Бывшие. Пленница Альфа-адмирала

Глава 1. Порог

Утро на «Пороге-7» начиналось с грохота.

Не тревожного — привычного. Станция была старая, латаная, собранная из модулей трёх разных поколений, и каждое утро в шесть тридцать по корабельному времени система жизнеобеспечения третьего яруса икала, кашляла и с металлическим стоном перезапускала вентиляцию. Три года назад, когда Лира Вейн только прибыла сюда, этот звук будил её посреди ночного цикла и заставлял хвататься за дочь.

Теперь она не просыпалась.

Теперь она просыпалась от другого — от маленькой горячей ладошки на щеке и громкого шёпота:

— Мам. Мааам. Мам, там Борис опять залез на потолок.

Лира открыла один глаз.

Мия стояла рядом с кроватью — босая, в пижаме с вышитыми на ней звёздами (Лира шила сама, потому что на Пороге детскую одежду с принтами не продавали), тёмные волосы спутаны, губы поджаты с выражением глубочайшей серьёзности.

— Борис — паук, — сказала Лира хрипло. — Он всегда на потолке.

— Но он на моём потолке.

— Технически, это потолок станции.

— Мам!

Лира села, протёрла лицо. Посмотрела на дочь — и, как каждое утро, почувствовала эту секундную, короткую, бритвенно-острую вспышку: любовь, от которой сводило рёбра. И сразу за ней — страх. Тихий, фоновый, вшитый в каждый день. Страх, что однажды утро будет не таким.

— Иди сюда.

Мия запрыгнула на кровать, и Лира обняла её, уткнулась носом в тёплую макушку. Мия пахла детским мылом, железом (вечно таскала мамины инструменты) и чем-то неуловимо сладким — своим, собственным.

— Борис живёт в углу, — сказала Лира. — Он не трогает тебя, ты не трогаешь его. Мы обсуждали это.

— Он смотрит.

— Он паук. Он на всех смотрит.

Мия подумала.

— Ладно, — сказала она с достоинством. — Но если он спустится, я скажу Рэму, и Рэм его переселит.

— Договорились.

Утренняя рутина на Пороге была отточена до минут, потому что минуты здесь стоили дорого. Лира одевала Мию, пока та рассказывала ей сон (что-то про летающую рыбу и дядю Рэма, который почему-то был зелёный). Потом — быстрый завтрак в их крошечном жилом отсеке: каша из станционного пайка, которую Лира научилась делать почти съедобной, и сублимированные фрукты. Мия ела серьёзно, сосредоточенно, держа ложку двумя руками.

Лира смотрела на неё и думала: ещё один день. Мы прожили ещё один день.

Пять лет.

Пять лет она просыпалась с этой мыслью. Пять лет отсчитывала дни, как заключённый. Не потому что станция была тюрьмой — Порог был свободен, насколько вообще может быть свободным место на краю обитаемого пространства. А потому что свобода Лиры Вейн была хрупкой, поддельной, сшитой из лжи и чужих документов, и каждый новый день означал, что ложь продержалась ещё немного.

Лира Вейн.

Даже имя было ненастоящим.

Она привыкла к нему, как привыкают к неудобным ботинкам — носишь, пока не забудешь, что они жмут. Но иногда, в редкие минуты, когда Мия спала и станция затихала, Лира ловила себя на том, что шепчет собственное имя. Настоящее. Просто чтобы не забыть, кто она.

Лира Тарсен.

Дочь капитана Дениса Тарсена, офицера Имперского флота. Бывшая курсантка лётной академии «Рубеж». Бывшая — всё. Бывшая дочь, бывшая курсантка, бывшая… она не знала, как назвать то, чем была для него. Любовница? Слишком мало. Невеста? Никогда не успели. Женщина, которую он любил?

Она не знала. Уже пять лет — не знала.

Стоп. Не думать. Не сейчас.

Лира допила горький станционный кофе, поставила чашку в утилизатор, проверила, что Мия доела, и начала собираться на работу.

— Мам, а сегодня ты рано?

— Постараюсь.

— Обещаешь?

— Обещаю постараться.

Мия посмотрела на неё — и в этом взгляде, слишком серьёзном для четырёхлетнего ребёнка, мелькнуло что-то такое, от чего у Лиры каждый раз перехватывало дыхание. Не цвет глаз — глаза у Мии были мамины, тёмно-карие. Но иногда, на долю секунды, при определённом освещении, в глубине зрачков вспыхивал холодный серебристый отблеск. Как свет далёкой звезды. Как наследство, которое невозможно спрятать.

Лира научилась не вздрагивать.

Она отвела Мию в ясли — маленькую комнату на втором ярусе, где Тома Лунц, бывшая учительница с разорённой колонии, присматривала за детьми станции. Детей было немного — семь, от двух до шести лет. Порог не был местом, куда приезжали растить семьи. Порог был местом, куда приезжали, когда больше некуда.

— Веди себя хорошо, — сказала Лира, присев на корточки.

— Я всегда хорошо, — ответила Мия без тени сомнения.

Лира поцеловала её в лоб, развернулась и пошла вниз, в ангар.

Станция «Порог-7» висела в пустоте между двумя рукавами Галактики — так далеко от центральных миров Империи, что имперские новости доходили сюда с опозданием в недели. Официально станция числилась перевалочным узлом для грузовых маршрутов. Неофициально — здесь проходила половина контрабанды пограничного сектора, и все об этом знали, включая станционного коменданта, который закрывал на это глаза в обмен на процент.

Лира работала в главном ангаре — огромном, гулком пространстве, пропахшем маслом, горелой изоляцией и холодным металлом. Здесь чинили всё: грузовые челноки, старые транспортники, иногда — списанные патрульные катера, которые умудрялись дотянуть до Порога на последнем дыхании.

Она была старшим инженером. Не по должности — по факту. Когда три года назад Лира пришла в ангар и попросила работу, Рэм Оллин, начальник технической службы, посмотрел на неё как на помеху: худая, молчаливая, с ребёнком на руках, без внятных документов. Он дал ей самую грязную работу — разборку утилизированных двигателей. Через неделю Лира пересобрала маршевый привод «Ласточки-9», который Рэм считал мёртвым. Через месяц она перенастроила навигационный блок транспортника так, что он стал жечь на двадцать процентов меньше топлива. Через три месяца Рэм перестал давать ей задания и стал спрашивать: «Что думаешь?»

Глава 2. Флагман

Мостик «Стального рассвета» молчал.

Не потому что был пуст — двадцать шесть офицеров несли вахту, каждый на своём посту, каждый в своей зоне, каждый безупречно сосредоточен. Навигаторы следили за курсом. Операторы связи фильтровали каналы. Тактик третьего ранга обновлял карту сектора. Всё работало. Всё функционировало.

Просто на мостике «Стального рассвета» не разговаривали, когда на нём стоял адмирал.

Кайран рен Совар стоял у главного обзорного экрана — руки за спиной, спина прямая, взгляд направлен в темноту, которая через несколько часов превратится в приграничный сектор с его пылевыми туманностями и мусорными орбитами. Он стоял так уже двадцать минут: неподвижно, молча, и ни один человек на мостике не рискнул бы обратиться к нему без прямой необходимости.

Так было всегда.

Адмирал рен Совар не кричал. Не повышал голос. Не угрожал. Он не делал ничего из того, что делают плохие командиры, чтобы внушить страх. Ему не нужно было. Хватало присутствия — тяжёлого, плотного, абсолютного. Когда Кайран рен Совар входил в помещение, воздух менялся. Люди выпрямлялись. Голоса стихали. Что-то древнее, инстинктивное заставляло тело реагировать раньше, чем мозг успевал осознать почему.

Отчасти это была порода. Соваритты — высшая раса Империи — обладали тем, что имперские учёные называли «альфа-резонансом»: способностью проецировать эмоциональное давление на окружающих. Не телепатия, не контроль — скорее, сила присутствия, выведенная на биологический уровень. Соваритт в гневе заставлял комнату замолчать. Соваритт в ярости заставлял людей отступать, даже если они не понимали, что чувствуют.

Кайран рен Совар не был в гневе. И не был в ярости. Он был, как всегда, абсолютно спокоен, и это было страшнее всего. Его спокойствие было щитом, за которым могло быть что угодно, и никто — ни один из двадцати шести офицеров — не знал, что именно.

— Адмирал.

Голос за спиной. Единственный человек на корабле, который обращался к нему без предварительного запроса.

Нериа Сольт — лейтенант, адъютант, двадцать семь лет, невысокая, стриженая, с острым лицом и манерой говорить так, словно у неё на всё уходило ровно столько слов, сколько необходимо, и ни одним больше.

Кайран не обернулся.

— Докладывай.

— Станция «Порог-7» подтвердила приём. Комендант Халл ожидает прибытия. Ангарные площадки зарезервированы. Стандартный протокол приёма, — Нериа помолчала. — Разведка прислала обновлённое досье по станции. Ничего примечательного. Перевалочный узел, мелкая контрабанда, гражданское население — около восьмисот человек. Имперская юрисдикция формальная.

— Контрабандные маршруты?

— Три активных. Основной — через астероидное поле Кеплер-9. Два вспомогательных — через пылевой рукав. Схемы в досье. Нашей группе хватит двух суток, чтобы перекрыть все три и провести досмотр станции.

— Хорошо.

Нериа должна была уйти. Доклад окончен, информация передана, адмирал подтвердил. Но она не ушла.

Кайран наконец обернулся. Посмотрел на неё.

Нериа выдержала его взгляд — серебристо-серый, холодный, тяжёлый — с привычной невозмутимостью. Она была одним из немногих людей, которые не отводили глаза. Не потому что не чувствовала давление, а потому что три года назад решила, что адъютант, который боится собственного адмирала, бесполезен.

— Что ещё? — спросил Кайран.

— Вы не спали, — сказала Нериа. — Третью ночь.

— Это вопрос?

— Наблюдение. Каюта фиксирует время входа и выхода. Вы провели в ней суммарно четыре часа за трое суток.

— Ты следишь за мной, лейтенант?

— Это моя работа, адмирал.

Пауза. Лёгкая, почти незаметная. Любой другой офицер принял бы эту паузу за предупреждение и отступил. Нериа приняла её за то, чем она была — за усталость, которую Кайран рен Совар никогда не показывал.

— Я в порядке, — сказал он.

— Разумеется. Расписание на прибытие готово. Первый десантный взвод для досмотра, инженерная группа для проверки станционных систем, офицер связи для координации с комендантом. Ваше личное присутствие на станции требуется?

— Да.

Нериа чуть подняла бровь. Для рутинной проверки приграничной станции личное присутствие адмирала было не просто необязательным — оно было избыточным. Это всё равно что посылать линкор за рыбацкой лодкой.

— Я проведу осмотр лично, — сказал Кайран тоном, не предполагающим обсуждения. — Подготовь группу сопровождения. Малый состав.

— Есть.

Нериа развернулась и вышла. Кайран снова повернулся к экрану.

Темнота космоса смотрела на него в ответ.

Он не спал третью ночь — Нериа была права, как была права почти всегда. Но причины, по которым он не спал, не имели отношения к операции. Операция была простой: перекрыть контрабанду, показать имперский флаг на границе, напомнить приграничным станциям, кому принадлежит этот сектор. Рутина. Работа, которую мог бы выполнить капитан третьего ранга.

Кайран взял её себе.

Он сказал себе, что причина — политическая: Совет альфа-домов требовал присутствия в пограничных секторах после серии инцидентов. Он сказал себе, что причина — стратегическая: данные разведки указывали на рост активности у границ. Он сказал себе много разумных, правильных вещей.

И ни одна из них не была настоящей причиной.

Настоящая причина лежала в тонкой папке, которую ему передали шесть дней назад — файл, помеченный грифом «информация низкого приоритета», один из тысяч, проходивших через его разведывательный отдел. Обычно такие файлы фильтровались на уровне аналитиков и никогда не доходили до адмирала. Этот — дошёл. Потому что аналитик, обрабатывавший пограничный трафик станции «Порог-7», обратил внимание на несовпадение: женщина, зарегистрированная как «Лира Вейн, гражданская, инженер», имела документы, выданные на Ориноке — планете, административная система которой была уничтожена шесть лет назад. Проверить подлинность документов было невозможно. Аналитик отметил это в рапорте — мелкий флажок, ничего серьёзного.

Глава 3. Узнал

Время остановилось.

Не метафора — ощущение. Физическое, телесное, как удар в солнечное сплетение, после которого забываешь, как дышать. Мир замер: звуки ангара отодвинулись, стали ватными, далёкими, словно кто-то убавил громкость, и осталось только это — его глаза через двадцать семь шагов пустоты.

Серебристо-серые.

Лира узнала бы их в кромешной темноте.

Нет.

Первая мысль — не слово даже, а импульс, животный, материнский: нет, нет, нет, нет. Тело среагировало раньше разума — кровь отхлынула от лица, пальцы, сжимавшие гаечный ключ, онемели, сердце провалилось куда-то вниз, в желудок, и забилось там, как пойманная птица.

Это не он. Это не может быть он. Это другой соваритт, просто офицер, просто...

Но она знала. Знала, как знают собственное имя, — без сомнений, без доказательств, без права на ошибку. Это был он. Пять лет, другая вселенная, другая жизнь — и вот он стоит в дверях ангара, в чёрной адмиральской форме, и смотрит на неё, и мир схлопывается до размера его зрачков.

Он изменился.

Она видела это даже на расстоянии, даже сквозь панику, затопившую мозг. Стал шире в плечах, жёстче в лице, суше. Мальчишеская мягкость, которая пять лет назад проступала сквозь его сдержанность, — исчезла. Перед ней стоял другой человек: тяжелее, опаснее, с тем особенным спокойствием, которое бывает у людей, привыкших убивать.

Но глаза.

Глаза были те же.

Отвернись. Отвернись прямо сейчас. Ты его не знаешь. Ты его никогда не видела. Ты — Лира Вейн, инженер, никто.

Лира отвернулась.

Руки тряслись. Она сжала гаечный ключ так, что побелели костяшки, и уставилась в открытую панель грузовика, не видя ни проводки, ни деталей, ни собственных пальцев.

— Лир? — голос Рэма, рядом. — Эй, ты чего?

— Ничего, — она услышала свой голос со стороны: ровный, спокойный, чужой. — Задумалась.

— Хреновое время для задумчивости. Флотские уже здесь. Видишь? Сам адмирал пришёл.

— Вижу.

Не смотри. Не смотри на него.

— Ты бледная, — сказал Рэм. — Что-то не так?

— Давление. Мигрень. Ничего серьёзного.

Рэм посмотрел на неё — долго, внимательно, тем особенным взглядом, который означал: я тебе не верю, но не буду давить. Потом кивнул.

— Может, уйдёшь? Я справлюсь с осмотром.

Да. Уйти. Уйти прямо сейчас, забрать Мию и...

— Нет, — сказала Лира. — Я в порядке.

Уйти — значит привлечь внимание. Старший инженер, сбежавшая при появлении адмирала. Это заметят. Это запомнят. Это вызовет вопросы.

Она должна стоять. Работать. Быть никем.

Он не узнал. Он стоял далеко. Я изменилась. Он не...

Шаги.

Лира слышала шаги — тяжёлые, мерные, уверенные — по металлическому полу ангара. Приближающиеся. И с каждым шагом что-то внутри неё сжималось всё туже, как пружина, которую скручивают до предела.

— Начальник технической службы? — голос. Его голос. Низкий, ровный, с тем лёгким резонансом, который был свойственен совариттам и который она когда-то слышала совсем близко, у самого уха, в темноте, когда он шептал её имя.

— Так точно, адмирал. — Рэм вытянулся, насколько мог, — старый военный рефлекс, который никуда не делся. — Рэм Оллин, старший инженер-механик, начальник технической службы станции «Порог-7».

— Вольно. Мне нужен полный отчёт о техническом состоянии станции и всех судов, находящихся на обслуживании. — Пауза. Короткая. Убийственная. — А также представьте мне ваш старший персонал.

Лира почувствовала, как Рэм повернулся к ней. Почувствовала, потому что не видела — стояла к ним спиной и не могла заставить себя обернуться.

— Лира, — позвал Рэм. — Подойди. Адмирал хочет познакомиться с персоналом.

Не оборачивайся. Не оборачивайся. Не...

Она обернулась.

И мир остановился во второй раз.

Он стоял в пяти шагах от неё. Пяти. Не двадцати семи — пяти. Так близко, что она видела каждую деталь: серебряную полосу на воротнике, знак Дома Совар на груди, тень под скулами, которой раньше не было, тонкий шрам на виске — тоже новый. И глаза — серебристые, холодные, неподвижные, — которые смотрели на неё, не мигая.

Он узнал.

Она поняла это мгновенно — не по выражению лица (лицо не изменилось), не по движению (он не шевельнулся), а по тому, как изменился воздух между ними. Стал плотнее. Горячее. Как перед грозой, когда небо ещё молчит, но кожа уже чувствует электричество.

— Лира Вейн, — сказал Рэм, ничего не замечая. — Мой старший инженер. Лучший специалист на станции. Лир, это адмирал рен Совар.

Молчание.

Секунда. Две. Три.

Лира открыла рот и произнесла слова, которые стоили ей больше, чем любая работа за три года:

— Адмирал. Рада приветствовать вас на станции.

Голос не дрогнул. Она не знала, как ей это удалось, но голос не дрогнул.

Кайран смотрел на неё.

Молча. Неподвижно. С тем страшным, абсолютным спокойствием, которое она помнила — спокойствие, за которым мог быть ураган.

— Вейн, — повторил он. Её фамилию. Фальшивую фамилию. И то, как он произнёс это слово — медленно, раздельно, словно пробуя на вкус и находя горьким, — сказало ей всё. — Давно на станции?

— Три года, адмирал.

— Откуда?

— Оринока.

— Оринока. — Снова это медленное, ледяное проговаривание, словно он разбирал каждое слово на составляющие. — Насколько мне известно, административная система Ориноки уничтожена. Проверить ваши документы не представляется возможным.

— Это верно, адмирал. К сожалению.

— К сожалению, — эхом повторил он.

Рэм переводил взгляд с одного на другого. Он не понимал, что происходит, но чувствовал — всё его тело чувствовало — что в воздухе что-то не так. Что-то опасное.

— Адмирал, — вмешался Рэм, — если вам нужен технический отчёт, я могу подготовить его в течение часа...

— Позже, — оборвал Кайран, не отводя глаз от Лиры. — Мне нужно осмотреть ангар. Ваш старший инженер проведёт экскурсию.

Глава 4. Девочка с серебром в глазах

Кайран не вернулся на «Стальной рассвет».

Он стоял в коридоре станции — там, где она оставила его, — и не мог двинуться. Тело, которое подчинялось ему безотказно в бою, на мостике, в политических поединках, — отказало. Просто остановилось. Как механизм, в который попал песок.

Четыре года.

Девочке четыре года.

Серебро в глазах.

Его серебро.

Он прислонился к стене. Металл был холодным — станционный сплав, дешёвый, шершавый, — и этот холод был единственным, что он чувствовал, потому что всё остальное выжгло. Изнутри, как плазменный разряд, — выжгло, и на месте, где минуту назад была выстроенная, контролируемая, идеально функционирующая жизнь адмирала рен Совара, осталась чёрная дыра.

У меня есть дочь.

Мысль не помещалась в голове. Он проговаривал её снова и снова — как проговаривают координаты цели перед залпом, механически, чётко — и она не становилась реальнее.

У меня есть дочь, и я узнал об этом пять минут назад.

Ей четыре года.

Четыре года она жила на этой станции — грязной, холодной, на краю ничего — и я не знал.

Четыре года Лира растила её одна, прячась, работая руками в чужом ангаре, засыпая в отсеке, который меньше моей ванной комнаты.

А я в это время командовал флотом, заседал в Совете, пил вино на приёмах и думал, что она меня бросила.

Что-то поднялось из глубины — тёмное, горячее, неуправляемое. Не гнев. Хуже. Гнев был знакомым — Кайран умел с ним работать, канализировать, направлять. Это было другое. Это было горе. Чистое, концентрированное, обжигающее. Горе по четырём годам, которых у него украли. По первым шагам, которые он не видел. По первому слову. По ночам, когда она болела — дети болеют, он знал это абстрактно, — и он не был рядом.

По всему, чего у него не было.

— Адмирал?

Нериа. Конечно, Нериа. Она нашла его — тихо, быстро, как находила всегда, когда он исчезал из поля зрения.

Кайран открыл глаза. Выпрямился. Убрал руку со стены.

— Всё в порядке, — сказал он.

Нериа посмотрела на него. Её лицо было нечитаемым, но в глазах промелькнуло что-то — не тревога, скорее настороженность охотничьей собаки, почуявшей след.

— Вы стоите в коридоре жилого яруса один, без сопровождения, уже девять минут, — сказала она. — Это не «в порядке» по любому определению.

— Нериа.

— Адмирал.

— Мне нужна информация. — Он услышал свой голос — ровный, командный, привычный. Тело вспомнило раньше разума, как надо быть. — Полное досье на Лиру Вейн. Всё, что можно собрать. Биометрия, медицинские записи, финансовая история, контакты.

— У нас уже есть базовое досье…

— Полное. Включая ребёнка.

Пауза. Нериа моргнула — единственный раз.

— Ребёнка, — повторила она.

— У неё дочь. Четыре с половиной года. Имя — Мия. Мне нужна вся информация, включая медицинскую карту, генетический профиль, если он есть в станционных базах, и записи из станционной службы регистрации.

Нериа молчала три секунды. Для неё это было очень долго.

— Разрешите вопрос, адмирал?

— Нет.

— Понятно. Информация будет через час.

Она развернулась и ушла. Кайран смотрел ей вслед и знал, что через час у него будут данные, и что эти данные подтвердят то, что он уже знал. Потому что он не ошибся. Соваритт не мог ошибиться в таком — кровь узнавала кровь. Когда девочка посмотрела на него в коридоре, когда серебро вспыхнуло в глубине её зрачков — его тело отозвалось раньше, чем мозг успел осознать.

Таэрин.

Не такой, как с Лирой, — другой. Глубже. Тише. Древнее. Резонанс крови, не любовника — родителя. Его клетки опознали её клетки и сказали: моя. моё дитя. мой род.

Он стоял в коридоре, и мир никогда уже не будет прежним.

Час.

Кайран провёл его в офицерском отсеке, который комендант Халл выделил для имперской делегации, — маленькая комната с терминалом, столом и двумя стульями. Он сидел за столом и работал — потому что работа была единственным, что удерживало его от того, чтобы прямо сейчас пойти к ней, выбить дверь и потребовать ответов.

Он подписывал рапорты. Утверждал маршруты патрулей. Отвечал на запросы с крейсеров. Обычные действия, обычные решения, и его руки были абсолютно спокойны, и его голос по связи был абсолютно ровным, и ни один офицер, связавшийся с ним в этот час, не заподозрил, что адмирал рен Совар только что узнал, что у него есть четырёхлетняя дочь, о существовании которой ему не сообщили.

Что она ему не сообщила.

Гнев пришёл к концу часа — точный, как по расписанию. Горе схлынуло, и под ним обнажилось то, что Кайран знал куда лучше: ярость. Холодная, тяжёлая, контролируемая ярость, которая не рвалась наружу, а оседала внутри, как свинец.

Она знала.

Она была беременна, когда исчезла. Или узнала вскоре после.

И за четыре года — ни слова. Ни одного сообщения. Ни одной попытки связаться.

Она решила, что я не заслуживаю знать.

Рациональная часть его разума — та, которая делала его хорошим адмиралом — напоминала: она считала, что он предал её. Она видела публичное заявление. Она думала, что он от неё отказался. С её точки зрения, сообщать ему о ребёнке было бы не просто бессмысленно — опасно.

Он понимал это. Логически. Стратегически. Как понимал мотивы противника перед боем.

Но понимание не убивало ярость. Оно делало её умнее.

Она пряталась от меня. Она прятала мою дочь. Четыре года.

И она думает, что я позволю ей уйти снова.

Дверь открылась. Нериа вошла с планшетом.

— Досье, — она положила планшет на стол.

Кайран открыл файл.

Лира Вейн. Регистрация на станции «Порог-7» — три года два месяца назад. Прибыла с ребёнком, возраст на момент прибытия — приблизительно полтора года. Документы: Оринока, серия В-14, номер нечитаем. Биометрия — чистая, совпадений в имперских базах нет.

Глава 5. Не отдам

Лира не спала.

Она лежала в темноте, на узкой кровати, и слушала дыхание Мии — ровное, тихое, безмятежное. Дыхание ребёнка, который не знал, что мир за стенами их маленького отсека только что перевернулся.

Потолок был всё тем же — низкий, металлический, с пятном ржавчины в углу. Всё было тем же. И ничего уже не было прежним.

Брак.

Слово стояло в голове, как инородное тело, — острое, неудобное, не помещающееся. Она проворачивала его так и так, искала угол, под которым оно перестанет царапать, — и не находила.

Стать его женой. Войти в Дом Совар. Привести Мию в мир, который уничтожил моего отца.

Каждый инстинкт кричал: нет. Бежать. Она бегала всю жизнь — пять лет, и до этого тоже, если честно. Бежала от империи, от его имени, от серебра в глазах дочери, от собственной памяти. Бег был привычным, как дыхание. Она умела бегать.

Но Кайран был прав.

Она ненавидела это — ненавидела с такой силой, что скулы сводило, — но он был прав. Бежать некуда. Если Дом Аэрис знает или подозревает, если Совет запускает генетический скрининг приграничных территорий — это вопрос месяцев. Может, недель. Рано или поздно кто-нибудь возьмёт у Мии кровь, и всё закончится.

«Доставить объект смешанного генома для исследования».

Объект. Её дочь — объект.

Лира повернулась на бок. Посмотрела на Мию. В темноте отсека было видно только силуэт — маленький, свернувшийся, с торчащей из-под одеяла пяткой. Мия всегда спала, высунув одну ногу — с рождения, с самого первого дня, когда крошечное красное существо положили Лире на грудь в медблоке грузового корабля, на котором она бежала, и Лира поняла, что никогда в жизни не чувствовала ничего подобного.

Она родила Мию одна. На транзитном корабле, где-то между Кеплер-9 и Внешним рукавом, в каюте, которая была меньше шкафа. Роды были тяжёлые — смешанная физиология, которую ни один врач на борту не понимал. Корабельный медик, старый, пьющий человек по фамилии Грау, принимал ребёнка с трясущимися руками и потом сказал: «Девочка, я не знаю, что это за ребёнок, но она живучая. Она дралась за каждый вдох».

Мия дралась за каждый вдох.

Как и Лира.

И теперь кто-то хотел превратить эту живучую, смеющуюся, бесстрашную девочку в лабораторный образец.

Нет.

Нет, нет, нет.

Лира села. Вытащила из-под кровати коммуникатор. Открыла навигационные карты.

Привычка: когда мир рушился, Лира Тарсен считала. Расстояния, координаты, варианты. Мозг инженера — тот, который академия вбила в неё намертво, — работал лучше всего в кризисе.

Вариант первый: согласиться на предложение Кайрана. Фиктивный брак. Статус для Мии. Защита Дома Совар.

Плюсы: юридическая неприкосновенность. Военная защита. Ресурсы. Политическое прикрытие.

Минусы: зависимость от человека, которому она не доверяет. Жизнь в мире, который её ненавидит. Постоянная публичность. Риск, что в любой момент он решит, что ему выгоднее сдать их, чем защищать. И — самое страшное — близость. Физическая, ежедневная близость с мужчиной, от которого она до сих пор не могла дышать.

Вариант второй: бежать. Каким-то образом обойти блокаду, покинуть станцию, уйти дальше — за Внешний рукав, в незаселённые системы, туда, где Империя не дотягивается.

Плюсы: свобода. Независимость.

Минусы: практически невозможно. Пять крейсеров вокруг станции. Заблокированная связь. Никаких союзников. И даже если получится — сколько продержится? Год? Два? С генетическим скринингом, который расширяется на все приграничные территории, рано или поздно их достанут. А она будет одна. Без ресурсов. Без защиты.

Мия.

Ей нужно думать о Мие. Не о себе. Не о своей гордости, не о своей боли, не о своём страхе. О Мие.

Что лучше для Мии?

Лира закрыла глаза.

Мне двадцать восемь лет. Я инженер. Я умею чинить двигатели, взламывать замки, выживать на минимуме ресурсов и прятаться от целой Империи. Но я не могу в одиночку защитить дочь от системы, которая решила её забрать.

Мне нужна помощь.

И единственный человек, который может помочь, — тот, от кого я бежала пять лет.

Ирония была такой горькой, что хотелось смеяться.

Лира не засмеялась.

Она встала, подошла к Мие, поправила одеяло. Мия шевельнулась, пробормотала что-то про боевого кота и затихла.

— Я сделаю всё, чтобы тебя защитить, — прошептала Лира. — Даже если для этого придётся снова войти в ад.

Она легла. Закрыла глаза.

Сон не пришёл.

Утро.

Шесть тридцать — вентиляция третьего яруса кашлянула и перезапустилась. Привычный грохот. Мия не проснулась — она привыкла.

Лира уже была одета. Она сидела за столом и пила кофе — горький, станционный, отвратительный — и ждала, когда сможет дышать ровно.

В семь ноль пять постучали.

Не в дверь — в коммуникатор. Текстовое сообщение, без идентификатора отправителя:

«Жду до восьми. Отсек 17».

Коротко. Без имени. Без «пожалуйста». Утренний Кайран, видимо, был менее сентиментальным, чем вечерний.

Лира посмотрела на сообщение. Посмотрела на Мию, которая начинала ворочаться.

Потом набрала ответ:

«Приду. Но у меня будут условия».

Ответ пришёл через четыре секунды:

«Приходи».

Тома забрала Мию в восемь.

Лира шла по коридорам, и с каждым шагом внутри неё что-то затвердевало — не камень, скорее сталь. Та самая сталь, которой так гордился его дом. Что ж. Если ей придётся войти в их мир — она войдёт вооружённой.

Нериа Сольт ждала у отсека 17 — как и вчера, невозмутимая, стриженая, с планшетом.

— Доброе утро, — сказала Нериа.

— Спорно, — ответила Лира.

Нериа почти улыбнулась. Почти.

Дверь открылась.

Он уже стоял — не сидел, стоял у обзорного экрана, спиной ко входу. Та же поза, что вчера: руки за спиной, прямая спина, неподвижность статуи. Но Лира заметила деталь, которую вчера не видела: под левым глазом — тень. Тёмная, глубокая. Он не спал.