Бывшие

1

2003 год, конец июня

Жара стояла такая, что даже мухи на подоконнике замирали, обессиленные. Воздух в их общей с сестрой комнате был густым и сладким — пахло пылью, спелой черемухой за окном и дешевым лаком для волос, который Ольга щедро разбрызгивала перед зеркалом.

— Ну сколько можно вертеться? — Аня, сидя на краю своей кровати, нетерпеливо стукнула пяткой о ножку. — Мы уже полчаса как должны были выйти.

— А ты не торопи, мисс Умница, — Ольга, не отрываясь от отражения, провела кисточкой с тенями по веку. — А то опять в своих книжках закопаешься и с ума сойдешь. Тебе бы о жизни настоящей подумать.

Аня сжала губы.

Она не считала себя затворницей.

Просто шумные гаражи, водка из пластиковых стаканов и приставучие взгляды парней из компании Сашки Попова — все это казалось ей бессмысленной тратой времени.

Ей уже стукнуло восемнадцать, а мир был полон другого: страниц остросюжетных романов, планов уехать в Питер и поступить на журналиста, долгих прогулок с Янкой по вечерним улицам, когда они мечтали вслух о будущем.

Даже сейчас, на столе, под открытым учебником по литературе лежала закладка с расписанием вступительных.

— Я не с ума схожу, а к экзаменам готовлюсь, — возразила Аня, вставая и подходя к окну. — В отличие от некоторых.

Ольга фыркнула, закалывая волосы заколкой-крабом.

— Ага, готовишься. Потом будешь всю жизнь в этой дыре сидеть, как мама, если не перестанешь тупить.

Колкое замечание сестры звучало несправедливо.

Аня не тупила. А просто знала, что есть нечто большее, чем этот поселок, эти вечеринки и парни, которые после техникума видят себя только на заводе или в РЖД.

Она поймала свое отражение в стекле — темные волосы, собранные в небрежный хвост, простое ситцевое платье. Рядом с яркой, накрашенной Ольгой она казалась себе блеклой тенью.

— Ладно, — сдалась Аня, поворачиваясь к сестре. — Пошли. Но ненадолго.

Ольга лукаво улыбнулась, протягивая ей свою помаду.

— Вот и умница. Глядишь, и повеселишься. А там, кто знает... Может, и твой принц на белом «Жигуле» найдется.

Аня скептически взглянула на ярко-розовый тюбик, но взяла его. Возможно, сестра и была права. Хотя бы на одну ночь можно отложить учебники и конспекты.

За окном медленно садилось солнце, окрашивая улицу в золотистые тона.

Они вышли из своей комнаты, и густой, сладковатый запах лака для волос смешался с ароматом вечернего чая и старой мебели. В гостиной, в сизой дымке телевизора, неподвижно сидела Татьяна Никитична. Экран мерцал, освещая ее очки, а голос Малахова доносился из динамиков, взволнованный и настойчивый.

Мать не повернулась, лишь скользнула взглядом по дочерям, застывшим в дверном проеме.

— Куда это вы, стрекозы, намылились в такой час? — спросила она, не повышая голоса.

В ее тоне не было ни осуждения, ни тревоги — лишь привычное, чуть отстраненное любопытство.

Ольга, сияя заранее приготовленным триумфом, выступила вперед, словно выводила на сцену дрессированного медведя.

— Вывожу нашу затворницу в свет, мамуль! — объявила она, картинно взмахнув рукой в сторону Ани. — Спасаю сеструлю от неминуемого сумасшествия!

Аня фыркнула, подбирая с вешалки свою легкую ветровку.

— Не волнуйся, мам. Мы ненадолго. А если там будет скучно, притворюсь, что у меня приступ аппендицита, и сбегу. Уже репетировала. — она подмигнула матери, ловя ее сдержанную улыбку.

Татьяна Никитична медленно кивнула, снова погружаясь в голубоватое свечение экрана, где уже разворачивалась очередная семейная драма.

— Смотрите только, чтобы ваша «светскость» до больницы не довела, — бросила она им вслед, уже почти отстраненно. — И без звонков после одиннадцати. У меня завтра смена.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая знакомый мир — запах чая и спокойную усталость материнских плеч.

И тут их накрыло волной летнего вечера, теплой, густой, пахнущей цветущим жасмином и пылью, поднятой недавно проехавшей машиной.

— Фух, наконец-то! — Оля, словно сбросив оковы, встряхнула волосами и звонко щелкнула застежкой своей сумочки. — А то прямо задыхалась там.

Настроение у обеих было приподнятое, показное — у Ольги и сдержанно оживленное — у Ани.

Воздух словно искрился, обещая что-то новое. Фонари рассекали темноту желтыми пятнами, и в их свете мотыльки танцевали безумный, последний вальс.

Оля уверенно повела сестру, взяв ту под локоть, ее каблуки отчетливо стучали по асфальту.

— Слушай, там Сашка с ребятами, — тараторила она, — и, кажется, тот красавчик с техникума, Игорек... Ты его видела? В прошлый раз он про тебя спрашивал.

Аня лишь улыбалась, глядя на темный силуэт сестры. Она сама чувствовала, как ее собственное сердце бьется чуть быстрее, — не от предвкушения встречи с Игорьком, а от сладкого чувства свободы и легкого непослушания.

Они свернули за угол, и знакомые улицы стали меняться. Аккуратные палисадники сменились глухими заборами, а из открытых окон уже не доносились голоса телевизоров, а неслись с хрипом гитара и приглушенный смех. Воздух пропах бензином и диким виноградом, оплетавшим старый сарай.

— Так, тут ближе, — Оля уверенно свернула в темный проулок между двумя гаражами.

Под ногами хрустел щебень. Из-за угла доносились обрывки музыки — что-то из «Кино», кажется, «Группа крови». И смех, громкий, молодой, бесшабашный.

— Готовься, затворница, — Оля обернулась к Ане, и в скупом свете луны ее глаза блестели озорно и предвкушающе. — Сейчас окунешься в настоящую жизнь.

Аня сделала глубокий вдох, ловя знакомое щемящее чувство — смесь страха, любопытства и смутной надежды.

2

Теплые, насыщенные дни текли своим чередом, но в доме Мельниченко назревала своя, тихая буря. Татьяна Никитична наблюдала за дочерью с все возрастающим беспокойством. Она видела, как та меняется: меньше времени проводит с книгами, чаще возвращается домой с загаром на щеках и задумчивой, светлой улыбкой на губах.

И все это было связано с ним.

С Андреем Вольским.

— Аня, когда же ты наконец познакомишь меня с этим... своим кавалером? — спросила Татьяна Никитична как-то вечером, откладывая вязание.

Голос ее был ровным, но в глазах стоял жесткий, испытывающий вопрос.

Аня, мывшая посуду, замерла с тарелкой в руках. Вода текла по ее пальцам, но она не замечала.

— Мама, не надо. Он... не любит такие формальности.

— Формальности? — Татьяна Никитична сняла очки и медленно протерла стекла. — Я его в лицо не знаю, а он уже с моей дочерью шашни крутит. Это не формальность, Анечка. Это приличия.

Аня молчала, глядя на пену в раковине.

Она интуитивно оттягивала момент знакомства, словно зная, что встреча двух этих миров — ее уютного, книжного, и его шумного, пахнущего бензином — не сулит ничего хорошего. Мать, с ее строгим взглядом библиотекаря, сразу увидит все его шероховатости: неидеальную речь, простые манеры, следы рабочей смазки под ногтями.

— Хорошо, мама. Как-нибудь, — это было все, что Аня смогла выжать из себя, прежде чем снова отвернуться к раковине.

Но настоящая гроза бушевала не на кухне, а в их с Ольгой комнате. Старшая сестра стала невыносимой. Ее колкости были отточены, как лезвие.

— Опять к своему машинисту собралась? — язвила Оля, видя, как Аня поправляет платье перед выходом. — Спроси у него, сколько букв в слове «любовь». Интересно же.

— Отвяжись, Оль, — тихо просила Аня, стараясь не поддаваться на провокации.

— А что? Я же за тебя радуюсь! — глаза Ольги сверкали холодным, неприязненным блеском. — Нашла себе пару. Душа компании, весельчак... Пока не напьется и не начнет стекла бить. Ты же знаешь, какая у него репутация?

Аня знала.

Но та репутация казалась ей теперь чем-то далеким и нереальным, как старая фотография. Тот Андрей, которого она знала, был другим.

Он мог часами слушать ее рассказы о книгах, приносить ей полевые цветы, просто потому что «они желтые, как солнце», и с нежной, почти отеческой заботой поправлять на ее плече складки сарафана.

Ольга, видя, что слова не имеют эффекта, стала действовать иначе.

Она «случайно» оказывалась в тех же местах, где они гуляли, бросая на Андрея вызывающие, многообещающие взгляды. Но он будто не замечал ее. Его внимание было целиком поглощено Аней.

Андрей смотрел на нее так, словно она была единственным источником света в темной комнате, и этот взгляд служил самой надежной защитой от всех уколов сестры и молчаливого неодобрения матери. Андрей, словно забыл свои старые привычки. По крайней мере, так Ане казалось. И ради этой иллюзии, ради этого лета, она готова была закрывать глаза на все остальное...

А между тем половина лета пролетела, как один длинный, солнечный, пахнущий полынью и озерной водой день.

Андрей и Аня почти не расставались. Он заезжал за девушкой на своей старой «девятке» после ее занятий репетиторством. Иногда они ездили на речку, где пили припасенный в термосе чай и поедали пироги Марии Степановны — матери Андрея. Иногда просто в поля, где останавливались на обочине и смотрели, как ветер гонит по небу белоснежные корабли облаков.

Андрей научил Аню забрасывать удочку, и она, смеясь, сидела с ним, хотя первый же пойманный ею окунь заставил девушку вскрикивать от жалости, а Андрею приходилось его отпускать.

Он водил ее в тот самый гараж и, к изумлению Сашки и Игоря, не позволял им ни грубых шуток, ни двусмысленных намеков. Там, среди запаха бензина и металла, Андрей показывал Ане, как меняет прокладку в двигателе, и ее пальцы, привыкшие к страницам книг, впервые вымазались в машинном масле.

Аня, в свою очередь, читала Андрею вслух отрывки из своих любимых книг, когда они сидели на берегу в сумерках. Он слушал, откинувшись на локте, и хотя иногда хмурился, не понимая сложных метафор, но не перебивал.

Однажды он сказал, прищурившись: «Твой Андреев, конечно, мрачноватый мужик. Но в чем-то он прав. Жизнь — штука тяжелая». И в этой простой фразе ей чудилась глубина, которую она в нем не подозревала.

Они стали привычкой друг для друга. Шутки Андрея, грубоватые, но всегда точные, заставляли Аню смеяться до слез. Ее тихие, вдумчивые замечания заставляли его на минуту замолкать и смотреть на вещи под другим углом.

Они гуляли по спящим улицам, и их тени, длинные и переплетенные, бежали впереди по асфальту. Андрей не отпускал руку Ани, и его большой, шершавый палец нежно проводил по ее костяшкам...

Лето было в самом разгаре, воздух звенел от зноя и стрекот цикад, но для них оно уже начинало истекать. Мысль о приближающейся осени, о поступлении Ани в Санкт-Петербург, о том, что их всепоглощающей, страстной привязанности друг к другу может прийти конец, стала единственной тенью в общем солнце.

Но они старались не говорить об этом, откладывая неизбежное на потом, пытаясь вобрать в себя каждый миг этого короткого, прекрасного лета, которого, как они оба чувствовали, больше никогда не будет.

***

Однажды к Андрею внезапно приходит идея, пригласить Аню к себе, ведь у него есть дом и мать, с которой можно поделиться своим счастьем.

— Пошли к нам, — сказал он Ане, когда они гуляли по их мостику. — Мать пироги с капустой жарит. И... она хочет тебя видеть.