Бывшая графиня

Глава первая (1)

Мир перестал трещать и рушиться, и я услышала смех.

Все, что я помнила — неправдоподобно огромное нечто в боковом зеркале, неотвратимо надвигающееся на меня. Я успела рассмотреть белый плоский капот, чистый номерной знак, включенные фары ближнего света, а затем все исчезло, были скрежет и звон, и все превратилось в рассыпающийся острым стеклом калейдоскоп.

Меня должно было перемолоть, как в жерновах, сдавить, не оставить ни единого живого места, но лишь саднила ссадина на локте, будто я неудачно упала с велосипеда на низкой скорости. Пахло конским навозом и пряной весенней гнилью, дребезжал тонкий звон в ушах, перед глазами плавали темные мутные круги, дальше собственного носа я ничего не видела. Разве что руку — тонкую, натянутую до запястья в темно-синюю ткань. Я дернула плечом, локоть откликнулся острой короткой болью, и тонкие пальцы чужой руки сжались, хватая грязную жижу.

При аварии меня вышвырнуло из машины, это спасло. Подводят зрение и слух, я вижу то, чего нет в реальности, я получила травму головы, но жива, и это главное, а глумливый смех и злорадные крики, которые я начала различать, пустое.

— Дурная барыня! Дурная! Растащиха! Распутня!

— Вставайте, барыня, подымайтесь! Негоже так, под копытами, барыня, лежать! Городового кликнут!

— Ишь, разлеглась! А ноги-то, ноги-то голые! Растащиха!

Зрение возвращалось. Повсюду меня окружало что-то сильное, длинное, тонкое и, как ни странно, живое, сквозь пальцы сочилась странная вязкая грязь, непохожая на прекрасно знакомые лужи, и пахнущая совершенно не так. Сколько раз меня, как и любого прохожего, смачно окатывала пролетевшая мимо машина, и сколько раз я, как и все, посылала на голову идиота-водителя кары. Трудно сказать, настигла ли кара хоть одного…

В ухо мне кто-то захрипел, я в ужасе подскочила, снова ударилась локтем, заполошно повернулась и уткнулась в морду склонившейся ко мне лошади. Лошадь встревоженно фыркала, осторожно переступала ногами, и, хотя она вела себя смирно, когда меня бесцеремонно сцапали за лодыжки и поволокли животом по луже, я не сопротивлялась.

Безобидная лошадь, которой совсем не место было на магистрали, пугала больше, чем предсказуемые видения. Лошадь видением не была.

Издевательские крики и смех заглушил торопливый свисток, меня вытащили наконец на свет, и он оказался настолько ярким, что я зажмурилась.

Это свет операционной лампы, нужно довериться врачам, а все, что мне привиделось, после исправит психиатр.

— Не виноватый я, вашблагородие! Как Всеотец велик, не виноватый! Барыня выскочила, поперек неслась, дороги не разбирая! — монотонно и униженно оправдывался какой-то мужчина. — Да у кого вон спросите, не виноватый!

— Правда, правда, вашбродь! Барыня блажная, не иначе!

— Живая хоть?

— Да что ей станется?

Я смаргивала выступившие слезы, дул сильный, соленый, словно с моря, студеный ветер, и меня начало нешуточно трясти. Я облизывала губы, терла глаза, хваталась за виски, терзала длинные, густые, растрепанные волосы, забыв, что перемазана в уличной грязи, и смех становился громче и громче.

Передо мной возникло усатое лицо, и меня разве что не обнюхали. Брезгливо мне протянули руку, и я встала, не чувствуя ни собственных ног, ни чужой руки, и смех преследовал меня, как паяца на арене. Я вглядывалась в свой кошмар. Длинные, мрачные одежды, женщины все в платках, мужчины в головных уборах, забитая людьми и конными экипажами проезжая часть, все встали, всем интересно, серое небо царапают голые продрогшие деревья, везде камень и покрытый патиной металл, и возвышается громада казенного здания.

Городовой, тщательно вытерев запачканную перчатку, опомнился и сунул в рот свисток.

— Барыня! Барыня! Барыню переехали! Ой, святы-святушки, барыню переехали! Куда смотрел, Акимка, кривая твоя харя! Ай, барыня!

Под пронзительный бабий визг, рьяный свист городового и улюлюканье меня опять схватили и поволокли, и я не противилась, лишь рассматривала неровную брусчатку и бесконечные лужи на ней. Свистел, разгоняя зевак, уже не один городовой, а несколько, и замершая улица вздрогнула, забурлила, вернулась почти мгновенно к прежнему упорядоченному хаосу, а я смотрела на мир вокруг, боясь что-то понять.

Я совершенно точно не пострадала и боль в локте перестала замечать. Мне холодно, мне давит грудь, но это не сломанные ребра, а корсет. Корсет, который только что мне наложили на сломанные ребра травматологи.

— Барыня? — плаксиво всхлипнула визгливая баба и, размахнувшись, сильно ударила меня по щеке. — Глянь, Акимка, живая… Барыня, чего кинулись-то? Акимка, укрой барыню чем, застынет.

— Да чем? — на меня смотрел единственным глазом молодой бородатый парень и отмахивался от низенькой, похожей на колобка, полногрудой женщины в длинном сером платье, но с неожиданно ярким платком на плечах. Синие, красные, желтые цветы меня заколдовали, я не могла отвести от них взгляд, хотелось прикоснуться к ним пальцем и убедиться в их существовании. — Нюрка, вона, платок сыми! — сообразил наконец Акимка и, не дожидаясь, пока Нюрка прочухается, сорвал с нее платок и издалека, словно я была прокаженной, накинул его на меня.

Не стало ни теплее, ни спокойнее, хотелось закрыться от мира, который меня пугал. Зачем меня вытащили из-под лошадиных копыт, там было так хорошо, и не было ни конных офицеров, кидавших на меня высокомерные взгляды, ни дам, хихикавших в мою сторону из будто нарочно замедлявших ход колясок, ни прочего сброда, тыкавшего в меня пальцами.