубе я узнал из книги отца. Он здесь в битве за мою маму хорошо наподдал одному козлу. И у меня есть шанс повторить его подвиг, если вон тот сорокалетний лощеный хлыщ не перестанет пялиться на задницу Ёлки. Да, Ёлка — моя тетя, но эта задница пришла со мной.

— Эй, осторожнее! — останавливаю я мужика, который задел Ёлку локтем.

— Потише, Валик. — Она берет меня за руку — хрупкая теплая ладонь. — Что ты вспыхиваешь, как спичка?

Веду ее сквозь толпу к черному кожаному дивану, мимоходом окидывая взглядом клуб — хрусталь, позолота, темное дерево — все кричит о том, что тайны стоят дорого.

Подзываю официанта и заказываю текилу.

— Что ты такая напряженная? — спрашиваю Ёлку.

Она мельком оглядывается, потом смотрит на меня внимательным взглядом.

— Переживаю за твое исключение.

— С чего бы это? — разваливаюсь на диване, всем видом показывая, что лично мне — похуй.

— Вот вспомнила, что Гитлера дважды завернули в Венской академии художеств, а он мог стать художником.

Приподнимаю бровь.

— Ты сравниваешь меня с Гитлером? — Беру шоты с подноса официанта, один протягиваю Ёлке.

— Нет. Я просто считаю, что некоторым людям лучше направлять свою энергию в творчество. — Она опрокидывает в себя стопарик и, кривясь, заедает лимоном.

Я показываю бармену жестом “еще” и догоняю Ёлку.

Хор-р-рошо!

— Я серьезно, Валик, — говорит она словно между прочим, но я улавливаю нотки отчаяния. Просто не понимаю, откуда они взялись, и что ей от меня надо. — Ты как оголенный провод. Кажется, что тебе сейчас крышу сорвет, но ты же хороший мальчик. Просто…

— Ёлка! — резко обрываю я ее, пока все не испортила. — Я не хороший. И не мальчик. Мы пить будем? Ну так… — поднимаю шорт, — не отставай!

Диджей становится за пульт, и воздух прорезает заводной ритм. Он разжигает кровь не хуже текилы. Сердце стучит быстрее, тяжесть в груди рассасывается, мысли становятся легкими и быстрыми.

— Академия для ограниченных!.. — Залпом выпиваю еще одну стопку и со стуком обрушиваю ее на стол. — Это я их исключаю, из своей жизни — всех! — ору я, перекрикивая музыку. — Это тост, Ёлка! Тост, давай! — Я жестом прошу бармена снова повторить. — У меня новый опыт. Когда кажется, что все уже испытал, меня исключают из академии. Такого в моей жизни еще не было. За новый опыт, Ёлка! Давай, не пропускай!

— Тебе двадцать два, Валик, — говорит она, наклонясь к моему уху. Меня обдает теплом тела, нагретого под шерстяным платьем, и запахам жасмина. — Когда ты успел все испытать?

— Двадцать два — это много, Ёлка. Очень много… — заявляю тоном эксперта и, сцепляя руки за головой, окидываю взглядом танцпол. — Я тут, похоже, самый младший.

— В этом ты тоже опытный? — подначивает меня Ёлка.

Она уже хорошо набралась. Я давно заметил — с возрастом пьянеют быстрее. Сейчас это только плюс. Наконец-то Ёлка такая, какой всегда и казалась мне в глубине души, — открытая, раскрепощенная, своя. А то сидит на семейных праздниках, как дева Мария, даже локти на стол не кладет — играет роль идеальной жены Бориса. Только идеальная жена Бориса никогда бы не стала носить афрокосички. И напиваться в баре с сыном бывшей жены ее мужа тоже.

Так о чем она спрашивала?

— А нет, в этом неопытный. Максимум на первом курсе встречался с выпускницей академии. Так что у меня все впереди. — Я спотыкаюсь о Ёлку взглядом. — Научишь? — спрашиваю в шутку. Обстановка к этому располагает.

— Да пошел ты! — смеется она во все свои тридцать два отбеленных зуба. — Пойдем танцевать?

— Еще по одной — и пойдем!

Время переключается на режим калейдоскопа. Только что розовый язычок Ёлки с пирсингом слизывал соль с ладони, и вот уже ее афрокосички взмывают в широких косых лучах прожекторов. Бит колотится в сердце, будто оно его и выбивает.

Косички кажутся тяжелыми, словно канаты. Мне хочется их потрогать, убрать с тонкой шеи. Я подхожу к Ёлке сзади, перекидываю косички через плечо. Потом кладу ладони на ее бедра и несильно, но ощутимо прижимаю к себе — так, чтобы все еще можно было повернуть в сторону прикола. Она продолжает танцевать, трется о меня упругой задницей, но тоже не на полном серьезе, будто это игра.

Прижимаю ее к себе крепче. Ёлка не против. Пропускаю ладони под ее руками и свожу на животе — закрываю его почти полностью. Носом продираюсь сквозь афрокосички к горячей коже, пахнущей каким-то приятным морским ароматом.

Проверяю границы дальше — скольжу ладонями выше, к груди, мягко ее сжимаю. И это можно! Охуеть!

Визуал Валик

Валентин Волошин, 22 года
Жизненный девиз: "Нет ничего невозможного, если ты ох**л"

Если алкоголь, то чистый виски (или пиво, если нет денег)

Если хобби, то рисование и эпатаж

Если цель, то она будет достигнута

Если любовь, то все остальное неважно

Глава 3. Никаких проблем!

Ёлка в моих руках приходит в движение. Хочет вырваться? Куда?!.

Я цепко держу ее за плечи. Разворачиваю к себе лицом и впиваюсь в ее губы. Она мычит, вырывается. Ей даже как-то удается от меня отбиться. Она бесится, сверкает глазами, орет на меня, но я толком ничего не слышу из-за музыки — просто улыбаюсь в ответ.

Ёлка разворачивается и пробивается куда-то сквозь толпу. Я за ней, косички подпрыгивают на ее плечах.

Пол кажется мягким, будто иду по спортивным матам. Разноцветные всполохи режут глаза. В меня ударяются чьи-то руки, бедра.

Мы оказываемся в коридоре — черном мраморном тоннеле. Здесь почти тихо, только эхо наших шагов отскакивает от стен и потолка. “Она не к выходу пошла, а сюда — в укромное место”, — мелькает мысль.

Догоняю Ёлку, хватаю за руку и разворачиваю к себе. И секунды не даю опомниться: обхватываю ее лицо ладонями и вжимаюсь губами в ее губы.

Ёлка мычит, дергается, а потом с такой силой вдавливает каблук мне в кроссовку, что перед глазами вспыхивают искры, как от бенгальских огней.

— Прекрати! Моя Анечка старше тебя! — орет Ёлка.

— А это вообще каким боком?.. — искренне не понимаю я и для большей устойчивости опираюсь ладонью о стену.

— К тому, что я гожусь тебе в матери! — выкрикивает она мне в лицо.

Перед глазами все еще отблески бенгальских огней, но алкоголь в крови быстро смывает боль, как волна — следы на песке.

— Это не твои слова, Ёлка, — говорю я, нависая над ней, как коршун над цыпленком. — А каких-нибудь клуш у подъезда. Какое мне дело до твоего возраста, если я сейчас кончу прямо в джинсы от взгляда, которым ты меня уже трахаешь?

— Я… — пытается соврать Ёлка.

— Ну так скажи, что не хочешь меня, — с жаром парирую я.

И тут, будто из воздуха, материализуется охранник в костюме, который едва ли не трещит на бицепсах.

— Какие-то проблемы? — сурово спрашивает он. А мне почему-то смешно от этого тона.

— Какие-то проблемы? — передразниваю его я. — У меня нет, а у тебя? — поворачиваюсь к нему всем телом.

— У нас все в порядке! — испуганно пищит Ёлка и тянет меня за руку в обратную сторону. — Никаких проблем!

Мы идем дальше, заворачиваем за угол.

— Валик, все. Мы просто слишком много...

Не даю ей договорить — резко тяну к себе за руку и вжимаю в стену всем телом. Впиваюсь в ее губы, проталкиваюсь сквозь них языком.

Ёлка пытается вывернуться, но я едва это чувствую. Ее запах — м-м-м! — вырубает свет в голове. Теперь я смотрю на нее не глазами, а ушами, ноздрями, кончиками пальцев. Она жаркая, влажная и сладко-горькая на вкус.

Мои поцелуи вырывают из нее стоны — ни секунды не верю в ее сопротивление. Оно касается будущего — но будущее пусть горит огнем. А настоящий огонь сейчас между нами, и потушить его можно только одним способом.

— Валик… — пытается выдохнуть Ёлка, но звучит это как просьба продолжить.

— Скажи, что не хочешь меня, — сдавленно говорю я, упираясь лбом в ее лоб, — даю последний шанс.

— Мы пожалеем…

Ну все.

Я целую Ёлку, мну, давлю, я будто трахаю ее ртом. И в какой-то миг она ломается, цепляется за мою шею руками, льнет ко мне. Мы целуемся взасос, как в последний раз.

Я вжимаюсь в нее, чтобы хоть на мгновение унять это дикое желание. С этим надо что-то делать, тетя Ёлка…

И снова картинка меняется. Мы в кабинке женского туалета. Хлопают и хлопают двери.

— Все, все, хватит! — шипит на меня Ёлка, уворачиваясь от поцелуев.

— Ну какое хватит? Ты сама меня сюда притащила! — Она пытается отбиться — я резко разворачиваю ее лицом к стенке. — Не хочешь, тогда кричи, — говорю ей на ухо и прикусываю мочку. — Кричи, или я не поверю, — продолжаю я, стягивая платье с ее плеч. Ныряю ладонью под чашечку лифчика и с силой сжимаю грудь. Стон слышу, крик — нет. Что же ты не кричишь, Ёлка?

— Подожди, я сама! — выдыхает она. И быстрее, чем до меня доходит, о чем речь, Ёлка опускается на колени и начинает расстегивать ремень на джинсах. Охренеть просто!

Ёлка передо мной на коленях. Ее голова в косичках в моих руках. В ее рту так тепло, мягко и влажно!.. Я навязываю свой темп, заставляю принимать меня глубже. Упираюсь затылком в металлическую стенку. Ёлка просто космос!.. Так глубоко заглатывает, так плотно обхватывает губами… Какой же это кайф! Вот что значит женщина постарше.

Ёлка давится, слезы на щеках, но стонет, смотрит мне в глаза — отдается процессу целиком. Во мне даже просыпается азарт — а сможет принять весь?.. Но узнать не получается, потому что я феерично кончаю. Ее лицо в сперме, декольте, платье, мои джинсы.

— Это было офигенно, — честно говорю я.

А потом уже ничего не помню.

______________________

"Долгая прелюдия" Элен Форс

#острые эмоции #очень откровенные сцены

18+

https://litnet.com/shrt/-PWj

Глава 4. Кстати, Боря

— Эй, вставай! — слышу я голос Ёлки.

С трудом разлепляю один глаз.

Я в мастерской — той ее части, где сплю, когда остаюсь в городе. Здесь нет центрального отопления. Если не включить на ночь обогреватель, зимой холодно, как на улице. А я не включил. Я вообще не помню, как здесь оказался.

Натягиваю одеяло на голову.

Какая же пустота в душе… Не такая, как за окном, когда валит хлопьями снег, а ледяная, прозрачная до черноты…

А потом я вспоминаю, что мы делали с Ёлкой.

И что меня исключили из универа.

Пиздец…

— Валик, ты как? — Чувствую, как рядом со мной проседает диван. — Нам нужно поговорить.

Самая унылая фраза в мире.

Откидываю одеяло. Ёлка в пальто, нос розовый от холода. Сидит поникшая, грустная, даже сережки, кажется, потускнели. Я хватаю ее за руку и рывком тяну на себя. Она упирается в мою грудь ладонями, пытается встать, ее косички хлещут меня по векам, по щекам.

— Мне вчера с тобой было очень хорошо, Ёлка. Хочу тебя отблагодарить, — говорю совершенно серьезно и отпускаю ее ровно настолько, чтобы удобно было смотреть друг другу в глаза. — Почему вырываешься? Или я страшный стал на трезвую голову? — пытаюсь вытянуть из нее улыбку. — Ты мне нравишься, Ёлка. Очень. — Я легонько дергаю ее за косичку. — Иди ко мне.

Она выпрямляется, на меня не смотрит. А потом и вовсе закрывает глаза ладонями.

— Я бы на трезвую голову ни за что…

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Женские истерики мне наблюдать не впервой. Просто не ожидал такого от взрослой женщины.

— Ты первая девушка, которая со мной согласна только по пьяни, — пытаюсь разрядить обстановку, хотя сам уже порядком напрягаюсь.

— Господи, какого черта я это сделала?.. — продолжает она.

Приподнимаюсь на локтях — и где-то внутри меня так же приподнимается злость. Или мой личный демон — если использовать терминологию отца.

— Ты знаешь, какого, — жестко говорю я. — Я похож на него. Вот ты и не устояла. Я же читал книгу — ту сцену в баре “Не подарок”, когда все у вас могло получиться, а он тебя бросил. Ты просто закрывала гештальт, не вини себя, — с издевкой говорю я и тыльной сторон ладони стираю с губ каплю яда.

Ёлка смотрит на меня исподлобья.

— Почему ты такой жестокий?..

— Я не жестокий.

— Жестокий. Всегда, когда дело касается твоего отца. Ты хочешь его достать, любым способом.

— Когда ты делала мне минет, я и секунды о нем не думал, клянусь, — огрызаюсь я и иду в ванную.

Черт, как же хреново… Я словно помятая бумага, которую вкладывают в пакет с подарками. Выдавливаю на зубную щетку пасту, включаю воду.

В отражении зеркала за моей спиной вырастает Ёлка. Прислоняется к дверному косяку. Мнется.

— Слушай, Валик, на следующей неделе сорок дней…

В животе мгновенно вспыхивает огненный шар гнева и ударяет в голову — аж картинка перед глазами темнеет. Я выключаю воду. Медленно выпрямляюсь и поворачиваюсь к Ёлке.

— Не понял…. Думаешь, я мог забыть? Или что?

Ёлка замерла, хлопает нарощенными ресницами.

— Валик…

— Пиздец! — обрываю я ее и швыряю зубную щетку в стену. Она звонко отскакивает от плитки и застревает где-то под унитазом. — Так ты… из-за этого? Моя выставка, “я сто лет не отрывалась”. Ты, блядь, просто позвонить не могла?!

— Ты бы не согласился, — бурчит Ёлка.

— Так я и сейчас не согласен! Какого хера вмешиваешься? Ты вообще не моя семья! Каждый раз, когда ты к нам приближаешься, случается какая-то херня. Отвали уже!

— Хватит материться! — орет на меня Ёлка. — Невозможно слушать это дерьмо!

— А ты своего ребенка учи! Чего ко мне присосалась?!

Мы стоим, смотрим друг на друга, тяжело дыша, будто боксеры во время спарринга.

— Я вызову такси, или подкинешь домой? — первой сдается она.

— Подкину, — уже нормальным тоном отвечаю, хотя внутри горит. — Выйди, я в душ.

Стою под холодными струями воды, а внутри жар так и перетекает по венам. Как же меня все достали! И теперь еще и Ёлка. Я никого к себе не подпускал, только ее — потому что, блядь, доверял! Потому что она нормальная, без всех этих загонов. Но нет, и она туда же!

Молча выходим из квартиры. Завожу старенький Гелик. Первая папина машина, и моя первая тоже — ей уже больше двух десятков лет. У Гелика сердце тигра, а урчит, словно кот. Похлопываю по рулю — хороший, поехали.

— Ну ты как? — спрашивает Ёлка, когда мы выруливаем из крохотного двора, где Гелик занимал чуть ли не половину площадки.

Как я?.. Ох, тетя Ёлка, лучше тебе не знать.

— Не злись на него, — тихо говори она. — Твоему отцу сейчас хуже, чем тебе. Он заперся в какой-то хижине, выкрасил ее изнутри в черный и не выходил оттуда три дня. А фанаты превратили место его скорби в арт-объект. Представляешь, каково ему?

Глава 5. Необходимое добро

— “Приезжай, надо поговорить”, — повторяю вслух слова отца и топлю педаль газа.

Хуже может быть только: “К сожалению, у вас рак”.

“У вашей мамы рак”, — исправляет сознание, и мне хочется вмазаться в руль головой, чтобы заткнуть этого подсказчика.

Паркуюсь у дома. Я не был здесь больше месяца и, если бы не сообщение от отца, долго бы еще не появился.

Белая двухэтажная громадина стоит на горке, возвышается надо мной, как айсберг. Этот дом двадцать два года был моей крепостью, а теперь, несмотря на цвет, он черная дыра, которая засасывает в воспоминания.

Помню, как клал голову ей на колени, и она гладила волосы теплой рукой…

Дергаюсь, словно от плохого сна, и выхожу из машины. Погромче хлопаю дверью, оповещая о своем присутствии, хотя вокруг такая тишина, будто я здесь один живой.

Лика, моя сестра-погодка, сидит за барной стойкой, пьет чай. Сама в черном, чашка черная. Она учится в Англии, сюда приезжает только по особым случаям — таким, как этот.

— Привет, — бросаю ей, вешая куртку на крючок. — Как он? — киваю наверх.

— Не знаю… — грустно отвечает Лика. Черт, как же она похожа на маму... Даже волосы так же подстрижены — открывают шею, только оттенок рыжее. — Он почти не выходит из кабинета, толком не ест… Он не рисует, Валик… Мне надо возвращаться, но как его такого оставить? — под конец ее голос срывается, она опускает голову. — Если бы Степа не уехал в эту свою Америку…

Я обнимаю ее сзади, прижимаясь подбородком к макушке.

“Мы ему не нужны, Лика, ему нужна только мама”, — думаю я про себя, а вслух говорю:

— Ты езжай. Я присмотрю за ним. — Насколько это вообще возможно.

Она с благодарностью обхватывает мою ладонь своей. Тяжело вздыхает. Потом резко оборачивается:

— Валик, что ты натворил?

— А что? — напрягаюсь я.

— Борис звонил папе. Впервые… за всю жизнь.

— Пф-ф… — Я шумно выдыхаю. “Впервые за всю жизнь” — звучит зловеще. Но в целом, ожидаемо.

— Это же не насчет Анечки? — спохватывается Лика. — Я тебе голову оторву, если ты ее обидишь!

— Ничего я с твоей Анечкой не делал, — уверенно отвечаю я. Чего нельзя сказать о ее маме.

Отпиваю остывший чай из Ликиной кружки — сладкий, слабый и по цвету, как моча.

— Ладно, я пошел. Пластырь надо отдирать быстро.

— Отнесешь ему поднос с ужином? — спрашивает мне в спину Лика.

Оборачиваюсь.

— Чтобы этот поднос мне в голову прилетел? Нет уж, ты как-нибудь сама. — Я ей подмигиваю, хотя у самого от неприятного предчувствия сводит живот.

Поднимаюсь на второй этаж, открываю дверь — и попадаю в какую-то извращенную версию ада: здесь жутко холодно. Зашторенное окно приоткрыто, сквозняк скользит по голым рукам, но сигаретный дым висит коромыслом, будто из другого измерения. Отец много лет не пьет, я думал, сейчас начнет — и лучше бы начал, но нет, только сигареты.

Отец стоит ко мне спиной — огромный темный силуэт на фоне темно-серой кирпичной стены. В полумраке кабинета он похож на одного из своих демонов, только без крыльев. Отец меня не замечает — водит вверх-вниз кисточкой. Я радуюсь, как ребенок — он снова рисует! Потом присматриваюсь — и оторопь берет: не рисует, а закрашивает черной краской граффити — женщину с крыльями на стене. Он же срисовывал ее с мамы, обозначал контуры карандашом, пока она стояла прямо у этой стены...

— Пап… — окликаю я его. Иногда отец так глубоко уходит в себя — или куда там — что хоть из пушки пали.

Он оглядывается, в его глазах вспыхивает отблеск света, падающего из коридора. Я выдыхаю — отец не все граффити закрашивает, а только ту половину, на которой не дорисовано крыло.

Закрываю дверь, и свет в папиных глазах гаснет.

— Пойдешь к психологу, — говорит он вместо приветствия и указывает жестом на диван.

Всегда так — решает вопрос одним махом. Он был мягким и терпеливым только с мамой, а мы с Ликой — просто плод их любви. Необходимое добро.

— Это из-за Бориса? — спрашиваю я, по-прежнему стоя у двери.

— Из-за всего, — глухо отвечает отец, берет со стола пачку сигарет и прикуривает одну.

— Борис заслужил, — твердо говорю я.

— Ты… — Он не договаривает. Трет рукой лоб, красный огонек сигареты рисует зигзаг. — Ты не понимаешь главного. Все, что сделал Борис, все, что сделала Ёлка, все, что сделал я, — привело нас с твоей мамой друг к другу. Ты же просто бессмысленно портишь жизнь другим.

— А ты — только себе, — приподняв подбородок, говорю я.

Он молчит, потом делает длинную, глубокую затяжку.

— Слушай, сын… — спокойно и как-то безысходно продолжает он. — Я не знаю, что такое потерять мать — моя мама, слава богу, еще жива. Но ты переступил черту. Пойдешь к психологу. Я с тобой не справляюсь.

— Ты и не пытаешься, папа, — выделяю последнее слово.

Как же я хочу все ему высказать, бросить прямо в лицо! Где твои демоны, папа? Кем ты стал?! Что ты делаешь с этой стеной — ты художник или маляр?! Лика присматривает за тобой — с какой стати? Тебе что, девяносто лет?! Ты просто ушел в себя, как моллюск в ракушку. И единственное, что тебя заставило оттуда выглянуть, — мой перепихон с Ёлкой!

Глава 6. Компромисс

По серой реке неба плывут голубые льдины облаков. Смотрю на них через лобовое окно гелика. По радио играет Two Feet “I Feel Like I’m Drowning”.

Муторно на душе. Перспектива общения с психотерапевтом меня не вдохновляет. Солнце впервые за месяц проявляется из-за облаков и вгрызается в зрачки — это тоже не вдохновляет. Опускаю козырек.

Открываю боковое стекло, достаю из пачки сигарету и зажигалку, но не успеваю прикурить — в глаза бьет резкий, до слез, солнечный зайчик.

Смаргиваю. Щурясь, смотрю в окно.

На парковке возле белой Hyundai Kona стоит девушка в пальто песочного цвета, воротник приподнят. Щелкает зажигалкой, пытаясь прикурить тонкую сигарету. Светлые волосы чуть ниже плеч, позолоченные солнцем, пляшут на ветру, лезут в лицо.

Мне в глаза снова попадает зайчик — солнце отражается от металлической застежки ее сумки.

Выхожу из машины. Подхожу к девушке и подношу зажигалку к ее сигарете, прикрывая огонек ладонью. Так и хочется отвести пряди волос ей за ухо… Она сама это делает, и теперь я могу рассмотреть ее лицо.

Почти без косметики — только ресницы подкрашены. Глаза голубовато-зеленые, оттенка морской волны, на солнце почти прозрачные, в уголках тоненькие морщинки. Она старше, чем я думал, Лет тридцать.

Затягивается. Губы нежно-клубничного оттенка — не похоже на помаду.

— Вы меня спасли, — непринужденно говорит она, будто такие встречи на парковке — наш ритуал. — Это ритуал — как заговор на хороший день, — продолжает незнакомка, демонстрируя сигарету, словно доказательство, и я улыбаюсь совпадению. А еще замечаю кольцо на безымянном пальце.

Прикуриваю сигарету, а она уже тушит свою в крышке пачки:

— Одна затяжка. Я бросила курить семь лет назад, но позволяю себе одну затяжку перед началом рабочего дня. Такой вот компромисс.

Смотрю на нее, прищурив глаз, чтобы не попадал дым. Хочу что-то сказать, поддержать разговор, но чувствую непривычную робость, какое-то стеснение в груди — себя не узнаю. Все слова кажутся тупыми.

Ветер снова выбивает пряди ее волос — легкие, на вид будто шелковые, хочется пропустить их сквозь пальцы.

— Спасибо! — Она чуть поджимает губы, будто ей тоже неловко. Из-за моего молчания?.. Прячет пачку в сумку и направляется к бизнес-центру.

Хочу пойти за ней, прямо тянет, но остаюсь докуривать сигарету — с такой женщиной без шансов.

— Как тебя зовут? — все же выкрикиваю ей в спину.

Она оборачивается, улыбается в ответ, закладывая за ухо растрепанную ветром прядь, но ничего не отвечает. Уходит, а ее улыбка и пряди волос, застилающие лицо, все еще перед глазами.

Ловлю себя на том, что до сих пор улыбаюсь. Смотрю, щурясь, на солнце, докуриваю сигарету. Как-то дышится лучше, когда солнце.

Холодный ветер залетает под расстегнутую куртку, сквозь футболку добирается до печенок. А я стою, не двигаясь, дышу ветром. Ветром и сигаретным дымом — делаю последнюю затяжку и иду в бизнес-центр — через десять минут прием у психотерапевта.

Выкинув окурок в мусорную корзину, поднимаюсь на крыльцо, распахиваю дверь — и вижу ее у барной стойки кафе. Она забирает с собой стаканчик кофе. Бармен что-то говорит ей, опираясь локтями о стойку. У тебя тоже нет шансов, приятель.

Лифт открывается, из него выходит пожилая пара. Моя незнакомка заходит в кабину, двери закрываются, но я успеваю протолкнуться сквозь парочку и придержать ладонью створку. Вхожу. Мы с незнакомкой на мгновение сплетаемся взглядами.

За мной в лифт вбегает мужчина. Я прямо вынужден встать к ней ближе.

Она жмет на кнопку четвертого этажа, он — второго.

Стою, будто ничего не происходит, а у самого уголок губ так и тянется вверх.

Мужчина выходит, мы остаемся наедине.

Что ж рядом с ней так волнительно?.. Волнительно и приятно. Хочется сделать какую-то глупость, чтобы она снова улыбнулась.

Третий этаж.

Кошусь на нее взглядом. Пальто расстегнуто, под ним бежевый свитер крупной вязки. Вся такая теплая, уютная… Интересно, какую она слушает музыку?

Четвертый этаж.

Хочется как-то с ней зацепиться, не отпускать просто так, в тишине. Думаю, что еще ей сказать, но ничего в голову не приходит, кроме:

— А где здесь туалет?

Двери открываются, и я пропускаю ее вперед.

— Слева по коридору.

Выхожу из лифта, втягиваю на прощание ее запах и гордо иду… твою мать, направо, за ней. Разворачиваюсь, едва не сбив уборщицу. Самому смешно.

Умываюсь в туалете, смотрю на свое отражение в зеркале. Взгляд такой наглый, хитрый, будто я что-то задумал, но еще не понимаю, что. Дождусь ее завтра на этом же месте? Подкараулю в кафе? Может, кофе тоже ее ритуал.

Не думаю, что мне что-то светит, просто хочу снова ее увидеть. Хотя думаю, конечно. И похер, что ничего не светит. Буду светить сам.

Смотрю на часы — уже одиннадцать. Достаю из кармана мятую визитку — четыреста четвертый кабинет, на этом этаже. Выхожу из туалета, ищу нужную дверь, стучусь — “Можно?”. Заглядываю в кабинет — и остолбеваю.