Бывшие. Ненужная жена

Бывшие. Ненужная жена

Кажется, в этот самый миг остановилось время. Замерло, перестало дышать вместе со мной. Я сидела на краю холодной ванны, вцепившись пальцами в акриловый край, и не могла оторвать взгляд от маленького пластикового окошка. Две полоски.

Две.

Розовые, четкие, как выжженная судьбой черта, отделяющая «до» от «после». От моего старого, привычного мира — к новому, сияющему, о котором мы с Димой шептались по ночам, прижавшись друг к другу в темноте.

«Вера, ты у нас уже немолодая, рисковать нельзя», — ворчал врач, и я кивала, сжимая в кармане кулачки. А в душе кричала: «Молчу! Молчу!» Молчу, потому что верю. Потому что хочу. Потому что наша Лиза уже большая, ей двенадцать, а в ее комнате так пусто без детского смеха, без крошечных носочков на сушилке.

Я подошла к зеркалу, касаясь ладонью еще плоского живота. Сорок лет. Для кого-то — рубеж, начало заката. А для меня сегодня — рассвет. В глазах горел тот самый огонек, который Дима когда-то называл «огоньком Князевой». Он говорил, что ради этого огонька готов на все.

«Мамочка, у тебя сегодня лицо светящееся», — сказала утром Лиза, за завтраком. Я лишь улыбнулась, поцеловала ее в макушку и подумала: подожди, дочка, скоро узнаешь.

Дима. Мой Дима. Сильный, уверенный, с проседью на висках, которую я так люблю целовать. Строитель домов, создатель нашего гнезда. Сегодня я расскажу ему. Не дома, среди кастрюль и разбросанных игрушек. А там, где он — король, где он — творец. На новом объекте. В том самом доме-мечте у озера, в строительство которого он вложил душу, а я — сердце, продумывая каждый сантиметр.

Я надела его любимое платье — цвета утреннего неба. Наperfume — те духи, что он подарил на годовщину. В карман пальто сунула тот самый тест, словно талисман. Пусть он почувствует, пусть угадает, еще до слов. Я представляла, как подхожу к нему сзади, пока он стоит у панорамного окна, обнимаю, прижимаюсь к его широкой спине и шепчу на ухо: «Папа».

Дорога до коттеджного поселка пролетела как одно мгновение. Я пела вместе с радио, и даже пробки не смогли испортить настроение. Вселенная пела со мной в унисон.

Машин у дома не было. «Значит, клиенты еще не приехали, мы успеем», — с облегчением подумала я. Припарковалась за углом, решила пройти через черный ход — тот самый потайной лаз в коммуникациях, который мы с Димой придумали для будущих хозяев как маленькую интимную деталь. Наш с ним секрет.

Внутри пахло свежей краской и деревом. Тишина была звенящей, торжественной. Я кралась по коридору, как вороватый ребенок, боясь спугнуть собственное счастье. И тут услышала голоса. Из главной спальни. Женский смех. Легкий, серебряный. И низкий, грудной смех Дмитрия. У него гости? Но он сказал, что презентация позже…

Я замерла в дверном проеме. И мир, тот самый, что застыл у меня в ванной, вдруг рухнул со страшным грохотом, разлетелся на миллионы острых осколков, которые впились мне в сердце, в душу, в самое нутро.

Под хрустальной люстрой, что я вешала, мечтая, как ее свет будет ласкать лица счастливых новоселов, на огромной кровати, застеленной бельем, которое я выбирала, лежали они. Мой муж. И его помощница, двадцатипятилетняя Лика. Девочка с глазами лани и хищной улыбкой, которую я опекала, как родную.

Я не дышала. Не могла. Горло сжал тугой, болезненный ком.

— Представляешь, — звенел голос Лики, — когда Вера узнает, что этот дом мы строили для нас? Она так старалась, подбирала каждый сантиметр…

— Перестань, — Дима прервал ее поцелуем. — Вера уже отыграла свое. Ее время прошло.

У меня зазвенело в ушах. Рука сама потянулась к стене, ища опоры.

— А ребенок? — не унималась Лика, и в ее голосе слышалась сладкая, ядовитая провокация. — Ты же говорил, она хочет второго. Вдруг забеременеет?

И тогда мой муж, мужчина, которого я любила половину своей жизни, отец моей дочери, сказал то, что навсегда отпечаталось в моем мозгу раскаленным железом. Его голос был холодным, ровным, без единой нотки сомнения.

— Если она и забеременеет, я оформлю все так, что она сама захочет его рожать. В сорок лет рожать — это эгоизм. Ребенок-инвалид — это пожизненное наказание. Я не готов воспитывать неполноценного ради ее женских капризов. Старые женщины должны уходить достойно!

В глазах потемнело. Я невольно качнулась, и пол подо мной ушел куда-то вниз. Они услышали. Дима резко повернул голову. Его взгляд, сначала испуганный, через секунзу стал жестким, каменным. Он не вскочил, не попытался прикрыться. Он медленно поднялся, смотря на меня с вызовом, с каким-то оскорбительным презрением.

— Ну что, подсматриваешь? — его голос резанул слух, как стекло. — Хочешь урок на будущее? Запомни: старые женщины должны уходить достойно.

Каждое слово было ударом хлыста.

— Ты думала, я буду целовать твои растяжки и целлюлит? Мечтать о ребенке, когда твои яйцеклетки давно как высохшие листья?

Я чувствовала, как белеют мои костяшки, сжимающие край дверного косяка.

— Ты мне нужна была для бизнеса — твой вкус, твои связи. Но для ребенка… Ребенка я хочу от молодой и здоровой. От Лики.

Он сделал паузу, добивая меня, глядя прямо в мои широко раскрытые, невидящие глаза.

— Уходи достойно. Не позорься. И выбрось из головы свои старческие бредни о материнстве. Для тебя уже слишком поздно.

В кармане моего пальто лежал тест с двумя розовыми полосками. Лежала наша мечта. Лежало мое разбитое сердце. Я не помню, как развернулась. Как пошла. Как вышла на холодный, пронизывающий ветер. Я шла, а внутри была лишь одна мысль, один вопрос, обращенный в пустоту: «Господи, как же я теперь буду жить?»

Дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что, казалось, содрогнулся весь дом. Его дом. Уже не наш. Никогда больше.

Я стояла в прихожей, дрожа как в лихорадке, и пыталась дышать. Но воздух был отравлен. Он вонял его ложью, его пошлым, животным предательством. Меня снова начало тошнить, не от токсикоза, на этот раз — от осознания. Осознания того, что последние пятнадцать лет я жила с существом, в котором не было ничего человеческого.