Бывшие. Мы встретимся вновь...

ПРОЛОГ

— Я улетаю двадцать восьмого. На две недели, может, чуть больше. Срочная командировка в Норильск, сама понимаешь, зима, там аврал, — Павел говорил это, глядя в окно моей кухни, за которым кружились первые тяжелые хлопья снега. Они падали медленно, как будто нехотя, накрывая город ватной тишиной.

Я смотрела на его широкую спину, на то, как нервно он постукивает пальцами по подоконнику, и чувствовала, как внутри завязывается тугой холодный узел. Этот узел стягивал желудок, подбирался к горлу, мешая дышать. За окном кружился снег, а в моей груди разрасталась вьюга.

— В Норильск? — переспросила я, и мой голос прозвучал глухо, будто издалека. — Но через день мой день рождения. Мы собирались в Геленджик, к горячим источникам. Помнишь? Ты сам выбрал этот отель с видом на горы, мы столько обсуждали, какой там воздух... Билеты уже куплены, я уже приобрела тот самый купальник, бежевый, которое ты просил меня примерить... — слова путались, вылетали хаотично, разбиваясь о его неподвижную спину. — Ты меня просто... убиваешь своим заявлением... Жизнь к нам несправедлива!

Я готова была расплакаться. Слезы уже жгли глаза, защипало в носу. Все надежды на шикарное времяпровождение с любимым, все наши планы, все эти мечты о том, как мы будем сидеть в термальной воде под звездами, пить местное вино и говорить ни о чем — все рушилось в одночасье, как карточный домик.

— Знаю, Ариша. Прости. — Мужчина наконец обернулся, и его карие глаза смотрели с таким искренним сожалением, с такой болью, что узел внутри чуть ослаб, но не развязался, а просто трансформировался в глухую тоску. — Это форс-мажор. Мне поручили запустить новую линию, объект сдавать к марту. Если я откажусь, начальник меня просто сожрет, даже не подавится. Если ты не забыла, что мой непосредственный руководитель — мой отец? Я не могу подвести отца, я не имею права на слабость... Это же все для...

— Так Новый год же! Разве три дня что-то решат?

— Решает каждая минута, Ариш… Я должен был вылететь еще вчера…

— Я понимаю, — снова перебила я, хотя на самом деле ничего не понимала. Как работа может быть важнее того, что мы могли бы прожить вместе? Мы встречались полгода. Сто восемьдесят дней, наполненных его голосом по утрам, его сообщениями днем, его теплом вечером. Почти каждый вечер он был здесь, на этой кухне, пил мой кофе, смотрел со мной фильмы. Но дальше невинных поцелуев, до которых у меня каждый раз внутри все переворачивалось, не доходило... Да и куда нам торопиться, когда вся жизнь впереди? Или я просто боялась себе признаться, что жду чего-то большего? Жду, когда он сделает шаг?

Он для меня был, словно воздух, которым я теперь дышу. Все мои мысли и желания были связаны только с этим мужчиной. Красивый, статный — его широкие плечи заслоняли меня от всего мира, богатый — не деньгами, а той внутренней щедростью, с которой он дарил мне внимание, и обходительный. Даже не думала, что способна вот так любить без оглядки. Всем сердцем и душой, чувствовать свою вторую половинку каждой клеточкой тела, каждой порой кожи. Иногда мне казалось, что я схожу с ума, потому что шлейф его запаха в коридоре мог вызвать у меня слезы умиления и счастья одновременно.

— Я прилечу, как только освобожусь, и мы все наверстаем. Устроим тебе праздник в любой день, какой захочешь. Хоть в июле с елкой. — Любимый подошел, взял мое лицо в ладони. Его пальцы были шероховатыми, но пахли почему-то детским кремом — этот контраст всегда меня умилял. Он смотрел на меня так, будто пытался запомнить каждую черточку, каждую ресничку. — А давай твой день рождения мы отметим сегодня? Прямо сейчас!

— Как? — выдохнула я, чувствуя, как его близость немного притупляет боль от новости.

— Сюрприз. Одевайся потеплее. Возьми самый теплый шарф, тот, что я дарил, и варежки. — Брюнет улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени, и чмокнул меня в кончик носа. От этого прикосновения по телу пробежала знакомая, сладкая дрожь.

Через час мы стояли на смотровой площадке нового небоскреба «Высота». Город лежал под нами, как светящаяся карта, как гигантский живой организм, пульсирующий огнями в темноте. А снег падал так густо, так плотно, что казалось, мы находимся внутри гигантского снежного шара, который кто-то только что встряхнул. Ветер трепал волосы, выбившиеся из-под шапки, но мне было тепло — оттого, что родная мужская рука сжимала мою в кармане его пуховика.

— С днем рождения, любимая, — Павел достал из рюкзака термос с глинтвейном — я чувствовала пряный запах корицы и апельсина еще до того, как он открутил крышку — и маленькое пирожное в картонной коробочке. — Знаю, это не ресторан, здесь даже столика нет, только мы, ветер и миллион огней внизу. Но здесь только мы и небо. Никаких чужих глаз, никакого лишнего шума. Только ты, я и этот снегопад. Это самое лучшее место, чтобы загадать желание.

— Желания — штука опасная… — я хитро улыбнулась, принимая из его рук горячий пластиковый стаканчик. Пар от глинтвейна обжигал губы, но внутри разливалось тепло.

— А ты загадывай с умом, — мой мужчина игриво подмигнул. Снежинки запутались в его ресницах, и он смешно щурился, стряхивая их.

— Все равно не сбудется… — я поникла, глядя, как хлопья кружатся в свете прожекторов, подсвечивающих небоскреб. Никогда не верила в эту чушь. Ни в новогодние чудеса, ни в падающие звезды, ни в желания под бой курантов. — К тому же… У меня все есть. Правда. Ты рядом, мы вместе, дышим одним воздухом. О чем мне еще мечтать?

ГЛАВА 1

Я перечитывала последнее сообщение Павла уже в сотый раз. Пальцы замерзли, хотя в квартире было тепло, даже жарко —топили так, что форточку открывала. Но я все равно сидела, укутавшись в его свитер, который он забыл на спинке стула. Он пах им. Его одеколоном, его кожей, его присутствием. Я вдыхала этот запах и убеждала себя, что все в порядке.

А что мне еще оставалось?

«Сдаю документы на пропуск, скоро взлетаем. Люблю. Буду на связи, как только приземлюсь. С днем рождения! Целую».

Сообщение пришло в десять утра двадцать девятого декабря. Я помню это время, потому что сидела на кухне с чашкой остывшего кофе и улыбалась в экран как дурочка. «Люблю» — написал он. Он редко писал это первым. Обычно я выдавливала из себя признание первой, а он отвечал «и я тебя». А тут — сам. Просто так. Значит, правда любит.

Потом была тишина.

Сначала я не волновалась — ну мало ли, зона покрытия в самолете, там глушат или просто сеть не ловит. Потом заселение, суета, адаптация к бешеному северному ритму. Он же говорил — аврал. Значит, даже сумки разобрать некогда.

К вечеру я написала сама:

«Как долетел?»

Поставила смайлик — сердечко с глазками. Отправила.

Молчание.

Я смотрела на экран минут десять. Потом еще десять. Потом час. Телефон лежал на столе экраном вверх, и каждый раз, когда он гас, я касалась его пальцем, чтобы снова зажечь. Мало ли, вдруг я пропустила вибрацию?

Час ночи. Два. Три.

Я не спала. Лежала в темноте, сжимая телефон обеими руками, и слушала, как за стенкой тикают часы. Тик-так. Тик-так. Сообщения нет.

В четыре утра я не выдержала — позвонила.

«Абонент временно недоступен».

Механический женский голос резанул по уху. Я нажала отбой. Набрала снова.

«Абонент временно недоступен».

Еще раз.

Еще.

Под утро я забылась тяжелым сном без сновидений.

Все утро тридцатого декабря я не прекращала попыток дозвониться. Я звонила, пока чистила зубы, пока варила кофе, пока смотрела в окно на серое декабрьское небо. Я звонила с разных симок, с городского телефона, даже скачала какой-то левый мессенджер — вдруг его номер просто блокирует мои вызовы? Вдруг он попал в беду и не может ответить, а я тут сижу?

— Арин, иди завтракать, — позвала мама из кухни. Голос у нее был такой спокойный, домашний, будто ничего не случилось. — Я твой любимый торт «Наполеон» испекла. С тем самым кремом, как в детстве. Помнишь, ты всегда просила побольше коржей?

Мама, как всегда. Мастерица на все руки. Зная, что я в этот раз не отмечаю свой праздник — какой там праздник, когда любимый за тысячу километров, — не поленилась и приготовила мой любимый десерт. Она всегда так делала. Когда мне было плохо, она пекла. Когда я плакала из-за первой несчастной любви в девятом классе, она пекла. Когда я провалила экзамен в университете, она пекла. Наполеон был ее способом сказать: «Я рядом, я люблю тебя, все будет хорошо».

Я вышла к столу с телефоном в руке. Отец, как всегда, читал новости в планшете — он не мог прожить и часа без ленты новостей, мама суетилась с чашками, расставляя их с ювелирной точностью. Идиллия. Уют.

— Павел звонил? — поинтересовалась мама, ставя передо мной огромный кусок торта. Коржи были тонкими, крем таял, свежая малинка красовалась сверху.

— Не звонил, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, но предательская хрипотца все равно просочилась. — Наверное, завал на работе. Все же предновогодняя неделя, конец года, отчеты. Не до меня ему… Там, наверное, аврал круглосуточный. Полярная ночь, люди сходят с ума, работают за двоих.

— Ага, — буркнул отец, не поднимая глаз от планшета. Он водил пальцем по экрану, листая новости, и брови его хмурились. — В Норильске сейчас минус сорок, полярная ночь и завал. Конечно. Бегают там, как белки в колесе. С другой он наверное…А ты дурында, веришь в сказки и Деда Мороза.

— Пап, ну что ты начинаешь? — я отложила вилку, хотя даже не притронулась к торту. — Человек работает. Он мне сам говорил: объект сдавать к марту, если они провозятся, заказчик неустойку повесит. Там огромный завод, новое оборудование, он главный инженер проекта… Это вообще семейный бизнес… Все серьезно.

— Я не начинаю, я пытаюсь спустить тебя с небес на землю. — Он отложил планшет и посмотрел на меня поверх очков. Взгляд у него был тяжелый, рентгеновский. Он всегда так смотрел, когда собирался сказать что-то неприятное. — Скажи, доча, а ты на заводе этом была? Видела его рабочее место? С коллегами его хоть раз общалась? В новый год… Не работают, а отмечают.

— Мы же недавно познакомились, я даже не успела с его родителями встретиться, а ты о коллегах говоришь, — защищалась я, но внутри уже шевелился знакомый червячок сомнения. Маленький, скользкий, холодный. Он всегда просыпался, когда отец начинал свои допросы. — Он сказал, что на нем большая ответственность… Ведь ему потом заниматься всем этим, родители-то не вечные.

— А где он живет? Ты была у него? — не унимался отец.

— Нет, он снимает комнату в коммуналке, стесняется приглашать, потому что там соседи… — я запнулась. Слова отца вдруг показались мне такими логичными. А ведь правда. Шесть месяцев. Я не была у него. Ни разу. Он всегда приходил ко мне. Моя квартира, моя еда, мой диван. А на вопросы о его жилье он отмахивался: «Там бардак, ремонт нужен, соседи пьют, не хочу, чтобы ты это видела».