Было больно. Станет легче.

Глава 1. Билет для одного.

Любила ли она меня когда-то? — вот и всё, о чём я мог думать.

Наверное, нет. Во всяком случае теперь — точно. А если сейчас её поцелуи принадлежат другому, была ли она со мной искренней, или все пять лет — сплошная ложь? Я почему-то склоняюсь ко второму варианту. За себя могу ответить без сомнений: любил и сейчас люблю. Думал, что моих чувств хватит на двоих, Кая же считала иначе и оказалась права. Досадно. Но ничего не поделаешь, я уже пытался. Не вышло.

Я ждал Каю в ярко освещенном холле на первом этаже отеля. Десятки лампочек, расположенных в каждом углу, били в глаза. Я жмурился и потирал их: после бессонной ночи хотелось закапать в каждый глаз по капле воды, чтобы прошло ощущение сухости. Но увлажнял я лишь горло, пил и пил, пока бутылка с газировкой не опустела, как и мой желудок. Поесть бы. Хотя это вряд ли. Стоило представить, как я откусываю хот-дог, горло сковало, а желудок скрутило. Пришлось сжать кулаки и склониться к коленям, чтобы не стошнило. Коньяк — явно не мое, и стоило бы остановиться после первой стопки, но это было вчера. Сейчас остались лишь похмелье и пустота. Почему-то она ощущалась, как зияющая дыра в груди, словно оттуда пропала большая часть меня. Хотя, так ведь оно и было.

Кая ушла. Она встречается с моим дядей и, кажется, любит его. Меня никогда не любила, а вот его, похоже, да. Я усмехнулся, и девушка со стойки администрации окинула меня подозрительным взглядом, как мне показалось, с некоторым презрением. Ну конечно, она могла думать о чём угодно, глядя, как какой-то тип в несвежей одежде и с тёмными кругами под глазами вот уже третий или четвёртый час (не помню) сидит и ждёт, а чего – неизвестно, притом даже для меня самого.

Я посмотрел на разбитые кулаки. Слава богу, что они встретились со стеной, а не с чьим-то лицом. Точнее, не с одним конкретным — её. В трезвом уме я бы ни за что и пальцем не тронул Каю, чего, впрочем, не позволял себе никогда, но вчера мне показалось, что я и на это способен. Волосы на руках и спине встали дыбом, когда я вспомнил, как грубо схватил её за запястье. Никогда не забуду этот испуганный взгляд: маленький хрупкий мышонок угодил в лапы к идиоту, который что-то пытался доказать.

Доказал? Теперь она наверное ненавидит меня. А Ашера - любит.

Впрочем, затея привезти Каю в Германию изначально не предполагала ничего хорошего и лучше бы мне подумать об этом раньше. Но я же был настолько глуп, будто и правда верил, что в дорогом отеле она смотрела бы на меня такими же горящими глазами, которые видел Ашер. А за ужином в ресторане мы смогли бы услышать друг от друга чуть больше, чем ничего.

«Ничего» — пожалуй, лучшее слово, чтобы описать то, что осталось от наших отношений длиною в пять лет. И не знаю, отчего больнее: думать, что Кая теперь с Ашером, или вспоминать, что именно моя измена привела к такому концу. Наверное, было бы не так обидно, не будь мы с Ашером друзьями когда-то (по ощущениям, в прошлой жизни).

Так сложно и несправедливо — всё это слишком походило на сопливую мелодраму, и сегодня я наконец прозрел, понял, что не желаю смотреть продолжение. Пришло время поставить точку, завершить сериал на пятом сезоне, пусть даже мне не придётся ждать хеппи-энда. Я всегда считал, что счастливые концовки на самом деле слишком лживы, и в жизни так не бывает. Но получается, что в дураках остался только я, а остальные получили заслуженное.

Люди проходили мимо один за другим. Все они слились в сплошное пятно, а я видел мир будто в замедленной съемке. Голова соображала туго, казалось, маленькие молотки долбили по вискам всякий раз, когда я шевелился. Поспать бы, да за всю ночь глаза так и не сомкнулись. Я не знал, куда убежала Кая и где провела эти бесконечные часы. Она не отвечала ни на одно из моих сообщений, пока я окончательно не достал её и не отправился по известному адресу. Мне и этого было вполне достаточно, главное, что с ней всё в порядке, а злится пусть сколько угодно. Я и сам от себя не в восторге.

Колокольчик над дверью дзынькнул в очередной раз. Я по-прежнему не поднимал голову и вздрогнул, когда услышал знакомый смех. Увидев Каю, я окончательно забыл речь, которую готовил всё то время, что просидел здесь. Кая изменила причёску. Ещё вчера длинные тёмно-русые волосы развевались на ветру, а теперь едва касались плеч, ниспадая каскадом. Она ещё и покрасилась, словно уподобилась этой странной блондинке, кажется, её зовут Олей. Не помню, чтобы Кая так быстро подпускала к себе малознакомых людей, но сейчас она хохотала рядом с девушкой, будто та была её старой подругой. Пожалуй, это к лучшему, так мне не придётся переживать, что оставляю Каю одну в чужой стране.

Я попытался улыбнуться, когда поднялся навстречу Кае, но, наверное, вышло глупо. Она шарахнулась от меня, как от большого злобного пса. Оля встала между нами, будто я и правда мог обидеть Каю. Черт. Видимо, она рассказала ей о прошлой ночи, значит, и правда сильно обиделась. Ещё бы!

— Позволь нам поговорить. Клянусь, я и пальцем её не трону.

Глаза Оли сузились до едва заметных щёлочек, но Кая коснулась её плеча, кивнула, и та отошла в сторону, напоследок наградив меня выражением, мол: "Только попробуй". Почему-то это раздавило меня ещё сильнее, хотя мне казалось, что хуже уже некуда.

"Есть и будет", — понял я сразу, когда Кая сделала шаг назад и спросила холодным тоном: — Куда собрался?

Я обернулся туда же, куда смотрела Кая, на неряшливо собранный чемодан. Я торопился и запихнул вещи не глядя, даже прихватил одну из её футболок, которая теперь торчала из-под замка.

— Ты права. Между нами всё кончено. Это я — дурак, не хотел признавать очевидное и всё испортил. Ты простишь вчерашнюю выходку? Я бы никогда...

— Возвращаешься в Сиэтл?

Я кивнул.

— Тебе очень идёт новая причёска.

Кая опустила плечи, и я, собрав волю в кулак, подошёл к ней и напоследок коснулся губами её тёплой щеки. Кая не оттолкнула меня, и, возможно, это уже можно счесть успехом. Я вернулся за чемоданом, передал ей футболку и ушёл, не дожидаясь ответа. У меня не было и мысли, что Кая как-то попытается остановить меня. Разве что из-за страха остаться одной, но даже для этого она слишком горда. Да я и сам не желал оставаться — бестолку.

Глава 2. Помешанные на идеальности.

Я вернулся в место, которое едва ли назвал бы своим домом. Скорее, это дом Ричарда, особняк Мэнсонов, гнездо, из которого отец со спокойной душой выпнул нас с матерью. С тех пор, как они разошлись, я лишь изредка приезжал сюда.

Ашер был поздним (и, вероятно, незапланированным) ребёнком, и бабушка с дедушкой умерли задолго до его совершеннолетия. Отцу пришлось забрать его на воспитание, что всегда считалось достаточным оправданием того, почему он не интересовался моей жизнью и не помогал маме.

После возвращения в компанию Мэнсонов, я навещал отца гораздо чаще, так обязывали дела, но особой радости никогда не испытывал. Повсюду виделась жизнь, которой Ричард лишил меня.

Войдя в дом, никто бы и не подумал о нашем родстве. Здесь не было ни одной фотографии: ни моей, ни маминой, а о совместных и упоминать не стоит. Впрочем, выглядел он скорее как выставочный, нежилой, разве что плёнки на мебели не хватало. Семейный уют не для отца, порой не понимаю, для чего он вообще женился на маме и зачем у них родился я.

После перелёта я решил принять душ. Думал, что он поможет расслабиться, но получилось ровно наоборот: я раскис, как таблетка для посудомоечной машины. Будто вместо воды на мою голову пролились воспоминания и сожаления. Много, очень много! Пришлось сжать челюсти, чтобы сдержать слёзы.

Не хватало ещё, чтобы Ричард увидел меня таким — слабым и жалким. Порой на него находили отцовские чувства, и в те редкие встречи он не упускал возможности поучать меня, а заодно высказываться о том, что воспитание матери никуда не годится. В свой адрес я слышал немало нелестных слов: "Слабак, нытик, трус. Ты, Лео, безвольный, как половая тряпка!" Он даже не пытался разобраться, почему я плачу или злюсь, лишь повторял, что слезы — это слабость, а слабость — удел сопливых дураков. Ричард себя таковым не считал и, даже стоя на могиле бывшей жены, не проронил ни слезинки.

Я тоже старался держать лицо перед ним, даже когда мою ногу насквозь пронзил гвоздь, я лишь прикрыл глаза от боли и закусил щеки, но не издал ни звука. Но на похоронах мамы я, конечно же, сдался, и не Ричард утешил меня — это сделал Ашер.

Тогда мне не было стыдно перед ним, я вообще не беспокоился о том, что он подумает, но сегодня не тот случай. Мне и так придётся объяснять, почему неожиданный отпуск закончился так скоро. Я не хотел говорить отцу о Кае, а об Ашере — тем более. Они оба были в нашем доме под запретом: Кая — с самого начала, а Ашер — после конфликта и раздела родительского имущества между ним и моим отцом.

Я прислонился лбом к прохладному кафелю. Невозможно даже представить, как собрать из меня нормального человека, который вновь сможет работать без сбоев. Во мне будто загоралось табло "мусор", при каждом воспоминании о прошлом. Меня отправили в утиль сразу два человека, в которых я когда-то верил, и любил. Как выбросить их из больной головы?

Раньше, увлечённый работой, я видел мир словно таблицу в Excel. Сетка, сетка, сетка, и в ней цифры. Часто забывал о банальных вещах, вроде еды или сна. Сейчас линии в таблице сменились прутьями, цифры — двумя именами, а сам я застрял в этой клетке и не понимаю, как поверить в абсурдную реальность? Моя девушка с озорным блеском в глазах рассказывает о моём же дяде и их поцелуе. Разве в такое можно поверить?

Если бы в голове существовала функция, позволяющая стирать воспоминания, не только плохие, но и хорошие, я бы, не задумываясь, воспользовался ею и жил спокойно.

Не понимаю, зачем Кая сняла то видео, на котором обнимает Ашера в больнице и признается ему в любви? Она приводит меня в пример, а потом добавляет, что со мной всё было иначе и наши чувства — не настоящие.

«Страсть и нежность в одном флаконе: вот ты каков, Ашер Мэнсон» — эти слова ещё долго будут звучать в моей голове.

Знаю — сам виноват. Нечего было лезть в облако, которое незаметно превратилось в её личный дневник. Я надеялся, что там смогу найти маленькую ниточку, по которой верну наши отношения, но оказалось, что меня там вовсе не ждут. И как она так легко от меня избавилась?

У меня не было сил. Любовь- гораздо хуже гриппа, потому что во втором случае, ты можешь принять жаропонижающее с малиновым или лимонным вкусом, и оно рано или поздно взбодрит. От любви лекарства нет, но она тоже приносит физическую боль и недомогание.

Сейчас точно нельзя хандрить, вечером у отца состоится праздник, по случаю контракта с испанцами, и поскольку я вернулся невовремя, он точно не простит отгула. К тому же, это касается и меня: именно я наладил связь с представителями одной из самых крупных торговых площадок Испании, что позволило химии Мэнсонов выйти на новый рынок.

Я знаю, что это не единственный и, возможно, не основной бизнес отца, но в другие его сделки я никогда не хотел вникать. Интересно, что-то изменилось бы, вырасти я под его крылом? Он неохотно признавал, что во мне есть толк, и даже не представлял, каких усилий мне это стоило. И конечно, я старался не ради его поощрения; если бы не болезнь Грейс (матери Каи), я бы ни за что не согласился работать в связке с Ричардом. Наш дуэт как сода с лимонной кислотой: всё бурлит и шипит угрожающе, и один обязательно погасит другого.

Поначалу я стал для отца «мальчиком на побегушках». Он давал мне мелкие поручения: «Отвези бумаги в северный филиал», «Метнись в архив» или даже «В офисе закончился кофе, а доставка назначена через два дня, ты знаешь, что делать». И я знал. Злился на отцовскую ухмылку, которая не скрывала, насколько я ничтожен в его глазах. Но всё равно шёл до чайной лавки и выбирал нужные зёрна. Как будто это могло научить меня, как найти прореху среди множества отчётов, а затем выяснить, на каком из заводов пропала крупная часть партии. Этому я вскоре тоже научился, и тогда отец назначил меня главной ищейкой. Я, подобно секретарю, звонил поставщикам, чтобы узнать, как скоро приедет партия; потом другим, которые отгружали готовый продукт от нас; связывался с магазинами, как розничными, так и торгующими через интернет.

Глава 3. Человек - ананас.

Прическа, тщательно уложенная гелем на одну сторону так, чтобы не торчало ни одной волосинки. Черный костюм, выглаженный, с отпаренными стрелками – всё как полагается. Отцовский визажист (да, оказывается, теперь и такой имеется) даже закрасил синяки на моём лице и то же проделал со сбитыми костяшками на руке.

Теперь я скорее походил на кукольного Кена, чем на живого человека. Мне совершенно не нравилось отражение, такое же холёное и притворное, как всё в нашем доме. Я с трудом сдерживался, чтобы не встряхнуть головой, рассыпав почти часовую укладку, и не расстегнуть пуговицы на рубашке, из-за которых было трудно дышать.

При виде меня отец искренне улыбнулся. Ну конечно, теперь я соответствовал его «стандартам качества». Сам он недалеко от меня ушёл: волосы на голове заметно поредели за последние годы, но он продолжал красить их в чёрный цвет, пытаясь избавиться от седины, тронувшей даже бороду, выстриженную точно под линейку. Костюм на несколько размеров меньше, под которым он носил корсет, чтобы скрыть возрастной живот. На кипенно-белой рубашке — синий жилет в белую полоску, а в кармане — неуместная искусственная лилия. Не нужно быть стилистом, чтобы понять, что дорого — вовсе не значит «к лицу», даже если ты подлец. Но вряд ли кто-то сказал бы ему об этом, да и я не настолько смел.

Я вошёл в банкетный зал, раздвинув штору из стеклянных гирлянд. Повсюду стояли цветы, не искусственные, как украшение отца, а настоящие. Целая поляна попусту полегла, чтобы кучка богатеев устроила вечер лести, после которого каждый выложит одинаковое фото. Я улизнул, едва завидел фотографа, понимая, что рано или поздно попаду в объектив.

Возле стен расположились столы с накрахмаленными скатертями, на которых пёстрыми пятнами разложились угощения: от корзинок с икрой до канапе со всевозможными видами сыра. Официант, одетый менее богато, но столь же ухоженно, раздавал гостям бокалы с шампанским; один он предложил и мне, и я не стал отказываться.

Осматриваясь вокруг, я наделся найти кого-нибудь, кто мог бы скрасить этот вечер. И вдруг увидел её. Эмма стояла неподалёку и ослепительно улыбалась.

Я хотел было уйти, затеряться в толпе, но она уже заметила меня.

—Лео!

Не было никакого желания встречаться с Эммой, говорить или даже просто вспоминать о ней. Секс между нами произошёл спонтанно, но по обоюдному согласию. Чего я точно не хотел, так это чтобы она сняла всё на видео и отправила моей девушке. И теперь, глядя на Эмму, я видел образ Каи, плачущей и заставляющей меня смотреть кадры измены. Да уж, вот такой подарочек выдался! Для нас обоих.

—Чего тебе?

Эмма смотрела на меня кукольными голубыми глазами. К сожалению, я не нашёл в них коварства, сколько бы не пытался. Она даже не понимала, что натворила.

—Ты до сих пор обижен на меня?

—Нет, что ты! —Бросил я холодно и направился в сторону уборной.

С каждым шагом мне казалось, что воротник рубашки оплетал горло, словно змея, и вздохи становились всё труднее. Я расстегнул верхнюю пуговицу и склонился над раковиной. Даже умывание прохладной водой не помогало: Кая никак не выходила из головы. Чёрт! Прежде я не видел её настолько подавленной, и не знаю, как скоро чувство вины оставит меня, позволит забыть растёкшуюся тушь и дрожащие губы Каи. Я ненавидел себя за то, что предал её. А сколько же глупостей я ей наговорил!

Я с головой опустился под кран, наплевав на половину тюбика лака для волос, который стилист потратил впустую. Вода стекала по позвоночнику, до самых брюк, заставляя одежду прилипать к телу. Меня пробрала дрожь, но я бы целиком залез в раковину, лишь бы избавиться от удушья.

Из горла вместе с первым глубоким вздохом вырвался не то стон, не то рык. Я снова мог дышать и делал это с жадностью.

Кто-то прикоснулся ко мне. Я обернулся и увидел встревоженную Эмму. Она не задавала вопросов, молча расстёгивала мою рубашку, а я стоял заворожённый и не знал, чего она хочет.

Расправившись с последней пуговицей, Эмма сняла с меня рубашку и засунула её под электросушилку. Я прижался оголённой спиной к холодному кафелю и наблюдал за тем, что будет дальше, так и не найдя, что сказать.

— Ты выбрал не лучшее время для душа, как впрочем и место. —Только и произнесла Эм, перекрикивая шум.

— Зачем ты пошла за мной?

—А я бы и не пошла. Хватило адреса, по которому ты меня отослал. Мистер Мэнсон попросил найти тебя, сказать, что скоро начнётся его речь и ему не помешало бы немного твоего внимания, но я не знала, что ты...— Она наконец убрала рубашку и сушилка затихла, как на время замолкла и сама Эмма. Она осеклась, пытаясь подобрать слова,— давно с тобой началось такое?

—Нет. Второй раз.

—Похоже на паническую атаку или вроде того. Ты обращался к доктору?

— Да, я... да. — сказал я, забирая рубашку и снова надевая её. — Спасибо, что помогла.

Эмма смущённо улыбнулась, и мы вместе пошли в зал. Я продолжал застёгивать пуговицы на ходу, что, конечно же, не ускользнуло от всевидящего отцовского взгляда — эдакое око Саурона, но с вольным толкованием. Когда я подошел к нему, отец неловко откашлялся, извинился перед собеседниками и, взявшись за мой локоть, увел в сторону. Отец решил воспитывать меня, порицая, как мальчишку, втихаря скурившего сигарету во время семейного застолья. Сохраняя улыбающуюся маску, Ричард процедил сквозь зубы:

—Ты что такое творишь? Хочешь чтобы отец Эммы решил, что ты блудня какая-то? Неужели не мог дождаться окончания встречи?

—Это не то, что ты подумал. Совсем не то. Я намочил рубашку и...

Я понял, что оправдание звучит нелепо, да оно ему и не нужно, поэтому выставил перед ним ладонь, намекая, что не готов к семейной драме, тем более здесь, при всех.

—Извини, отец. Я ужасно себя чувствую. Наверное, мне стоит поехать домой, чтобы не раздражать никого кислой миной.

Глава 4. Притворство.

«Интересно, чем ты занимаешься сейчас и о чём думаешь? Я сижу в парке и сожалею, что мы были здесь вместе всего лишь один раз. Я знаю, что не отправлю тебе это письмо, и ты никогда его не прочтёшь, но мне так хочется поговорить с тобой, что я почти теряю рассудок.

В самолёте я познакомился с девочкой, такой маленькой, но мудрой не по годам. Она подсказала мне, что если я не могу позвонить тебе, то можно пообщаться вот так, на бумаге. Я очень скучаю по тебе, Кая. Очень!

Помнишь наше первое свидание? После знакомства мы целую неделю не выходили из твоей квартиры, и нам было хорошо вместе. Мы питались едой из доставки, пока не закончились деньги. И когда я пригласил тебя прогуляться, то даже не мог угостить мороженым. Ты, наверное, сочла меня ужасным ворчуном, но я чувствовал себя неловко и только оттого молчал. Потом ты разозлилась и спросила прямо, почему я не говорю с тобой и хожу с недовольной миной, помнишь? И я рассказал тебе, меня совсем не пугало, как я буду выглядеть в твоих глазах. Когда ты узнала о моём беспокойстве из-за денег, то рассмеялась и ответила, что я нравлюсь тебе таким, какой есть, и что хватило бы сорванной ромашки.

Тогда-то я и привёл тебя в Салмон Бэй, до которого мы шли почти целый час. Я сказал, что отойду ненадолго, мол, надо срочно позвонить, а вернулся с ромашкой в руках. Я украл её для тебя. Ты так хохотала надо мной и сказала, что теперь это твой любимый цветок, и взяла обещание, что я подарю его снова на нашу годовщину. А я ответил, что ты самая красивая из всех ромашек, и с тех пор так тебя и называл. Наверное, я воспринял твои слова слишком серьёзно и стал дарить ромашки на каждый праздник, а иногда и просто так. Сначала тебе это нравилось, потому что нравился я сам, а после ты несколько раз намекала, что моя предсказуемость раздражает. Я не понимал этого, а теперь до меня дошло, что предсказуемость — это первая ошибка, из-за которой я тебя потерял. И знаешь, наверное, я и сейчас не слишком изменился. Угадай, какой принт на блокноте, в котором останутся эти строки? Жаль, что я не могу услышать твой голос. Мне даже ворчания твоего не хватает. Я всё ещё люблю тебя, Кая».

Я поставил точку и достал из кармана трезвонивший телефон, который разрывался уже минут пять. Он отвлекал меня и едва не сбил с мысли, но я нарочно не поднимал трубку, думал, что звонит отец...но нет— это был не он. На экране высветился номер человека, звонка которого я ждал и боялся одновременно, как похода к стоматологу: знаешь, что рано или поздно придётся, но оттягиваешь любым способом.

— Слушаю, — сказал я, закинув ногу на ногу и сжимая от нервозности блокнот.

— Привет. Нам с тобой надо поговорить, и лучше, чтобы это произошло до возвращения Каи. Давай встретимся.

— Даже не знаю, — я пытался говорить равнодушно, но от голоса Ашера рану в груди жгло с новой силой. — Много дел накопилось, так что вынужден отказать.

Я положил трубку. Да, повёл себя как ребёнок, чего не делал в отношениях с дядей никогда. Мы решали конфликты словами, он, в отличие от отца, настаивал на том, что обиды надо проговаривать. Но тогда мы ссорились из-за прогулов в школе, выкуренного косяка или разбитой статуэтки, когда они с отцом возвращались из очередной командировки.

Как можно обсуждать то, что девушка, которой я собирался, но так и не сделал предложение, теперь с ним? Будь я на его месте, бежал бы с ней из страны или хотя бы в другой штат, лишь бы никогда не встречаться глазами. Отношения выясняют во время игры, а не после — в нашем же случае мы уже не соперники. Ашер снова перезвонил, но я отправил его контакт в «чёрный список». Не общались последние пять лет, значит, оно и не нужно. Я уже смирился, что его нет в моей жизни, и не придётся проходить через эту боль снова.

Я не знал, куда мне податься. Возвращаться домой не хотелось, но и заведения для потерянных душ я никогда особо не любил. Все друзья остались в далёком прошлом; после того как я лишился отцовских денег, они один за другим отказались от меня. Наверное, это глупо, но я решил позвонить Майку. Мы мало общались, но, просидев в парке почти полтора часа, я вспомнил только о нём. К моему удивлению, он согласился пропустить со мной пару бутылок и даже пригласил к себе. Пока я дошёл до магазинчика, он как раз закончил работу и уже ждал меня снаружи. Было непривычно видеть его в обычной одежде — чёрной толстовке и поношенных джинсах — вместо яркой форменной футболки. Даже фиолетовая копна волос на голове выглядела приглушённо и вполне обычно.

Майк хотел оплатить покупки, но я вызвался сделать это сам, ведь он и так принял меня в гости без всяких вопросов, хотя наверняка чертовски устал после смены. Я думал, что поначалу нам будет неловко поддерживать разговор, но мы почти сразу нашли общий язык: Майк, как и я, интересовался машинами, которые многие списывали в утиль. Такие экземпляры доживали свои деньки до того, как отправиться на металлолом, и находились где-то между старинным, дорогим раритетом и новомодными, безвкусными моделями. Они мало кого интересовали, но я питал к ним тёплые чувства, потому моя «Вольво» семидесятых годов вот уже третий раз за месяц отправилась на ремонт. Отец настаивал, что от неё надо избавляться и ездить на такой — значит позорить фамилию, но для меня моя машина была особенной.

Оказалось, что у Майка есть собственный гараж, в котором он со старшим братом подрабатывал починкой авто. Узнай я об этом раньше, отвёз бы к ним и свою ласточку. К тому же я совсем не против был поковыряться в ней вместе с ними, посмотреть, какова она внутри. Когда я был помладше, то и сам мечтал связать жизнь с мастерской, восстанавливать машины, имеющие иную цену — не денежную. Но с моим отцом о таком занятии даже речи не шло, поэтому предложение Майка пойти вместо квартиры в гараж вызвало во мне детский восторг.

Мы просидели в гараже до поздней ночи. Перепачканные в мазуте и машинном масле, после нескольких выпитых бутылок, мы прилично разоткровенничались. Наша «мужская тусовка» к тому времени вполне себе превратилась в девичник, только вместо растекшейся туши мы размазывали по лицам грязь. Не знаю, сколько раз за этот вечер я повторил имя Каи — она, наверное, устала икать, а Майку, как я думал, надоело меня слушать, даже если внешне он не давал на это ни намека. Он тяжело вздохнул, усевшись рядом со мной на спинку дивана, пропахшего бензином, и сказал:

Глава 5. Чертов блокнот с ромашками.

Я понапрасну ворочался в кровати. Несмотря на усталость, сон как рукой сняло, и не помогали ни овцы, ни даже две таблетки снотворного.

Рука по привычке потянулась за телефоном, и сам не знаю как, опомнился, пролистывая десятое фото Каи. Она оживала — это было заметно и по улыбке, вновь засиявшей на её лице, и по страницам в социальных сетях, на которые она теперь регулярно постила. Вот и сегодня появились новые фотографии. Мне понравились все, но дольше всего я задержался на селфи: она сидела рядом с той странной блондинкой, которая заточила на меня зубы в первый же день. Не понимаю, что между ними общего? Они настолько непохожи, как кипятильник и термопот, акустическая система и аппарат для глухих. Однако Кая выглядела счастливой — это не могло не радовать. Я, наверное, засранец, что бросил её там одну, но в итоге одиноким остался я сам, снова. Удивительно, но, глядя на неё, я не чувствовал боли, наоборот, во мне разыгралась странная гордость: Кая не нуждалась в спасении, не нуждалась во мне, и это приносило спокойствие.

Но кое в чём я всё ещё могу помочь, и, судя по тому, что собираюсь устроить завтра, решил позаботиться об этом заранее, пока отец не перекрыл кислород.

Переместившись из постели за стол, я открыл макбук, которым не пользовался уже... пять, шесть лет? Он до сих пор не лишился заводской плёнки и, пожалуй, будет дальше стоять запакованным, пока отец не решит его кому-нибудь сбыть. Для работы меня вполне устраивал старенький Acer — более шумный, зато точно не превратится в кирпич после выхода новой версии. Из всей яблочной техники я предпочитал только айфон, но сейчас время такое — даже у бездомных модели не старше восьмой.

Я вбил данные с общего с Каей аккаунта, наверное, лишь для того, чтобы убедиться, что там и правда новый пароль, и у меня больше нет шанса заглянуть в её личный онлайн-дневник. Пришлось создать новый, уже на свою почту. Так непривычно — ни одного счастливого момента, абсолютная зудящая пустота. Всё, что осталось от нас, от пяти лет отношений, — несколько общих снимков в фейсбуке, и те лишь у меня. Кая вырезала нас из своего профиля почти две недели назад, в день моего приезда, аккурат перед тем, как я вернулся из Германии. Интересно, знай она сразу, что я навещал её маму, — я бы мог что-то изменить? Да какая, к чертям, разница!

Я выписал чек на оплату лечения матери Каи. Да, между нами больше ничего нет, но я дал обещание, что помогу ей, если не ради Каи, то ради самой Рейчел. Она довольно непростая женщина, но у нас оказалось достаточно времени, чтобы узнать друг друга получше до того, как отторгаемая печень не превратила её в беспомощный овощ. Я провёл много часов с ней во время перелёта, многочисленных анализов, которые ей пришлось сдавать, и даже приносил ей кофе, когда она сидела на диализе, за что нам обоим досталось от её лечащего доктора. Она оказалась не так уж плоха и очень переживала, что так мало времени уделяла дочери. Я взял с неё обещание, что, поправившись, она первым делом наладит отношения с Каей, и готов сделать всё, чтобы у них был шанс.

Интересно, а есть ли он у нас с Ашером? Смогу ли я когда-нибудь, как прежде, говорить с ним по душам, пить вместе кофе или что-нибудь покрепче? Смогу ли простить его и не вспоминать то видео, на котором Кая целует его без сознания в больнице? Кая заслуживает такого, как Ашер. Он был не просто моим дядей, но и самым лучшим другом, единственным, кому я без сомнения доверил бы собственную жизнь.

Открыв блокнот с ромашкой, я взялся за новое письмо. Не сразу смог выразить всё то, что хотел сказать, даже вырвал несколько зря потраченных листов, которые к тому же закапал слезами, как девчонка. Блокнот похудел. Если быть точнее, он походил на дистрофика к тому времени, как я наконец уловил ниточку и переходил от одного предложения к другому.

Как же должно быть тяжело писателям! Я не могу рассказать о своих чувствах, а они долгие часы, дни и даже месяцы копаются в головах несуществующих людей. Я представил, что также мог быть чьей-то выдумкой, и на лице появилась болезненная улыбка. Эй, автор, у тебя всё в порядке с менталкой? Ты спокойно ешь и спишь после того, как исполосовал мою жизнь к чертям собачьим? Скажи, что книгу обо мне хотя бы увидят свет. Хотя ты, должно быть, такое же израненное нечто и никогда не наберёшься смелости заявить о себе. А если я ошибся, то живи и радуйся, что тебя, в отличие от меня, придумал кто-то более адекватный. Полный вздор. Уже давно известно: здоровые люди книг не пишут. И я больной, такой же, как и ты, потому что вместо сна сижу за столом и пишу девушке, которая не то что мои письма читать не захочет, она, вероятно, предпочла бы вообще никогда не знать о моём существовании.

Я усмехнулся и смахнул с лица очередную слезу. Идиот. Какой же ты, Лео, бестолковый идиот! Последняя точка, после которой я на самом деле говорил бы ещё и ещё, но не могу. Ты часто жаловалась, что я не слушаю тебя, замалчиваю ссоры и делаю вид, что всё в порядке. Я не мог понять этого, пока не лишился твоего голоса. Надо было...надо было говорить так много, чтобы пересохли губы, а потом целовать, целовать тебя, бесконечно, но почему-то я не делал этого. Сейчас жалеть уже поздно, и изменить ничего нельзя, и как это часто бывает- я заплатил за ошибки слишком высокую цену. А теперь всё, что мне осталось - говорить с самим собой, точно я и правда сумасшедший.

Я схватил со стола блокнот, оставив нетронутым лишь письмо, которое уже лежало на полочке. Он выглядел таким жалким. Я испортил и его, пока искал подходящие слова. Блокнот так похож на наши отношения, что я возненавидел его. Я вышел на балкон, прикурил сигарету и поджёг ею обложку с ромашками. Ненавижу ромашки! Ненавижу тебя, Кая, и себя тоже. Глотая дым, смешанный с солёными слезами, я чувствовал, как горло сжимается от боли. Что сказал бы отец, увидев меня таким? Мама точно обняла бы, но её рядом нет, у меня вообще ничего не осталось. Я уеду, точно уеду, может быть, уже завтра. Блокнот полыхал, и я, едва не обжёгшись, бросил его на кафель и растоптал пепел.