Буря и везение

Буря и везение

В тот осенний вечер в Вильнюсе, где старый город пропитан запахом мокрого булыжника, жареного хлеба с чесноком и лёгкой горечью литовского пива, я стоял под настоящим потопом, следя за сантехником-жуликом. Этот тип с лицом провинциального святого только что «починил» мне трубы в арендованной квартире на улице Пилиес так, что они теперь каждое утро исполняли арию из «Травиаты» — с бульканьем и свистом. Дождь хлестал по лицу, как разгневанный режиссёр по актёру, а я, вместо того чтобы бежать в ближайший бар «Швянтас Якас», вдруг ощутил внутри странный щелчок. Будто кто-то в небесной конторе перевернул песочные часы и сказал: «Ну что, попробуем по-другому?»

Мир стал податливым, словно тесто под руками умелой пекарши. На следующий день в очереди за кофе в «Макдоналдсе» у проспекта Гедиминаса известный местный хам — тот самый, что обычно материл всех на трёх языках — вдруг поперхнулся, пробормотал «atsiprašau» и даже уступил мне место у кассы. Я списал на усталость бармена. Но совпадения, как заметил когда-то Воланд, имеют дурную привычку превращаться в закономерность.

Через неделю я уже экспериментировал сознательно. В парке Вингис, где вековые дубы качаются, как пьяные великаны, под густым снегопадом, который валил сплошной стеной, я развернул тайцзы. Раньше в такую погоду я сидел дома с книгой Акунина и чаем, а тут — потянуло. Движения «отталкивание обезьяны» и «белый журавль» выходили сами собой, снег таял на плечах, не успевая лечь. А наутро в маленькой пекарне на Ужуписе официантка, чей язык обычно был острее штыка, вдруг улыбнулась мне, как старому любовнику, и принесла лишний круассан «за счёт заведения».

Потом судьба занесла меня на юг Австрии. Грац, с его красными черепичными крышами и уютным буржуазным шармом. Я поднялся на Шлоссберг — ту самую «лысеющую» гору с крепостными руинами и часовой башней Uhrturm, которая смотрит на город, как строгая тётушка. Порывистый ветер с Альп рвал куртку в клочья, выл в ушах, как обиженный берсерк, а я стоял там, раскинув руки в позе «обнимать луну», и думал: «Если это случайность — пусть повторится громче». Ветер послушно усилился, а через день тот самый сантехник-жулик (я продолжал его отслеживать по электронной переписке) вдруг сам позвонил из Литвы и, заикаясь, предложил вернуть не половину, а почти все деньги «по велению совести». Совести! У него она, видимо, проснулась от моего альпийского ветра.

В северной Италии события закрутились плотнее. Сначала Милан: парк у каналов Навильи, где вода стояла по щиколотку после ливня, а туристы прятались под зонтами, как мокрые воробьи. Я кружил в тайцзы среди мокрых платанов, движения текли, словно сам дождь направлял мои руки. На следующий день в лотерейном киоске у Центрального вокзала я купил билет итальянской Lotto от скуки — и выиграл достаточно, чтобы покрыть все предыдущие «ремонты» и ещё остаться на хороший ужин в траттории с оссо буко. Потом Верона: под балконом Джульетты, где до сих пор лежат записки с любовными мольбами, я стоял под внезапным весенним ливнем. Тайцзы шло легко, как ванька-встанька. А вечером в кафе хамоватый официант, который обычно обслуживал русских туристов с презрением, вдруг стал вежлив, как английский дворецкий.

В Тренто, среди предгорий Доломит, где воздух пахнет соснами и старым вином, я повторил под снегом с дождём. Эффект усилился: недоброжелатели теперь расступались не через день, а через несколько часов. Один литовский знакомый, который вечно пытался меня подсидеть в делах, вдруг прислал сообщение: «Извини, брат, я был не прав» — и исчез из переписки навсегда.

А лотереи… О, лотереи стали настоящим дьявольским соблазном. В Граце — австрийская Lotto, мелкий, но приятный выигрыш. В Милане — снова. В Вильнюсе — литовская «Викинго лото», хватило на новую куртку и билет до Италии. Не суперджекпоты, но достаточно, чтобы почувствовать себя любимчиком Фортуны. Или кем-то похуже.

Страх пришёл ночью в маленькой гостинице под Вероной. Я проснулся в холодном поту: «А если это козни? Если это не полоса удачи, а сделка, о которой я даже не подписывался?» Перепугавшись по-настоящему, я бросился искать духовных советчиков.

Раввин в вильнюсской синагоге — седой, с глазами, в которых отражались все изгнания и все возвращения — выслушал мою исповедь, почесал бороду и сказал с лёгкой улыбкой: «Сын мой, если это от Него — благодари и живи. Если от другого… раздай десятую часть. Но не торгуйся, а то обидится». Имам в Граце, спокойный, как горный озеро в штиль, кивнул: «Аллах даёт барку и забирает её. Раздай пятую — бедным, сиротам, животным. И молись усерднее». Попов я так и не нашёл достойных: один в Литве был слишком занят политикой, другой в Австрии — туризмом для паломников. В итоге я решил по-своему: раздать треть выигрышей. Половину — в приют для бездомных собак в Вингис-парке (те псы теперь смотрели на меня, как на святого Франциска). Остальное — на реставрацию старой синагоги под Веной и на помощь беженцам в Тренто. Подстраховался, как мог. На всякий пожарный.

Тайцзы в непогоду стало настоящим ритуалом. После нескольких сеансов под миланским ливнем и грацким ветром недоброжелатели начали испаряться почти мгновенно. Мир улыбался мне — или, по крайней мере, не скалил зубы.

А потом случилось то, чего я совсем не ждал. В Вероне, у того самого балкона, под ливнем, который лил, как из ведра, я выполнял «змею, спускающуюся с горы». Рядом вдруг оказалась она — мокрые тёмные волосы прилипли ко лбу, в глазах та же ироничная искра, что и во мне. «Вы тоже проверяете, не продали ли душу за сухие носки?» — спросила она с лёгким рижским акцентом. Мы разговорились. Она приехала «искать себя» после сложного развода, а нашла меня. Мы пили вино в траттории в Тренто, гуляли под снегом в парке у замка Буонконсильо, смеялись над моими «экспериментами». Через месяц — тихая свадьба в часовенке под Грацем, с видом на Альпы.

В день свадьбы суперспособность исчезла. Просто. Как будто небесный бухгалтер закрыл счёт: «Хватит, парень, баланс сведён». Недоброжелатели вернулись — но теперь я их просто не замечал, потому что рядом была она. Лотереи перестали улыбаться. Зато появилась настоящая полоса — длинная, тёплая, с запахом её волос и смехом в дождь.